
Полная версия:
Зилотас

Валерия Л.
Зилотас
-
And all this time you knew
That I would put you through
The darkness at the heart of my love
For you.
Ghost. «Darkness at the Heart of My Love»Никогда не думал, что такое может случиться со мной. Хотя часть меня понимала, что это было вопросом времени.
Надеяться на благосклонность, но не знать её сути? Возжелать её, но не верить в её силу? Отвергать её? Всё это от отчаяния, а оно правдиво, и потому прекрасно. Правдивость — это всегда смирение, а смирение — единственная вещь, которая имеет смысл. Далее остаётся только принять данность как есть. Я был в отчаянии, и потому смирился. Поверил. И не отверг.
Не отверг щедрости, пусть она и была для меня лишь мучительной формальностью. Для служителей эта бессмыслица была равносильна самому служению: приговорённым давали право на последнее желание, под которым, как правило, подразумевалось проведение двух спасительных служебных таинств: исповеди и причастия. Такая практика была установлена для достижения святой и единственно верной цели — спасения человека. Писание гласит, что спасён будет не тот, кто уберёг свою душу, но кто потерял её во имя Спасителя, и потому служением было принято решение убивать тела и отпускать души неугодных.
«Умри же в радости
И с честью душу потеряй!
Спаситель телом все грехи
Твои прощает,
Во Царствии Небесном
Потерянную душу
Принимает. »
Этот гимн знали все служители ещё с первого курса семинарии. Но не знало писание, по которому они жили. Служение всегда определялось делами, а как не всякий человек мог войти в узкие врата, ведущие ко спасению, трудами палачей и самопровозглашенных земных судей спасались приговорённые, которых заставили потерять душу. Живой, идущий ко спасению, немощен, а потому маловерен. Мёртвый же смирен, и кроме души терять ему нечего.
Почти каждый осуждённый соглашался на отпущение грехов и соединение телом и кровью со Спасителем, потому что единственным желанием запуганного перед смертью человека было именно спасение, пусть и не тела, но хотя бы надежды на то, что в Царстве Небесном оно вовсе не понадобится. Я не знал, чего просили те, кто был не согласен с таким выбором. Известно лишь чего хотелось мне самому. А хотелось мне выпить. Смертельно хотелось. Напиться до такой степени, чтобы ни одна молитва не спасла. Чтобы предстать перед Спасителем сразу, безо всякой казни, во всей своей отвратительной красе, в состоянии смирения и алкогольного опьянения. Я лучше знал, как преподнести себя в жертву. Разве для меня мог быть палач лучше, чем я сам? Если бы я согласился принять тело и кровь Спасителя перед тем, как лично встретиться с Ним, то стал бы не лучше тех, кто взял на себя, как они это называли, бремя земного судейства. Фарисейство чистой воды. Лицемером я не слыл, и становиться им на пороге смерти совсем не хотел.
Ни единого раза я не соединялся в религиозном экстазе телом и кровью с Тем, Кто, всего единожды побывав на земле несколько тысяч лет назад, вернулся в невидимый человеческому глазу мир спокойствия и благодати, свалил груз ответственности на тех, кто не умел его нести, и повелел служить тем, кто совершенно не умел служить. В писании сказано, что не возымеет Царства Небесного тот, кто не примет тела, отданного в жертву за людские грехи, и крови, пролитой за ту же цель. Но разве возымели бы эти дары силу, если причащающийся не совершил за свою жизнь ни одного дня служения в добрых делах и смиренной молитве? Выпитая кровь и съеденное тело не наполнили бы моё сердце светом, но сделались бы маской лицемерия на моём лице. Пусть я умру от избытка алкоголя в крови, где-нибудь в грязной подворотне, избитый какими-нибудь обиженными жизнью уродами, но умру честным. И перед Спасителем предстану таковым. Всегда считал, что служитель-лицемер хуже всякого не верующего, но честного человека. Только сам я не был неверующим, но верил я не в Спасителя, а в Творца — в моём понимании эти две ипостаси никак не могли быть чем-то единым. Спасителем я называл Его лишь формально. Несерьёзно. Хотя, может это как раз и было отчаянием. Правдивостью. Смирением.
Я ждал выполнения своего желания, сидя в беседке на территории Центрального Храма Невинной Крови в тот же вечер, когда для меня был вынесен приговор. Поскольку таинства всегда проводились утром, последнее желание каждого согласившегося на них выполняли на следующий день после суда. Но это был не мой случай.
Иронично, что именно в этом храме и проводили казни. В более широких кругах его называли «Кровавой Мэри» — такое прозвище сильно контрастировало с внешним видом самого храма и всей его территории, по крайней мере, до того момента, пока солнце не начнёт уходить за горизонт: цвет — в основном синий разных оттенков, плавно переходящий в белый и наоборот, как единение пространства и сути веры — неба и чистоты. На закате синий цвет, будто сливаясь с самим небом, становился красным. Зрелище непередаваемо жуткое, но символичное для служителей. Закат этот я видел множество раз, но в тот момент мне думалось, что вот-вот я познаю его суть, ибо то было не просто зарево на небе, но вполне конкретный символ завершения, который встал выжженным клеймом на моей ещё не прерванной жизни. Но увидеть последний закат перед казнью мне бы не удалось — когда солнце только-только стало уходить за горизонт, окрашивая небо и храм в цвет «невинной крови», я стоял на коленях в главном судебном зале перед настоятелем, слушая свой приговор. Охранные служители не отличались своей любовью к ближним — задержания производили резко, не утруждая себя в том, чтобы доставить задержанного без ущерба его целостности. Случаи с нанесением травм разной степени тяжести были для них обычным делом, но в тот момент милость Творца, видимо, сошла на меня — и я отделался лишь лёгким испугом. Обух ножа неприятно давил на горло. Рука охранника крепкой хваткой держала меня за волосы, оттягивая назад, чтобы я не смог опустить голову перед настоятелем, пока тот оглашал приговор. Бессмысленно: нож у горла не дал бы мне этого сделать. Тугие кожаные ремни, соединённые тонкой, но крепкой цепью, натирали запястья. Второй служитель держал эту цепь таким образом, что мне пришлось поднять руки над головой. Каждый раз, когда я хоть немного опускал их от усталости, он резко дёргал цепь наверх. Всё это походило на начало крайне неподобающего для стен храма занятия.
Да, это был всего лишь испуг. Лёгкий. Со вкусом железа и соли во рту.
Я старался держать лицо. Но удержать охранников от причинения телесной боли я не мог. Слёзы предательски стекали по щекам, саднили содранную от удара кожу, и, попадая в рот, смешивались с кровью из разбитой губы. Я не решался сплюнуть: одного удара ногой в спину было достаточно, чтобы понять — второй я просто не выдержу. Больнее всего было смотреть на служителей в тёмно-синем, на их лица с надменным взглядом, будто единым для всех, и представлять среди них самого дорогого моему сердцу человека, который когда-то вступил в ряды служения церкви. Которого эта же церковь и погубила. Рядом с этой болью стояла радость оттого, что этого человека не было среди них. Она никак не повлияла бы на вынесенный приговор. И мне совсем не захотелось бы вырваться из рук охраны, превозмогая всю боль, что она принесла бы своим безразличием. Разорвать цепи. Прижать её к себе так же сильно, как в ту ночь, когда я осмелился войти в её сердце, а она не побоялась впустить меня в него...
За то, что её не было в том зале, когда я стоял на коленях и слушал свой приговор, я был благодарен Творцу. И ненавидел себя за это.
Я сидел на перилах каменной беседки, наслаждаясь отсутствием кожаных ремней на затёкших руках. По периметру сада стояли охранные служители, занимавшие свой пост до тех пор, пока я находился на месте. Надзор меня совершенно не устраивал, но лучше так, чем ждать до утра в камере. Это не было жалкой попыткой открыть себе путь к отходу, а потому даже отсутствие охраны не соблазнило бы меня на побег. Я действительно хотел побывать в этом саду — самом большом и наиболее похожем на тот, в котором Спаситель молился, чтобы некая «чаша» миновала его. Но случись всё иначе — не было бы никакого креста, который каждый человек должен смиренно нести, как то делал Спаситель. Обошлось бы и без жертвы, пролитой крови. И не пришлось бы алчущим и жаждущим каждый воскресный день под дурманом ладана вкушать разбавленное водой вино и пресный хлеб.
Не было бы этого всего. Но кто знает, может и лучше бы не стало.
Сад был красив. В нём чувствовалось нечто такое, что заставляло думать, будто ты имеешь причастность ко всему, что когда-то происходило точно в таком же месте, только в другой стране и в другое время. И я чувствовал себя причастным, но как-то слишком нездорово, слишком боязливо. Предвкушение смерти было очень странным, будто даже приятным, словно на рассвете из меня не пустят кровь, а одарят цветами, пожмут руку, выразят искреннюю благодарность за что-нибудь, и отпустят с миром. Именно это пугало меня больше всего. Я чувствовал неправильность всего происходящего. Слишком хорошо на фоне того, как в действительности всё плохо. Будто чёрное, если бы смешалось с белым, не стало бы светлее, а разная плотность сути этих двух цветов отторгала бы их друг от друга, и началась бы бесконечная борьба. И только брызги чёрной и белой красок заполнили бы всё вокруг. Вера придавала символизм смешению синего и белого – неба и сути веры, и не было в этих цветах ни намёка на неправильность. Сменяющий их красный цвет заката был неправильным, страшным, но временным. Лишь как необходимость. В этих цветах видели мир служители. И всё в их мире было правильно и своевременно. Даже во время страшного заката. Я не мог видеть красоты такого мира. Не хотел. В тот вечер, сидя в храмовом саду, зализывая как пёс свои душевные раны, я видел лишь чёрные брызги наступающей ночи. И белые брызги неправильно приятного предвкушения смерти.
После вынесения приговора охрана зачем-то привела меня в прихрамовый лазарет. Приветливая служительница обработала мне содранную кожу на щеке и разбитую губу, иронично заметив, что милость Спасителя уберегла меня от необходимости накладывать швы. Руки всё так же были скованы, из-за чего трогать натёртые запястья она не стала, хотя при желании, думаю, смогла бы. Одарив меня напоследок искренней, как мне показалось, улыбкой, она сложила вместе большой и безымянный пальцы правой руки и прочертила передо мной в воздухе фигуру креста. Я лишь усмехнулся, потому что не знал, как воспринимать данный жест в моём положении — как издёвку, или всё же как настоящее благословение? Выйдя из лазарета, я почувствовал лёгкость, когда ветер обдал прохладой влажную кожу лица и шеи, которую служительница любезно обтёрла от грязи. И как же было приятно не ощущать больше вкуса собственной крови во рту.
Помимо выпивки мне хотелось покурить. Я попросил вернуть пачку сигарет, оставшуюся в моём плаще, который был грубо сорван во время задержания. Я надеялся, что мне принесут хотя бы один стакан томатного сока с водкой, без соли и без прочего. Если бы не разбитая губа, попросил бы классическую «Кровавую Мэри». Этот специфический напиток в сочетании с шоколадным привкусом сигарет, которые я мог бы променять разве что на вишнёвые, оказывал на меня крайне расслабляющий эффект. Такое смешение остроты, спирта, томатного сока и табачного дыма, отдающего противной сладостью, сопровождало меня всякий раз, когда телу требовалось спокойствие. Когда внутри всё разрывалось непонятной пустотой.
Я закрыл глаза, поднял лицо к небу, и как-то очень жалко обнял себя, вцепляясь пальцами в кожу. Громко задышал, пытаясь не сорваться на крик. И не заметил подошедшего человека, который легонько, словно боясь меня доломать, положил руку на моё плечо. Я вздрогнул, открыл глаза и резко, непонимающе посмотрел на него. Служитель в светло-синем облачении с посеребрённым крестом на груди лишь растянул губы в улыбке. В другой руке он держал пачку сигарет.
Моих сигарет.
— Не бойся. Не думаешь ли ты, что тебя погубит курение?
Я не видел этого служителя среди остальных, но его лицо было мне знакомо. В свете стоявшего рядом с беседкой фонаря, отлитого из белого чугуна, светло-синее одеяние становилось ещё светлее, а кожа — будто сама луна спустилась с неба, чтобы осветить тонкие черты на улыбающемся лице. Его крест как-то по-особенному блестел в холодном свете. Я всматривался в это очень знакомое лицо, и от красоты изливающегося на него света мне почудилось, что передо мной стоит совсем не человек. Молодой мужчина с собранными в хвост кудрявыми волосами не убирал улыбки с гладко выбритого лица. Я не мог ответить ему тем же, потому что каждая мышца моего тела была напряжена. Служитель убрал руку с плеча, достал одну сигарету и протянул к моим губам. От такого неожиданного манёвра я одёрнул голову и ударился затылком о каменный столб за моей спиной.
— Незачем тебе ещё больше калечиться, — произнёс незнакомец, сильнее приподнимая уголки губ. — Но коль тебе так хочется, возьми то, о чём просил. — Он кивнул на протянутую сигарету. Я неожиданно грубо забрал её, зажатую между длинных пальцев, какие обычно бывают у пианистов, и понял, что мне совершенно нечем её зажечь. К моему удивлению, из кармана светло-синего подрясника появилась латунная зажигалка. Такая же посеребрённая, как и крест на груди.
— Позволь помочь.
Я вопросительно посмотрел на мужчину, взял сигарету зубами с той стороны, где губа была целой, и наклонился навстречу его руке. На месте откинутой металлической крышки появилось маленькое пламя, которое сразу всколыхнул слабый ветерок. Запах бензина на секунду завис в воздухе. Когда сигарета начала тлеть, я с наслаждением вдохнул дым, немного задержав его внутри. Почувствовав в полной мере аромат шоколада, я выпустил его в противоположную сторону от мужчины. И впервые за вечер мне стало легче. Я достал сигарету изо рта и облизал разбитую губу.
— Разве служители курят? — искренне поинтересовался я, кивая на зажигалку в руке мужчины. Он усмехнулся и вернул её в карман, а сигареты положил рядом со мной на гладкую поверхность перил.
— Это для лампад, чтобы прихожане могли поджигать от них свечи, купленные в жертву Спасителю.
Всем ведь известно, что лампады зажигаются не так. Обычное дело — очередной церковник снова ссыт уши.
Но почему он докопался до меня?
Я снова затянулся, продолжая рассматривать знакомое лицо незнакомого мне мужчины. Он сел напротив, облокотившись спиной о каменный столб. Сложил руки на груди. Его поведение никак не вязалось с внешним видом типичного рядового служителя церкви, который не позволил бы себе подойти так близко к приговорённому, особенно в таких неформальных обстоятельствах. И уж тем более не стал бы садиться на ту часть беседки, которая не предназначалась для этого.
— Тебя мучает вопрос, не бойся задать его, — уже без улыбки, но не менее приветливо произнёс служитель, закидывая одну ногу перед собой.
— Верно, — подтвердил я, отводя взгляд в сторону сада, выпустив очередные клубы дыма. — Чего надо, святой отец?
— Тяжёлое начало разговора. Полагаю, если я представлюсь, тебе станет проще.
— Отче, мне плевать.
Тот хохотнул.
— Меня зовут Давид Радо, как радость, сын мой.
Я непонимающе посмотрел на протянутую им руку. Хотелось схаркнуть. Но именно эта рука принесла мне сигареты.
— Блять, символично. У вас, церковников, всегда так? Даже служителей по фамилиям отбираете, чтобы слишком мрачно не звучало? Или специально поменял?
Давид сконфуженно убрал руку.
— Полагаю, твоя фамилия говорит об остроте твоего языка, раз ты предаёшь этому такой глубокий символизм, Филипп?
Меня передёрнуло, когда я услышал своё имя, произнесённое со странной интонацией, умещавшей в себе укоризну и теплоту, настолько приятную, что становилось жутко от такого контраста. В собственном взгляде я почувствовал остроту, как если бы возможно было метать из глаз лезвиями. И я метнул бы их в сидящего напротив меня чудаковатого служителя в светло-синем, почти белом, но мысль об этом почему-то страшила меня. И потому я лишь краем глаза взглянул на него, давая понять, что этот разговор переходит в напряжённое русло. Потом снова посмотрел на сад, краше которого, я был уверен, не видел никогда.
— Если ты знаком с делом, которое, вероятно, уже составлено на меня, — я затянулся, — то должен знать, что моя фамилия не имеет под собой никакого хоть сколько-нибудь верного значения. — закончил я низким голосом, снова выпуская небольшое облако с шоколадным ароматом.
— Мне известна твоя фамилия, но и тебя я знаю лучше, чем если бы прочитал одно только дело.
— Откуда? Я присутствовал на службах от силы пару раз.
— Верно. Последний раз ты был в храме полмесяца назад.
Чёрт...
Забытая разумом картина, затянутая пеленой дыма и пропитанная запахом ладана, звучащая страшным голосом заупокойного канона, снова возникла перед глазами. Резко — как удар молнии над головой. Очередной затяг, последний, и я затушил то, что осталось от сигареты. Только теперь я осмелился коснуться острым взглядом лица, которое вспомнил слишком хорошо.
— Радо. Иерей Радо. Ты был тогда…
— Да, это я был на отпевании.
Окурок полетел куда-то в темноту. Я приблизился к служителю. Слишком быстро. Упёрся руками о каменную поверхность, почти поравнявшись с ним лицом. Лицом, которое я вспомнил слишком хорошо.
— Ты знал её. Она говорила мне…
— Да, я знал Мариаму.
Я хотел сказать что-то ещё, но снова почувствовал остроту в своём взгляде. И если бы возможно было дать ей волю, гладко выбритое, мертвенно-бледное лицо Давида окрасилось бы в цвет небесного зарева, и на территории храма «Невинной Крови» вновь пролилась бы кровь, но не такая невинная. Я никогда не желал никому смерти и не причинял никому вреда — специфика работы не давала мне на это морального права. Но в тот момент одному Творцу было известно, как я хотел отыграться на сидевшем передо мной служителе за грубость охранников, за его до трясучки наглое поведение, и за всю лицемерность поганой церкви, которой он служил.
— Твои же люди не уследили! Какого хрена ты сейчас...
— Усмири свой гнев! — оглушительно, резко прокричал Давид. — Ты похож на пса, страдающего бешенством! Возьми сигарету и успокой сидящего в тебе беса. А если не согласен, я проведу над тобой обряд изгнания прямо здесь, без каких-либо разрешений, и в худшем случае ты просто не доживёшь до собственной казни! Делай свой выбор, Филипп!
Блять...
Я чуть отстранился. Было мучительно слышать своё имя из уст этого человека, который совсем не выглядел как человек. Мне показалось, будто в его глазах промелькнул отблеск света, подобный тому, что мелькал и на его нагрудном кресте. Только… этот блеск был нереальным. Человеческий глаз так блестеть не может. Тёплая улыбка, которой он встретил меня, исчезла, как выброшенный в темноту окурок. От его кожи будто исходил холод. Горячий холод. Обжигающий. Я снова испугался. Я никогда так часто и так сильно не пугался. Давид, пристально глядя на меня, запустил руку в карман подрясника и снова вынул зажигалку.
— Что ты решил?
Слегка трясущимися руками я взял пачку, достал новую сигарету. Нервно усмехнувшись, зажал её зубами.
— Я рад, — спокойно ответил мужчина. Помедлив секунду, я снова приблизился, и служитель поднёс огонёк к концу сигареты, лязгнув латунной крышкой. Я заметил, что он продолжает сверлить меня взглядом. Этот маленький ритуал показался мне слишком интимным. Злость, страх — всё как рукой сняло. Той самой рукой, которая держала для меня огонь, пока я держал в зубах сигарету.
— Почему позволяешь мне курить? Почему ты вообще разговариваешь со мной? Беседа с церковником в моё желание не входила.
Он снова откинулся спиной к каменной колонне, согнул перед собой ногу и положил локоть на колено, держа пальцами и слегка покручивая зажигалку.
— Ты всегда задаёшь язвительные вопросы, когда злишься? — ответил вопросом служитель.
По иронии, злость вернулась так же быстро, как и исчезла. Но не вернулся страх. Я вновь затянулся. Глубоко. На секунду прикрыл глаза, выпустил дым, но в этот раз — в сторону мужчины. Довольно улыбнулся, видя, как тот закрывает глаза и отворачивает голову, отмахиваясь от противно-сладкого дыма.
— Ты прав, я злюсь. Ведь я мог бы спокойно курить в тишине, наслаждаясь прекрасным видом сада и ожидая свою кончину... Но почему-то вынужден терпеть общество служителя, по вине которого погибла самая добрая девушка, которую я знал, и которая своей кротостью и любовью к миру уступала разве что самому Спасителю.
Стоило больших усилий вновь не сорваться на крик.
— Мне отрадно слышать, что ты отзываешься о Мариаме такими тёплыми словами, — ответил Давид, пытаясь отогнать от себя очердные клубы шоколадного дыма. — Я даже готов поверить, что ты любил её.
Да ты совсем охренел?
— Я не препятствовал её вступлению на вашу службу, — спокойно отметил я, не отводя взгляда от мертвенно-бледного лица, затянутого прозрачной дымкой. — Неужели сомневаешься, что любил?
— Я знаю, Филипп, — усмехнулся мужчина. — Прости мне мою дерзость — не мог отказать себе в таком удовольствии.
— Позлить меня? Прекрасно получается.
— Не позлить, а вывести на откровение, пусть и в такой колкой манере. Ты злишься, но говоря о Мариаме, ты облачаешь свой голос в ту малую долю нежности, которая есть в твоём сердце.
Очередной окурок улетел в темноту храмового сада. Сам не зная почему, взяв из пачки новую сигарету, я уже по своему желанию наклонился к зажигалке в руке Давида – тот без слов дал огня. Мне почему-то начала нравиться эта его своеобразная помощь.
— Отвечая на твой вопрос о курении, Филипп — я просто даю тебе то, что ты хотел.
— Общения ни с тобой, ни с кем-либо другим из церкви я не хотел.
— Мне это известно, однако ты лукавишь. Алкоголь и сигареты — лишь жажда, которой ты хочешь заглушить несбыточное желание. Ты встал на путь отчаяния, поэтому тебе больше ничего не остаётся.
— Стал бы я просить водку и сок вместо вина, и сигареты вместо хлеба, если бы находился в отчаянии?
— Именно поэтому я и разговариваю с тобой, Филипп — только так можно вывести тебя на откровение.
— Что ты ещё хочешь от меня услышать? Мне жить осталось ночь, и если ты думаешь, что успокоит меня исповедь, то это тыслукавил, что знаешь меня.
— Вот ты и признал своё отчаяние, Филипп.
Я всплеснул руками и закатил глаза, обронив на брюки крошку сигаретного пепла.
— Сигареты рано или поздно закончатся, а разговаривать с тобой я готов всю ночь. И если тебе всё же необходимо выпить, то прошу пройти ко мне в кабинет.
Я вопросительно посмотрел на служителя.
— А у тебя бар в кабинете, отче?
Давид слез с перил и спрятал зажигалку в карман подрясника.
Улыбнулся...
— Служение в церкви — тоже труд, не менее тяжёлый, чем в службе спасения.
— Твою же мать. Я во многое готов поверить, но чтобы сам Давид Радо напивался в своём кабинете после тяжелого рабочего дня…
— Какой же ты колючий, — Давид протянул мне руку. — Пойдём, Филипп, я исполню твоё последнее желание, ибо больше того, что я дам тебе, ты желать не посмеешь. — Он зачем-то сделал акцент на слове «последнее», будто мне было невдомёк, что оно, чёрт возьми, и правда последнее.
Я со скепсисом посмотрел на раскрытую ладонь мужчины, затем на храм за его спиной — и внутри всё сжалось: это было последнее место, в котором я побываю перед смертью. Ночь только начиналась, и проводить её в стенах сине-белого цвета, которые скрывали от всего мира красный цвет крови, видимый только тем, кто отнимал её, и тем, кого её лишали, я хотел меньше всего. В тот момент чудесное слияние сине-белых стен храма с красным заревом прошедшего вечера приобрело для меня ещё один символизм — пусть казнь не была публичным мероприятием, и никто, кроме служителей, не мог её наблюдать, стены храма всё равно марались кровью, и этого нельзя было спрятать ни от кого. Будто сам Творец… или всё-таки Спаситель обличал дела тех, кто строил Его церковь. И я верил, что Господин виноградника недоволен работой своих виноградарей.
— Филипп!
Чёрт бы тебя побрал...
— Я хотел прогуляться.
— Выпить ты сейчас хочешь больше, а прогуляться по саду, — он резко сделал шаг вперёд, взял мою ладонь в свою, — мы с тобой ещё успеем.
Мужчина снова улыбнулся, а злость и страх снова отбросило куда-то в темноту. Служитель потянул за собой, и я, помешкав, поддался. На короткий миг моё внимание замедлилось, как бы передавая бразды правления Давиду, хотя я понимал, что нахожусь в его власти с того момента, как он зажёг для меня первую сигарету. Мы покинули беседку, и вслед за нами покинула сад охрана. Давид не давал никаких команд. Удивляться такой мелочи на фоне того, что со мной происходило, было бы странно. Окурок я выбросил в изящную урну, которая стояла рядом с малым входом в храм. По привычке потянулся за новой сигаретой. Обнаружил, что в пачке осталось всего три.

