
Полная версия:
Зилотас
Заканчиваются...
Я закрыл её и убрал в передний карман брюк.
Мы молча прошли несколько длинных коридоров с высокими потолками, расписанными сюжетами из Нового и Ветхого заветов. На стенах гордо красовались портреты предыдущих настоятелей, судей и других важных для церкви людей, образы которых были точно такие же, как на старых иконах. Создавалось ложное впечатление, будто все они причислены к лику святых. Яркий белый свет ламп под потолком ложился на стены без единой тени, из-за чего образы святых выглядели мертвецки-бледными, как...
Чёрт...
Я с сожалением вспомнил о своём плаще. В попытке унять дрожь от пробежавшего по коже холода, я сложил руки перед собой и сильно прижал к груди. Давид же был невозмутим. Его фигура выглядела очень органично в этом просторном, но давящем пространстве монументальных церковных стен.
Кабинет иерея центрального храма выглядел не так величественно, как ведущие к нему коридоры, и образов «святых» в нём практически не было, однако нельзя было усомниться в том, что хозяин этого просторного помещения далеко не последний в церкви человек. Из сюжетов святого писания в нём была так называемая «Тайная вечеря» — картина с изображением Спасителя в окружении своих учеников на их последнем ужине, расположенная над массивным письменным столом. Это был, пожалуй, самый известный сюжет, который знали даже непосвящённые в веру люди. Единственным источником света в помещении была небольшая лампа на столе, тускло освещавшая три предмета, которые я никак не ожидал увидеть, даже учитывая предложение Давида выпить: стакан с длинной ложечкой для смешивания коктейлей, бутылку водки и графин, в котором, судя по всему, был томатный сок.
Здесь было почти уютно. Темнота не пугала, как яркость храмовых коридоров. А тусклый свет лампы даже согревал. Частичная обшивка стен широкими панелями из тёмного дерева напомнила о моей собственной квартире. Не хватало только музыкального проигрывателя и...
— Прошу, садись.
Сука...
Давид указал на небольшой диван, стоявший у противоположной от окна стены, сам же он направился к столу. Над диваном была ещё одна картина — мужчина, сидящий перед камнем, сложил руки в молитве и смотрел на небо. А со лба его стекала кровь. Невольно вырвалось:
— Если Ты хочешь, пронеси эту чашу мимо Меня…
— Но пусть всё будет не по моей воле, а по Твоей.
Давид закончил фразу — его голос сопровождал всплеск жидкостей и стук ложечки о стенки стакана. Я неотрывно смотрел на картину, и почему-то мне сделалось тяжело, будто сдавило что-то в груди. Мне хорошо было известно содержание всех книг, в которых описаны сюжеты о Спасителе и Его учениках, но их знание не свидетельствовало о том, что я верил в их подлинность. Впервые мне показалось, что изображённый на картине и процитированный мной и Давидом сюжет, словно бы ожил. Диссонанс, который постоянным хаосом царил в голове, стал острее. Жёстче. Страшнее...
Как мог Творец, Создатель неба и земли, каждой живущей твари, в которую вдохнул жизнь по своей безграничной любви… Как мог Он прийти в мир, созданный Его всемогущей дланью, и быть убитым? Как мог Он так спокойно ждать поругательства, унижения? Смерти, в конце концов? Мои размышления вновь прервал служитель, размешавший для меня водку и томатный сок. Однако чувство сдавленности в груди никуда не делось, наоборот — стало возрастать. Он подошёл со стаканом в руке и вновь указал на диван.
— Меня радует, что мы можем говорить с тобой на одном языке, — удовлетворенно сказал Давид, протягивая коктейль, если это можно было так назвать. Дрожащими пальцами я взялся за края стакана и посмотрел на мужчину, как мне показалось, слишком смущённо. За его спиной, справа от стола, я заметил подоконник, который больше походил на ещё одно сидячее место. Высокое окно, почти достававшее до потолка, открывало пленительный вид на храмовый сад, который я так и не рассмотрел. Мне не хотелось сидеть на том диване, поэтому я направился к окну.
— Ты ошибаешься, отче.
Голос дрогнул. Я устроился на подоконнике. Давид никак это не прокомментировал, просто сел на край стола напротив меня. Я усмехнулся, сделал глоток, облизал верхнюю губу, задевая языком рану. Чуть поморщился, но наслаждения от вкуса не потерял. Мне резко вспомнилось, как Мариама любила, когда после каждого глотка я слизывал остатки коктейля с верхней губы, но ещё больше она любила слизывать их самостоятельно. Она не любила «Кровавую Мэри» — горькую, солёную, пикантную, но почему-то на моих губах её вкус казался ей другим. Моё смущение усилилось от такого откровенного воспоминания, и Давид заметил это — на его лице, освещённом в этот раз серебристым светом луны, вновь появилась эта грёбаная улыбка.
— Я хотел поговорить с тобой о вере, Филипп, но вижу, что твои мысли сейчас заняты другим.
Я вопросительно посмотрел на служителя, хоть и догадывался, что он считывает меня как открытую книгу.
— Впрочем, можно совместить эти темы, ибо они обе для тебя важны. Скажи, почему Мариама, девушка столь чудесная, любившая всякое дыхание, славящее Творца и Спасителя нашего, впустила в своё сердце тебя, Филипп?
Сукин ты сын...
Нужно ли мне было знать, почему девушка, сердце которой было занято Творцом, нашла в нём место и для меня? Мне было радостно видеть, чувствовать, слышать её так, как не умели другие, как она позволяла только мне. Я не мог просить её о большем. И нисколько не огорчался тем, что больше меня она любила Того, Кто был невидим и непознаваем для меня. Я просто смирился с этим.
— Моё дыхание славит Творца, Давид?
Служитель слегка наклонил голову в неопределённом жесте — что-то между «безусловно» и «а сам как думаешь?».
— Мне нравится ход твоих мыслей, но попробуй сузить область возможных причин.
— Тогда озвучь их мне, чтобы я не терялся в догадках.
— Ты когда-нибудь нуждался в чём-то настолько сильно, что всё остальное меркло и теряло свою ценность?
Блять, что за вопросы...
— Нет, нужды никогда не испытывал. И ценности материальному не придавал. Так был научен, да и это единственное, с чем я, повзрослев, не спорил.
— А что насчёт тебя самого?
— Если ты о жизни говоришь, то вспомни, что твой босс лично подписал разрешение на мою казнь.
— Ты лукавишь, Филипп.
— Тогда сам скажи мне, если считаешь себя прозорливым.
— Ты ценил свою жизнь, и это истина.
— В ней была Мариама, потому и ценил, и только в этом истина!
Я отвел взгляд от Давида, чтобы тот не почувствовал его остроту. Посмотрел в окно, одним глотком допил всё, что осталось в стакане. Поморщился. Вновь облизал губу. Тяжело вздохнул.
— Давай закончим. Мари правда была чудесной. Я не знаю, как она это делала, но всё, что бы её ни касалось, во всех смыслах этого слова, становилось для меня особенным. Я сам приобрёл важность в своих глазах. Это ты хотел от меня услышать?
— Мне доставляет удовольствие разговор с тобой, Филипп, хотя твои язык и взгляд остры…
Служитель встал и протянул руку, забирая у меня пустой стакан.
— Но знай, что не по своей воле говорю с тобой, а по воле пославшего меня.
Сердце пропустило удар. Мне почудилось, будто высокая, массивная каменная стена в моём сознании дала трещину, через которую просвечивалось… Это был не свет, но озарение, с которым я не был готов столкнуться, потому что иначе оно сожгло бы меня изнутри. Оно было холодным, как свет фонаря у храмовой беседки и луны за окном — светил, которые делали Давида похожим на призрака, а крест на его груди озаряли таким блеском, каким не блестит самое настоящее серебро. И оно пугало. В тот момент меня пугало слишком многое.
— О чём ты?
Не по воле ведь Отца ты говоришь?
Давид не спеша налил сока, добавил водки, перемешал длинной ложечкой. Постучав о край стакана и стряхнув остатки жидкости, он поставил её в графин, протянул мне новую порцию скромной «Кровавой Мэри». Ответил, игнорируя вопрос:
— Ты потерял ценность всего, и себя в том числе, но в чём она заключалась?
— С появлением в моей жизни Мари я будто заключил сам с собой негласный договор — быть рядом и беречь всё, что имеет для неё хоть какой-нибудь смысл.
— В чём она видела свой смысл, Филипп?
— В служении.
— И только?
— В служении он был единственно верным.
— Ты прав, но одними только молитвами и работой в церкви душа сыта не будет. Человек насыщает душу из сокровища своего сердца, и если сердце пустует, бьётся лишь формально, то и в жертву Творцу и Спасителю нашему такому человеку принести будет нечего. Ведь душа его пуста, как и сердце.
— В сердце Мари был Творец. Она никого не любила так сильно.
— Верно, ибо это есть первая и важнейшая заповедь, только ей вера не оканчивается, но воплощается во всём своём прекрасном смысле. Крест есть бремя, но бремя это легко, и Мариама несла его, преисполненная радостью, в которую верила.
— Я не понимаю тебя.
— Ты уверен, что в её сердце был только Творец, но вспомни вопрос, который я задал тебе, когда мы пришли сюда.
Всё моё естество противилось тому, чтобы позволить Давиду услышать то, что он так пытался из меня выбить. Грубость церковной охраны показалась мне нежным прикосновением на фоне его улыбки, которая безрезультатно смягчала своей доброжелательностью слова, бьющие в слабые места массивной каменной стены. Через появившиеся трещины стали проникать новые лучи обжигающего озарения. Оно всё больше нагревало пространство вокруг, как бы подготавливая его к моменту, когда стена полностью рухнет и выпустит обличающий жар. Тогда он разорвёт хрупкую оболочку тела и вырвется, сжигая кабинет, храм, лазарет...
И сад.
В попытке хоть как-нибудь притупить разгорячённость, я сделал большой глоток горькой жидкости, но её остатки почему-то стёр рукой. Недолгое молчание прервал служитель:
— Ты хотел уберечь всё, что было ей по сердцу, но не уберёг её саму.
Я резко сжал стакан, чудом не разбив его. Глубокий вдох, сжатые зубы, закрытые глаза и ладонь второй руки, превратившаяся в кулак, помогли не сорваться на крик.
— Скажи, зачем продолжать что-то беречь, если оно потеряло свой смысл? — то ли заинтересованно, то ли риторически спросил Давид. — Защищать честь веры и церкви перед самим собой тебе больше не нужно, ибо нет теперь причины…
Сталь прорезала закрытые веки. Ладонь разжалась, вцепилась в край широкого подоконника...
— Нет сердца, которое хранило бы…
Дно стакана звонко и страшно ударилось о мраморную поверхность. Я вскочил, хватая служителя за ворот одежды, и резко притянул к себе.
— По-твоему, я и сам теперь должен сдохнуть?! Поэтому меня казнят?! Это я виноват в её смерти?!
Тишина. Всего миг.
Передо мной был только взгляд неожиданно янтарных глаз Давида — глубокий, выразительный. Нечеловечески приятный. Этот взгляд остановил меня, даже оглушил…
Тогда я понял всё.
Абсолютно.
Понял, что каменная стена разлетелась вдребезги. Обличающий холодный жар вырвался, и теперь уже нечего было скрывать от служителя. Во мне осталась только честность, голая и напуганная, как и я сам. Стены кабинета потеряли форму, а его содержание потеряло суть, и храм исчез в никуда, и прекрасный сад, ибо не было больше ничего важного, кроме пронзающего тепла смотрящих в меня глаз служителя, в которых сохранилась форма, и в которых теперь была вся суть. Эти глаза были убийственно красивы, но они не убивали, напротив — защищали. И суть в них была красива, но как же она пугала.
Невозможно пугала.
Рука, схватившая Давида, ослабла, и я отшатнулся назад. В голове стало пусто, даже стерильно, словно в больничной палате...
И только освещённый холодом крест возвышался над всей этой белоснежной пустотой. По его основанию бежали вниз струйки крови, сливаясь в лужицы на белом полу. Влажный противный стук раздавался эхом. К горлу подступила тошнота. От креста исходил еле уловимый тёплый древесный аромат ладана и мирры, какой обычно стоит в храме. Я заставил себя вглядеться: изящные длинные ноги были испещрены редкими царапинами, как и тонкие раскинутые на кресте руки. Но больше всего ран, даже не царапин, было на обнажённом животе и груди, очень знакомой, как и всё тело — любимой, женской груди. Я почувствовал, как отяжелела голова, а за ней и всё остальное — будто что-то громоздкое опустилось на плечи. Я резко опустил голову, не сопротивляясь накатившей тяжести. Только пальцам хватило силы впиться в ладони. Голос в голове твердил одно и то же слово, игнорируя честность, застывшую в глазах — голую и напуганную.
Нет, нет, нет, нет…
Кап.
Нет, нет…
Кап.
Нет… нет…
Кап.
Нет.
Очередная капля крови, упавшая с распятия, стала последней каплей моего неверия. Закрыв глаза, медленно, противясь в этот раз тяжести, я поднял голову. Сердце билось слишком тяжело.
Слишком знакомо...
Я открыл глаза, глубоко вдохнул, и новая волна обличающего жара накрыла меня — каждый сантиметр моего тела, каждый орган, каждая вена — всё горело. Металлический запах крови, который я не замечал до этого момента, смешался с уже стоявшим повсюду ароматом церковных благовоний. Дурман вернулся. Желудок выворачивало. Его содержимое вышло наружу, став ещё одной мерзкой лужей на невозможно стерильном полу. Пальцы полезли в рот, пытаясь вытравить всё оставшееся. Я не видел, только чувствовал влажность, которая щипала глаза, растекаясь по лицу.
Темнота.
Снова Давид. Я сидел перед ним на коленях в собственной рвоте. Он схватил меня за подбородок, и в рот полилось что-то тёплое и сладко-горькое на вкус. Я не стал противиться. Сил совершенно не было. Жидкость сама пошла обратно, но рука Давида, зажавшая мне рот, заставила проглотить. Я почувствовал во рту новый вкус — что-то пресное и мягкое. Служитель кричал, но звон в ушах перекрывал его голос. Только блеск янтаря и бешено двигающиеся губы — последнее, что я увидел перед тем, как снова попасть в бесконечно белую комнату.
Крест. Пустой. Никаких следов крови вокруг.
Облегчение?
Страх.
— Что ты ищешь? Её нет здесь.
Страх. Настоящий. Живой. Я обернулся на голос. На её теле, лежавшем в руках сидящего на полу мужчины, не было ни одной царапины. Я устремился к ней. Только чудом я удержался на ногах. Стерев выступивший на лице пот, сел рядом.
Его рука бережно гладила бледное лицо Мари, как когда-то гладил его я.
Мне не хватало смелости поднять взгляд на мужчину, не хватало смелости заговорить с Ним. И прикоснуться к телу, по которому я так долго скучал. Это было нечестно. Я был унижен Тем, Кто дал мне смысл, а потом беспощадно забрал его.
— Зачем Ты так с ней? Она ведь любила Тебя...
— Она и тебя любила, Филипп. Разве только к ней Моя милость волнует тебя?
— Какая разница? Ты был для неё смыслом, и вместо милости Ты просто забрал её жизнь.
— Я скорбел вместе с тобой. Но теперь ты можешь видеть Меня.
— Я не понимаю, что Ты хочешь. На кой хрен Ты меня изводишь, Господи!?
Злость подняла мою голову. Взгляд снова вооружился остриями невидимых лезвий. Но они потонули в глубине янтарных глаз, смотрящих на меня.
Чёрт. На меня. Не на Мари.
— Ты познал Меня, ибо Я есть Любовь. Я видел твою ценность всегда, ибо знаю тебя лучше, чем ты сам. Тебе не нужно умирать, ведь ты был слеп, но в Любви увидел себя, и потому как увидел, должен знать, что милость Моя не ушла, но укрепляет тебя. Ты был слеп, но увидел себя Моим взглядом, и понял, что сердце и душа твои важны, ибо Я вижу их, хотя и не видел ты сам.
— Я не понимаю…
Я не дышал. Слёзы саднили содранную кожу на щеке. Он улыбнулся, опустив взгляд на Мари. Только сейчас я заметил белую ткань на её груди, которая была испачкана кровью. Он взял её руку в свою, и раны на Их ладонях будто стали одной. Мужчина коснулся губами её бледной кожи, и слеза потекла по Его лицу.
Нечестно. Какая во мне могла быть любовь, если она и близко не похожа была на то, что я видел тогда перед собой?
— Ты не вернёшь её к жизни, но сохранишь любовь к ней. Ибо через неё был спасён, ведь не из гордости отдавал себя ей, но из желания познать. Так и через любовь Отца Твоего Небесного спасён был, ибо не из гордости послал Он Сына своего Единородного в умилостивление за грехи твои, но из любви, ибо Он знает дитя своё, и знает, потому что любит.
Рвущиеся наружу слова застряли в горле. Я хотел просить, но как я смел? Она мне не принадлежала. Ни сейчас, ни раньше. Как и я сам, словно пачка сигарет, оставшаяся в сорванном с его хозяина пальто. Ненужная. Неуместная. Но желанная. Мужчина встал, опустив тело Мари. Пробитая насквозь ладонь протянулась ко мне.
Зачем...
Я молча смотрел на неё. Просто смотрел. Он сел рядом. Положил руку мне на плечо. Дрожь пробежала по телу.
— Почему Ты не пронёс эту чашу мимо меня?
— Чтобы ты понял.
— Я же сказал, что не понимаю.
— Понимаешь, просто не хочешь.
— Чем Ты можешь оправдать боль утраты?
— Приобретением.
— Так же Ты отвечаешь людям, что ушли не по своей воле? А тем, кто любит их?!
— Многие покидают жизнь сами, Филипп. Не каждого в этом мире можно спасти.
Я ударил кулаком по белой поверхности пола. И снова на нём появилась кровь.
— Не может человек хотеть этого, Боже!
— Но ты, Мой сын, желал этого.
Снова удар.
Снова кровь...
— Не этого я желал, Ты ведь знаешь!
— Я знаю тебя лучше, чем ты сам. И сердце Моё болело за твою утрату.
Злость уходила из меня, оставляя место осознанию боли в разбитой руке.
— Ты утратил смысл, но не более. Вслушайся в слова, которые Я говорю тебе. Думай о том, что Я говорю о тебе.
Испачканные кровью пальцы вцепились в грудь, будто пытались что-то из неё вырвать. Я посмотрел в янтарные глаза — слёзы стекали с них по губам, украшенным тихой улыбкой.
Для меня. Не для других.
— Твоё дело благо, ибо спасаешь жизни. Но позволь Мне спасти тебя.
— Если бы Ты спасал их…
— Что осталось бы тебе, Филипп?
Рука на плече сжалась. И внутри всё сжалось.
— В мире будешь иметь скорбь, но мужайся…
Я помню, Боже.
— Ты победил мир.
Снова тяжесть. Уже я не слушал проповедей, фарисейских молитв, убеждений, провозглашённых громко, но пусто. Простота, которая не даётся. Лёгкость, ноющая под давлением пробитой ладони. Я хотел оплевать Его, но это давно сделали другие. И сделали незаслуженно.
Делай со мной что хочешь. Но я знаю, что утром всё наконец-то закончится. Я ненавижу Тебя за тот смысл, что Ты положил мне на сердце. И себя за это ненавижу. Ты омерзительно добр ко мне.
Я обнимал её бледное тело. Больше не было ни ладана, ни крови. Только вишня. Потерянная. Мои руки прижимали её к груди слишком сильно. Где-то вдалеке моей памяти я слышал сладкие стоны, которые всегда выбивали из меня силы. Но я продолжал прижимать её, ведь вокруг была тишина. Меня не страш
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

