Последняя клятва рода Велемира. Книга 1. Мир до бури

Неподалеку, но отдельно, стоял терем Директора — не самый большой, но самый строгий: без лишней резьбы, с гладкими бревнами и низкой крышей, будто прижатой к земле, чтобы не дразнить небо. Внутри все было просто: массивный стол, полки с книгами, окно, выходящее во внутренний двор, и на стене — карта звездного неба, выжженная на дереве, где были отмечены не только созвездия, но и места, где когда-то вспыхивали магические бури. Кабинет его был не для зрелищ и не для пущей важности. На столе была единственная личная вещь: старая фотография, где он еще молод, стоит рядом с женщиной в плаще мага. Да только повернута она лицевой стороной к стене, и никто не решается спросить, кто такая.

Рядом с директорским теремом находился дом травницы, по виду похожий на обычный крестьянский сруб, но с хитро устроенными полками и ящиками, где травы хранились не просто по названиям, а по стихиям и времени сбора. Здесь же была небольшая лечебница: несколько коек, печь, которая грела не только воздух, но и камни, лежащие в нишах, и стол для настоек. Травница Матрена не только лечила раны, но и учила различать, где боль от удара, а где от чужой магии, и как снимать то и другое.

За теремами, на открытом месте, раскинулись тренировочные поля: одно для отработки боевых искусств, с деревянными чучелами, окованными железом, и дорожками, выложенными камнями разной твердости, чтобы нога чувствовала разницу между землей и камнем; другое для магических дуэлей, огороженное невысоким частоколом с вплетенными в него железными нитями, которые гасили слишком сильные всплески и не давали удару уйти в сторону, поразив случайного прохожего. Третье поле было отведено под работу со стихиями в связке: тут ставили мишени из разных материалов — дерева, камня, ткани, — и задача состояла в том, чтобы поразить цель, используя не одну стихию, а их сочетание: ветер и воду, бурю и землю, и так далее.

Отдельным строением, соприкасаясь с территорией школы, но сохраняя свою обособленность, стояла церковь с монастырским двором. Ее стены были сложены из того же камня, что и забор, а крыша покрыта темной черепицей, почти сливающейся с небом. Во дворе жили маги-сироты, оставшиеся без рода, но не без будущего: их учили не только молитвам и труду, но и основам магии, которая не разрушала, а защищала. Они помогали по хозяйству, ухаживали за садом, собирали травы, и в этом видели свой долг и свою силу. Церковь была местом не только молитвы, но и памяти: в ней хранились списки тех, кто ушел, и записи о великих делах, чтобы никто не забывал, какой ценой держится равновесие.

Среди прочих нужных помещений были: кузница, где ковали не только оружие, но и магические инструменты — кольца, перстни, жезлы из особых сплавов; кладовая для ингредиентов, с тяжелыми дверями и железными решетками, где каждый ящик был подписан не только словом, но и знаком, чтобы даже неграмотный мог понять, где хранится опасное, а где обычное; амбар для зерна и круп, который использовали не только для еды, но и для обрядов: из муки делали обереги, а зерно служило мерой для замеров силы — сколько горстей мог удержать ученик, не рассыпав, столько и считалось его «весом» в магии; баня, куда ходили не просто мыться, а сбрасывать лишнюю силу и усталость: пар здесь был устроен так, чтобы вытягивать не только грязь, но и остатки чужих чар, прилипших за день.

Каждое помещение имело свою смысловую нагрузку: не просто место для дела, а часть большого узора, где труд, знание, защита и память были сплетены воедино. Московская школа магии держалась не на одной силе, а на множестве малых опор, и именно поэтому казалась нерушимой.

Ратибор уже собрался уходить, когда увидел трепетное порхание отблеска свечи из узких щелей библиотеки и сосредоточенно направился туда. Радомира сидела у дальней стены, погруженная в свитки летописей, словно сама тишина обняла ее и не хотела отпускать. Она пропустила закат, восход первой звезды и темный плащ ночи, опустившийся на землю. Вокруг нее витал ореол покоя, такой густой и плотный, что казался почти вещественным, будто невидимый щит, сотканный из слов и знаний. В голове Ратибора родилась мысль, что это именно тот покой и тишина, которые ищет Богатырь, утомленный ревем битвы, лязгом стали и криками боли. Но эта мысль, мгновенно появившаяся, также мгновенно отмелась. Было непривычно, здесь даже дыхание звучало слишком громко.

Шум выдернул Радомиру из мира древних строк. Она вскинула голову, и ее взгляд уперся в могучую фигуру богатыря, нависавшего над ней, словно скала, готовая обрушиться. В ее глазах мелькнуло удивление, смешанное с беспокойством. Взгляд скользнул по песочным часам на столе, и беспокойство сменилось обреченностью. Тяжело вздохнув, словно сбрасывая с плеч невидимую тяжесть, она закатала мантию и смиренно протянула руку, демонстрируя рунические отсечки нарушения режима. Шкала школьной дисциплины была почти заполнена — каждая черточка кричала о позднем часе, о нарушении устава, о дерзости сидеть здесь, когда все остальные давно разошлись по светлицам.

Ратибор едва скользнул взглядом по ее руке. Мысленно он усмехнулся: в его мире, где мерилом проступка была пролитая кровь и сломанные клятвы, самым страшным нарушением в этой Школе считалось сидеть допоздна в библиотеке. Это казалось почти смешным.

— Я провожу, — бросил он коротко, голосом, в котором не было ни тепла, ни угрозы, только железная уверенность, не терпящая возражений.

Он шагнул ближе и, не спрашивая, потянулся к стопке тяжелых фолиантов, громоздившихся на краю стола.

— Не надо, — остановила его Рада, прикрывая книги ладонью, будто защищая их от грубой силы. — Негоже Богатырю книги носить. Ваши руки созданы для меча, а не для пергамента.

Ратибор замер, чуть склонив голову, и в его тяжелом взгляде мелькнуло что-то похожее на усмешку, не над ней, а над самим собой. Он ничего не ответил, но книг не отпустил, только перехватил их чуть деликатнее. В тишине они разложили книги и пергаменты по местам, и двинулись по темному коридору главного терема.

Ратибор хотел по привычке пойти впереди, но путь был гладок и широк, поэтому он пошел вровень с ней, быстро поймав ее спокойный и понятный ритм шага. Рада шла ровно, кутаясь в плащ, и время от времени бросала на него прямые короткие взгляды. После того, как она спросила, удобны ли им их покои, и получила положительный ответ, тишина снова опустилась между ними. Молчание давило, но в нем было что-то правильное, почти обережное. Наконец, когда коридор вывел их к узкой лестнице, ведущей к светлице, Рада все-таки решилась снова начать разговор:

— Не скучно ли привыкшим к просторам полей и высоте лесом богатырям в тесноте наших палат?

— Долг не выбирает место. Река ведь не жалуется, что в ущелье теснится, течет да силу копит. Так и мы: здесь стоим, чтобы потом шире шагнуть.

Радомире понравился ответ Богатыря, она согласно кивнула, но больше не пыталась нарушить молчание, мысленно завидуя способности Златы превращать любой разговор в звонкий, легкий, быстрый, струящийся ручеек, без усилий огибающий все пороги. Сама же она, казалось, бросала камни, и они с тихим плеском опускались на дно, лишь поднимая ил и в забвении становились частью дна. Остаток пути прошел в задумчивом смятении. Ратибор тоже безмолвствовал, полагая, что тишина бывает самым громким разговором. Он казался суровым, но суровость эта была не против Рады, а против всего, что могло нарушить хрупкий порядок ночи.

— Доброй ночи, — пожелал Ратибор Раде у дверей ее светлицы, и хоть ни капли не сомневался в знатном происхождении мага, княжеского титула не добавил. — Ночь сегодня тихая, сон не нарушит.

— Одиночество — тяжелый доспех, а тишина — верный страж… — чуть слышно прошептала на прощанье Рада и скрылась за дверью.

Глаза Ратибора удивленно вспыхнули, еще ни один маг на его веку не цитировал «Скрижаль богатырской правды», ту самую книгу, что в богатырских теремах от юности до седины листали, словно молитву. В груди что-то дрогнуло: не то гордость, не то тихое изумление, будто услышал родной голос в чужой, шумной стороне. Ратибор постоял мгновение, слушая, как щелкает замок, потом молча развернулся и стремительно пошел прочь.

А в башне астронома часы начали отбивать полночь. Двенадцать ударов прокатились по школе, как тихий гром, и последний гулким эхом возвестил о том, что невозвратно ушел сегодняшний день и наступил новый.

Глава 3. Маги

— …И погрузилась земля во мрак. Не тот мрак, что приходит с закатом и уходит с рассветом, а горький, липкий, въедающийся в кости, — вещал молодой учитель, но голос его дрогнул, он сжал пальцами пергамент, будто искал в нем опору, и на миг замер, собираясь с духом.

Звали этого учителя Берест Степланович, был он степной книжник из Тмутаракани, собиратель пограничных историй. Среднего роста, смуглый, с внимательными глазами и привычкой говорить тихо, будто боялся спугнуть слово. Одевался просто, но на груди всегда носил кожаный футляр с тонкими листами пергамента, исписанными на нескольких языках. Он собирал истории по степям и городам, записывал сказания, клятвы, песни воинов. Со временем понял, что память легко становится оружием: ее можно исказить, спрятать, продать. И придя в школу, хотел научить учеников слышать разные голоса прошлого и отличать правду от красивых слов.

Он был третьим после ухода Новгородского летописца-архивиста, который хоть и был великим историком, но под конец совсем перестал выходить к ученикам, запершись в своей светелке со старыми фолиантами, и даже перестал есть. Почуяв неладное, учителя сопроводили на пенсию и отправили в Новгород с почестями и караваном из телег, просевшими под тяжестью свитков и книг, а также медных держателей для пергаментов и чернильниц из темного камня и прочего скраба.

После него пришел Пермский сказитель, учитель «лесной памяти», седой, с тихим голосом и привычкой начинать рассказ с паузы, будто прислушиваясь к лесу, и гладить меховую накидку из выдры, не для тепла, а чтобы «заземлять» магию. Затем был Владимирский наставник из дружинной среды, носивший простую льняную рубаху и рассказывавший о памяти павших, как оружии, которое не дает забыть, ради чего стояли насмерть. В школе он преподавал «Уроки рубежей», объясняя почему одни города выстояли, а другие пали, как клятва связывает людей сильнее стали, и как одна ошибка может стоить целого похода.

Но в речах того и другого явно слышалась тягость к корням, к истокам и к своим князьям. Что огорчало действующий княжеский род, который жаждал вершить историю заново, будто ему одному дано переписывать судьбу. И потому летели как стрелы доносы, а следом приезжала знать, и учителей историков, излишне крепко державшихся за корни, тихо заменяли, чтобы не мешали новому порядку.

Берест знал о происходящем под крыльцом терема, поэтому и начинал учение не с громких битв, а с истории неоспоримой, с правды, которая старше любого рода и крепче любой клятвы, давно рассказанная и пересказанная на все лады. Маги слушали ее в детстве как сказку, в церкви как откровение, в школе на занятиях магии и теперь на истории, как обязательный составляющий их жизни. Взгляд Береста скользил по лицам учеников — скучающим, нетерпеливым, а где-то и насмешливым, — и от этого становилось только труднее. Учитель на секунду прикрыл глаза, будто увидел перед собой не стены школы, а те далекие степи, затянутые пеплом, чуть приподнял подбородок и, наконец, обрел ритм, и слова полились свободнее:

— Солнце скрылось за дымом пожаров — не от одной битвы, не от одного разоренного села, а от сотен, тысяч огней, что вспыхивали по всем пределам, будто сама земля стонала и горела…

История появления магов на земле на самом деле была проста и поэтична одновременно. Люди (миряне) действительно от холода и голода много враждовали и старательно уменьшали свою численность. Пока на землю не явился маг, с силой, какой свет ранее не видывал. И имя его было Стихомир Вседар. И пошел он по выжженным землям, и там, где ступала его нога, трава поднималась снова, а дым рассеивался, где бушевал огонь проливался дождь, где от холода трескалась земля, выходило солнце, где ветер рвал на части, он напевал древний мотив, и ветер становился дыханием, а не ураганом. Не пресекал Стихомир Вседар стихии силой, а удерживал в равновесии: огонь гасил водой ровно настолько, чтобы не сжечь, землю поднимал, чтобы сдержать ветер, а ветер направлял, чтобы разогнать ядовитый пар. Его сила была в балансе, не в мощи.

Ходил он по земле долго, и не один, а с Богатырем Мечибором, силы нечеловеческой и сердцем огромным, потому что даже великий маг должен отдыхать и силы подпитывать, а Богатырь покой его сторожить. Да и они состарились. Стали покидать силы Стихомира, и тогда решил поделить он свой дар на части. Одну часть отдал детям своим и направил их на все четыре стороны, чтобы они магию свою развивали и мир людям несли. И дабы баланс сохранить выбрал из мирян самого достойного, Ярополка Мудрого, наделил всеми четырьмя стихиями и дал наказ: не забывать равновесие хранить и государству верную службу нести. Богатырь Мечибор зваться стал Воеводой, основал Мечиборов Град, чтобы Богатырей тренировать и Магов на земле охранять.

Заряна Корнедержица, младшая дочь Стихомира вобрала в себя магию Земли. В сказаниях она сажала обережные деревья у границ земель: ее прикосновение пробуждало спящие семена, а слова, сказанные над землей, заставляли почву становиться крепче, будто она знала, где нужно удержать, чтобы не рухнул склон. Говорили, что она умела «слушать землю» и чувствовала шаги врага задолго до того, как тот появлялся на горизонте. Оберегал ее Медведь, не грубой силой, а надежной опорой, способный стоять твердо и защищать то, что растет на земле, и Корневой барсук, способный укрепить и «подтянуть» корни деревьев, дабы защитить склоны и закрыть трещины.

Сын Ветрогон стал владеющим ветром не по имени только, но и по сути. Умел он слышать, как ветер шепчет о грядущих бурях, и мог направить его, чтобы сбить стрелы на лету или унести вражеские крики прочь, не потревожив спящие села. В легендах он часто появляется как «связывающий узлом бурю», спаситель, укрощающий смерч и сохраняющий деревни. Но так и не нашедший покоя и пристанища душе своей, потому как и запутается ветер в ветвях красивого дерева, да и вырвет его с корнем, коль на волю запросится. Оберегал его Сокол, что взмахом крыла поднять вихрь или погасить бурю может, и Парусный змей, что «тянет» за собой воздушные потоки и приносит перемены, когда старые пути больше не служат.

Дочь, Надария Глубоководная, получила магию воды. И по преданиям умела слышать голоса рек и понимала, когда вода хочет говорить. По ряби на поверхности, по тому, как пена ложится на камни, она узнавала, где беда и куда нужно спешить. И следовали за ней Речная выдра-хранительница, которая «держит» течение, и Озерный лебедь, который пением может либо шторм успокоить, либо на спрятанную опасность указать. Говорят, однажды река взбесилась не по сезону, вода поднялась в одну ночь, будто сама стихия решила стереть с берега людские следы, и молодой юноша сорвался с кручи, пытаясь удержать коня, и ушел под темную воду, где даже солнечный свет не держится. Бросилась она следом, не думая о себе, и вытащила его, когда силы уже почти оставили обоих. Юношу звали Тихон Морской. После этого пошли они одной дорогой, собирая знания, как путник собирает хлеб в долгий путь, и основали вместе Школу.

И досталась магия огня старшему сыну — Радосвету Златогривому. И говорили, что способен «разжечь рассвет», когда над землями нависнет вечная стужа. В час нужды он ударил мечом о камень, и оттуда вырвалось пламя, не обжигающее, а согревающее: оно шло за ним, как живое солнце, и враги бежали, потому что не могли вынести этого света. Выбрал он двух помощников оберегателей. Жар-птицу, перо которой, по преданию, Радосвет носил в рукояти меча (оно не горело, но всегда оставалось теплым, будто в нем хранился первый луч дня), и Жар-коня, скакуна, чьи копыта высекают огонь на камнях, а грива как языки пламени. И служить должны были они до тех пор, пока согревал род замерших и слепнущих во мгле. И пошел Радосвет за Солнцем, и где луч последний раз коснулся земли основал он школу и назвал ее в честь сына, Велемиром.

Преданные в начале одной цели потомки великих магов из рода в род теряли силу, но обретали стремление к власти, подрывающее равновесие и природный баланс. Род Ярополков тоже креп. Ярополк Мудрый не искал славы в битвах, а строил силу в тишине. Он опирался на совет старейшин, слушал голоса родов и ставил мир выше личной славы. При нем на землях Государства Великого не звенели мечи без нужды: споры решались на вече, клятвы скреплялись на камнях, а границы держались не на крови, а на памяти. За ним пришел Ярополк Твердослов, человек, чье слово было крепче железа. Он не любил долгих речей, но если давал обещание, то держал его даже ценой собственной жизни. Следом поднялся Ярополк Дальновидный, он смотрел дальше рубежей своего края, строил мосты, прокладывал тропы, заключал брачные союзы и собирал летописи, чтобы никто не мог сказать: «Этого не было».

Но последним стал Ярополк Великий — и слово «великий» в его случае звучало уже не как похвала, а как предупреждение. В юности он слушал старейшин и будто шел по стопам предков, но чем больше власти он брал, тем сильнее ему казалось, что мир — это не узор из множества нитей, а полотно, которое должен держать один человек. Решил он править единолично, объясняя это необходимостью быстрых решений. А затем пришел день, когда он взялся за меч и нарушил тот самый баланс, который строили его предки. Захотел он власти Вседержавной, чтобы все князья подчинялись ему, и стал он захватывать территории, а тех, кто отказывался служить, лишал магии своим даром. Ибо Маг Мира мог не только поглощать всю магии, но и влиять на сознание людей, меняя и затуманивая его. Старейшины хранили молчание, знали: род, забывший о связи силы, обречен однажды рухнуть под тяжестью собственной гордыни. Так и произошло в Ночь Пылающих Рун, когда восставшие князья, объединив силу стихий, свергли Ярополка, жестоко расправились с ним и его родом, тем самым разрубив нить жизни веков. И перестал дышать древнейший род и ветер разнес пепел корней его.

— Тебе не кажется странным, — прошептала Злата, обращаясь к подруге, при этом старательно слюнявя тонкую палочку и нанося ей прозрачные рунические символы на ногти, — что нас с первых уроков учат гармонии и миру, а потом оказывается, что магия — это еще и кровь, битвы, предательства и агония силы…

— Меня удивляет другое, — прошептала Рада, отвлекаясь от записей на пергаменте. — Как ученица, у которой каждое слово учителя вылетает из ушей быстрее, чем дым из трубы, умудряется держать испытания на славу с похвалой?

Злата тряхнула волосами, чтобы не лезли на глаза и сменила руку:

— Я не теряю слова, я их… процеживаю сквозь решето, — важно заявила она, высунув кончик языка от напряжения. — Из десяти фраз я выбираю одну, которая все объясняет. Если уловить, как учитель дышит между фразами, сразу понятно, что для него важно, а что он просто повторяет по привычке.

— Чушь все это, и ты сама это знаешь, — Рада перевела взгляд на занятие подруги. — Что это за руны, они в согласии с Уставом?

Рада наконец заметила манипуляции магини и по привычному обыкновению встревожилась.

— Разумеется, как может быть иначе, — подмигнула Злата. — Хочешь и тебе что-нибудь напишу, например, имена богатырей?

— Нет! — резко вскрикнула Рада, убирая руки.

Ее окрик вышел чуть громче дозволенного, и учитель резко зашикал в их сторону, будто хотел одним звуком накрыть сразу весь шум, но вышло неловко, с надрывом. В тишине, которая повисла после этого, его шиканье прозвучало даже не строго, а… растерянно.

Злата быстро спрятала руки за спину, распахнула свои васильковые глаза — так широко, что в них, казалось, отразилась вся история магов, — и тут же подарила учителю улыбку полную искреннего сожаления, что нарушила его важный сказ.

— Прошу прощения, учитель, — проговорила она тихо, но звонко, так, что услышали даже лики предков на стенах.

Берест Степланович моргнул, стушевался по-настоящему, до красноты, до неловкого движения плеч, будто пытался спрятаться в собственном кафтане. Потом, не подыскивая слов, резко отвернулся от нарушительницы порядка и, глядя теперь в противоположный угол аудитории, куда-то поверх голов, снова начал вещать, но голос уже звучал торопливо, будто учитель боялся, что если сделает паузу, то стыд снова накроет его с головой.

— Прекрати, — одернула Рада подругу.

Но Злата лишь пожала плечами. Убедившись, что учитель старательно смотрит в противоположный ей угол, она подула на ногти, и они озарились мягким, переливчатым светом, будто в каждый ноготь вложили по крошечному закату. Цвета закружились, смешиваясь как краски в воде: алый стал янтарным, янтарный — медовым, а потом вдруг рассыпался синими искрами, похожими на отблески ночного неба в тихой воде.

— Что это такое? — восхищенно спросила Рада.

— Это память, — гордо сказала Злата, счастливая, что магия удалась как задумано. — Каждая руна как строчка из песни старой летописи. Я их не придумываю, я их вспоминаю. А когда дую, песня просыпается.

Она провела пальцем по воздуху, и над ногтями на миг вспыхнули крошечные силуэты птиц, будто стайка огненных ласточек взметнулась и тут же растаяла.

— Видишь? — тихо сказала Злата. — Они не причиняют вреда. Просто напоминают, что даже в самой строгой школе есть место чему-то живому.

Рада медленно кивнула, пытаясь скрыть волнение, но восхищение победило.

— А если кто-то увидит? — все также шепотом спросила она.

— Тогда скажу, что это просто лак с пыльцой светлячков, — невозмутимо ответила Злата и подмигнула. Она снова подула, на этот раз совсем легонько, будто отгоняла случайную пылинку. Свет погас, и ногти стали обычными: чуть блестящими, спокойного медового оттенка. Только в глубине цвета еще на мгновение мелькнул огонек, то ли отблеск пламени, то ли воспоминание о нем. — Пусть думают, что я люблю светящихся насекомых.

Рада лишь покачала головой, отвернулась и посмотрела в окно. В другой день она бы непременно настояла на том, чтобы стереть руны, но сегодня ее мысли были заняты другим. И дело было ни в скучном монотонном повествовании, ни в щебетании Златы. Как ни старалась она вникнуть в суть урока, мысли ее, как выпорхнувшая из ногтевых рун стайка, кружились по аудитории и уносились далеко за пределы терема на школьный двор, где на утоптанной площадке проводили первую тренировку богатыри. Утренний туман еще не до конца рассеялся, и фигуры внизу казались чуть размытыми, словно нарисованными на сырой глине. Но одну фигуру она различила мгновенно. Ратный Ратибор не выделялся ростом или броней, но в нем была такая собранность, будто весь двор кружился вокруг него, а он оставался точкой опоры.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Московская Школа магии «Чертог Велемира», получила свое название в честь сына Радосвета Златогривого, первого огненного мага.

2

Термины «недомаги» и «магини» носят снисходительный, бытовой характер: так неформально обозначают учеников магических школ, не завершивших три полных цикла обучения и не создавших собственного ритуала. В официальной речи не употребляются.

3

Главная твердыня богатырей, расположенная на высоком берегу Волги, возведенная первым Богатырем Мечибором.

4

Волоты — в славянских преданиях это древний народ исполинского роста, часто описываемый как предшественник или прародитель богатырей.

5

Действующий Воевода, ведающий Мечиборовым Градом.

6

Чаростраж — тот, кто стоит на страже, пока маг творит чары; выполняет только защитную функцию.