Тень ангела

Слово повисло в воздухе. Грубое, уродливое, но такое точное. Оно срезало последние покровы с этой кошмарной игры. Не призраки. Не паранойя. Сталкер. Живой, дышащий, методичный человек.

Я наконец смогла повернуть голову. Взгляд мой был мутным, но голос, к моему удивлению, прозвучал ровно и глухо:

—Да. И он… с рогами.

Я увидела, как в глазах Кэт что-то щелкнуло. Весь наш лесной ужас, все мои полупризнания за последние дни сложились в одну жуткую картину. Это был не случайный маньяк. Это был Он. Тот самый. И он не ограничился лесом.

Кэт выпрямилась, ее лицо стало похоже на маску решимости. Она бросила взгляд на шефа, который из своего кабинета с недоумением наблюдал за происходящим, но не решался подойти.

—Всё, – отрезала она тихо, но так, что, казалось, было слышно на весь этаж. – Хватит это терпеть. Идем.

—Куда? – спросила я, все еще не в силах сдвинуться с места.

—Туда, где должны были пойти в первую очередь, как только нашли ту девчонку в лесу. К Томасу. В участок. Он не дурак, он поймет. И поможет. Не как журналисту, а как человеку.

Обратиться в полицию. Мысль, которая раньше казалась бесполезной (что они сделают? будут ждать, пока он нападет?), теперь обрела форму единственно возможного действия. Пусть даже это иллюзия защиты. Но это было действие. А не ожидание в парализующем страхе.

Я кивнула.Коротко, резко.

—Хорошо. Идем.

Участок в Сан-Мартене днем выглядел менее зловеще, но не более приветливо. Кэт, не церемонясь, провела меня мимо дежурного прямо в маленький кабинет сержанта Лангера. Тот, увидев наши лица – мое разбитое, ее яростное, – сразу отложил папку в сторону.

Кэт не стала ждать вопросов. Она выложила на его стол фотографию. Не смятую, она уже расправила ее. Потом достала из кармана свой телефон и показала ему скриншоты тех самых комментариев из сети, ту самую статью.

—Томас, это не истерика, – ее голос был стальным. – Это тот самый тип из леса. Тот, с черепом. Он нашел ее. Он следит. Он врывается в дом, оставляет… это. – она ткнула пальцем в фотографию из кафе. – Он был в метре от нее сегодня. И он обещает вернуться. Сегодня ночью.

Лангер внимательно смотрел на снимок, потом на меня. Его взгляд был не осуждающим, а оценивающим, профессиональным.

—Фотографию из дома принесли? – спросил он.

Я молча кивнула,достала из сумки тот первый конверт, аккуратно вложенный в чистый файл. Он взял его в перчатках, изучая.

—Отпечатки вряд ли остались, – пробормотал он. – Но попробуем. – Он отложил конверт и посмотрел на меня. – мисс Келлер, я понимаю, что вы в шоке. Но вам нужно официально написать заявление. О преследовании. О вторжении в жилище. Это даст нам формальные основания.

– Основания для чего? – спросила я, и мой голос прозвучал устало. – Чтобы вы приехали, когда он меня уже прирежет?

—Нет, – спокойно ответил Лангер. – Чтобы мы могли поставить наряд на ночное дежурство рядом с вашим домом. Патрульную машину на улице, в прямой видимости от вашего подъезда. На несколько ночей. Если он действительно… одержим, – он осторожно подбирал слова, – и придет, мы его засечем. И задержим за нарушение границ частной собственности, для начала. А там посмотрим, что удастся вменить.

Я перевела взгляд на Кэт. Она одобрительно кивнула.

—Это лучше, чем ничего, Стеф. По крайней мере, ты не будешь одна. И он, если не идиот, увидит полицию и не сунется.

Мысль о том, что под моим окном будет стоять полицейская машина с людьми внутри, была как глоток воздуха для утопающего. Это не была гарантия. Но это был барьер. Признание того, что происходящее – не игра моего воображения, а реальная угроза, которую видят другие.

– Хорошо, – сказала я тихо. – Давайте так.

Лангер кивнул, достал бланк заявления. Пока я, с его помощью и подбадривающими взглядами Кэт, коряво заполняла бумаги, он вышел, чтобы отдать распоряжения о ночном патруле. Возвращаясь, он сказал:

—Машина будет с десяти вечера до шести утра. Номер патруля я скину Кэт. Если что-то, что угодно, покажется вам подозрительным – не геройствуйте, звоните сразу в 117 и дублируйте на этот номер. Понятно?

– Понятно, – ответила я, и впервые за долгие дни почувствовала не призрачное облегчение, а что-то вроде хрупкой опоры под ногами. Пусть это всего лишь пластмассовый щит. Но он был. И это означало, что я перестала просто быть жертвой в своей же истории. Я начала что-то делать. Пусть и с помощью других.

Глава 4. Стефания.

Вечер опустился над Сан-Мартеном тяжелым, шелковым покрывалом. В квартире было тихо, нарушаемое лишь тиканьем старых часов и редким гулом мотора на улице. Я сидела за ноутбуком, пытаясь поймать убегающие мысли для статьи о новом методе виноделия. Слова не складывались. Вместо них перед глазами стояла та фотография, строгий почерк подписи, и холодный, профессиональный взгляд сержанта Лангера.

Инстинктивно я подняла глаза к окну. И замерла.

Внизу, прямо под моим окном, припаркована у обочины, стояла полицейская машина. Неприметная, темная, но с характерным силуэтом. А в ней, за рулем, виднелась неподвижная фигура в форме. Свет уличного фонаря падал на его фуражку, на часть плеча. Он был здесь. Реально. Не в моих кошмарах, не в навязчивых видениях, а здесь – страж, призванный оградить мой сон от тьмы.

Выдох, который я, кажется, не делала с момента той ночи в лесу, вышел из моей груди долгим, дрожащим стоном. Облегчение. Глубокое, всепоглощающее, почти сладкое. Оно разлилось по мышцам, смягчая зажимы, растворяя ледяные иглы страха, впившиеся под кожу. Они были правы. Это работало. Он не посмеет.

С этой мыслью пришла усталость – настоящая, тяжелая, ватная. Не адреналиновое истощение, а потребность тела в забытье. Я закрыла ноутбук, погасила свет и, впервые за много ночей, не проверяя каждый шкаф и не подпирая дверь стулом, ушла в спальню. Я легла в постель, укуталась в одеяло и, прислушиваясь к далекому, убаюкивающему гулу мотора патрульной машины, провалилась в глубокий, беспамятный сон без сновидений.

Я проснулась не от звука. А от чувства. Глубокого, первобытного нарушения пространства. От тяжести на краю матраса. От тепла, исходящего от огромного, неподвижного тела, сидящего у меня в изголовье.

Сердце, только что дремавшее в покое, сорвалось в бешеную пляску, ударяя в ребра с такой силой, что больно. Веки отяжелели, словно их приклеили. Я заставила себя приоткрыть глаза, сквозь ресницы, в полумраке комнаты.

Он сидел на краю моей кровати. Без маски. Без черепа. Просто огромная, темная тень, заполняющая собой пространство. Лунный свет из окна падал косым лучом, высвечивая лишь его руку. Широкую, с длинными, удивительно изящными пальцами. И эти пальцы… они медленно, с невероятной, гипнотической нежностью перебирали прядь моих волос, раскиданных по подушке. Прикосновение было легким, почти воздушным, но от него по всему телу пробежал леденящий спазм. Не от боли. От абсолютной, сюрреалистичной кощунственности этого жеста.

– Котенок, проснулся, – произнес он. Его голос был низким, бархатным, тем самым, что я слышала в книжном магазине. Но теперь в нем не было ни капли притворной мягкости. Была тихая, уверенная власть. И странная, извращенная нежность.

У меня перехватило горло. Воздух со свистом просочился в легкие.

—Как… – прошептала я, и мой голос был хриплым от сна и ужаса. – Почему вы здесь?

Он не убрал руку с моих волос. Его пальцы продолжили свое мерное, гипнотическое движение.

—Ты думала, меня остановит какая-то сидячая муха на улице? – спросил он, и в его тоне прозвучало легкое, леденящее душу любопытство. Он не злился. Он констатировал. – Знаешь… теперь эта муха не сможет ходить. И видеть на один глаз. Пожалуй, никогда.

Мир вокруг резко накренился. Полицейская машина. Фигура за рулем. Обещание защиты.

—Что вы сделали с офицером? – вырвалось у меня, голос сорвался на визг.

Он наконец убрал руку. В темноте я почувствовала, как он поднимается, его тень оторвалась от кровати, выросла до потолка.

—Не я, – поправил он мягко, как учат ребенка. – Моя «собачка». А если ее снять с поводка она и загрызть может.

Он сделал шаг к двери. И в этот момент, когда волна истеричного облегчения уже начала подкатывать, он остановился. Не оборачиваясь, заговорил снова. Его слова падали в тишину комнаты, как капли ледяной смолы, намертво прибивая меня к постели.

– Это, котенок, первое и последнее предупреждение. Ты теперь моя. И к моему котенку… – он сделал паузу, давая словам просочиться в самое нутро, в каждый закоулок парализованного страхом сознания, – …никто не посмеет прикасаться. И смотреть за ней.

Он вышел. Не скрипнула дверь. Не щелкнул замок. Он просто растворился в темноте прихожей, оставив после себя не пустоту, а новую, жуткую реальность.

Я лежала, не в силах пошевелиться, все еще чувствуя на волосах призрачное тепло его пальцев. И понимая. Понимала все. Защиты нет. Границ нет. Закон – игрушка для его «людей». Он может прийти когда угодно. Сделать что угодно. И его «предупреждение» было не угрозой. Это было провозглашение нового закона. Закона, по которому я отныне существовала. Я была не жертвой. Я была собственностью. И эта мысль, смешиваясь с остатками ужаса и темной, запретной искоркой чего-то еще, была страшнее любого прямого насилия. Потому что она лишала последней надежды на спасение извне. Спасения не было. Было только Его право. И моя участь – принять это.

Офис после той ночи стал для меня не местом работы, а хрупким, стеклянным аквариумом, где я плавала в густой воде собственного страха, а мир снаружи казался искаженным и нереальным. Каждый щелчок клавиатуры, каждый телефонный звонок заставлял меня вздрагивать. Я видела конверты на каждом чистом листе бумаги. Тень высокого мужчины мерещилась за каждой спиной.

Именно в этом состоянии полураспада ко мне подошла Кэт. Ее лицо было не из тех, что приносят хорошие новости. Оно было серым, как пепел, а вокруг глаз легли фиолетовые синяки недосыпа. Она присела на угол моего стола, блокируя мне обзор на комнату, создавая иллюзию укрытия.

– Лангер позвонил, – начала она тихо, так, что слышно было только мне. Голос ее был плоским, лишенным всяких интонаций, будто она зачитывала медицинское заключение. – Нашли Рено. Того, что был в патруле под твоим окном.

Я не дышала, уставившись на мерцающий курсор на экране.

—Жив? – выдавила я.

– Жив. В реанимации. – Она сделала паузу, ее пальцы сжали край стола. – У него… сломана нога. В трех местах. И… выколот глаз. Хирурги говорят, восстановлению не подлежит. И он… он ничего не видел. Говорит, что он был в маске. Что он был один, низким парень почти с тебя ростом.… – она перевела дух, – сказал передать «хозяйке», что это урок за дурные мысли.

Мир вокруг меня закачался. «Не сможет ходить. И видеть на один глаз». Слова, сказанные в темноте моей спальни, обрели плоть и кровь. Боль. Кость, ломающуюся под ударами. Глазное яблоко, пронзенное чем-то острым. Это не было абстрактной угрозой. Это была конкретная жестокость, совершенная в назидание мне. Чтобы я знала цену попыткам защиты. Чтобы я поняла, что любое приближение ко мне карается такой расправой. Я почувствовала, как по спине, прямо по старому шраму, пополз ледяной пот. Меня тошнило.

И именно в этот момент, когда внутренности выворачивало наизнанку от ужаса и вины, в офис ворвался вихрь.

– ДЕВЧООООООООООНКИИИИИИИ!

Визгливый, радостный, пронзительный, как сирена. Он разрезал офисную тишину, заставив всех вздрогнуть. В дверях, эффектно замерши в позе, стоял Дэвид.

Он вернулся. И, как всегда, с максимальным эффектом. На нем был обтягивающий комбинезон цвета запекшейся крови, стянутый в талии широким черным поясом, и высокие лакированные сапоги. Но главным «произведением» была его голова. Волосы, выкрашенные в ядовито-зеленый, были уложены в замысловатые пряди, напоминавшие то ли тропические лианы, то ли ядовитые водоросли. «Зеленая поляна», как он сам это называл. Дэвид был нашим главным и единственным «трендовым» автором. Его статьи о моде, светской жизни были полной ерундой, но их обожали спонсоры – его же родители, владевшие сетью аптек по всему кантону. Он был неприкасаем. И обожал меня. С какой-то навязчивой, инфантильной нежностью.

– Малышки мои! Я соскучился! – Он понесся по офису, воздушно целуя всех женщин в щеки, мужчинам раздавая похлопывания по плечу. Его взгляд нашел меня, и в его глазах вспыхнул восторг. – Стефи-пуфи! Да ты же настоящая знаменитость! Вся лента – ты и этот жуткий секси-маньяк! Боже, это же просто гениальный хайп!

Он подлетел ко мне, пахнущий дорогим парфюмом, пыльцой и беспечностью.

—Давай сфоткаемся, солнышко! Хочу повесить дома фото со звездой! Ну давай же! – Он уже наводил на нас с Кэт селфи-камеру телефона, не замечая наших каменных лиц.

Кэт отвернулась, ее челюсть была сжата до хруста. А я просто смотрела в объектив, видя в нем не его сияющее лицо, а пустую глазницу полицейского Рено. И чувствуя, как за моей спиной, в каждом темном углу этого офиса, стоит Он и наблюдает.

– И вообще, девочки, все в сборе? Ого, а вы сдружились я посмотрю, я ревную…Пойдемте в кафе! Мне просто не терпится все узнать! Все сплетни, все детальки! – Дэвид захлебывался от любопытства, его пальцы впились в мой рукав.

Потом он обернулся к стеклянной стене кабинета шефа, где господин Дюваль с кислой миной наблюдал за этим цирком. Дэвид махнул ему рукой с игривой, снисходительной улыбкой:

—Мы отойдем, нам надо посплетничать, милый! Не скучай!

Он мог себе позволить. Его родительские деньги были кислородом для нашего угасающего издательства. Шеф мог только беспомощно кивнуть, стиснув зубы. Как, впрочем, и мы все.

Дэвид, не выпуская моего рукава, потащил меня к выходу, болтая о новых тенденциях в макияже. Кэт, с мрачным видом палача, последовала за нами. Я шла, как автомат. Вид изувеченного полицейского в голове смешивался с визгливым голосом Дэвида, его зелеными волосами, его наивным, страшным в своем неведении восхищением «секси-маньяком». И над всем этим нависала одна, простая и невыносимая истина, которую он, своими дурацкими словами, озвучил так точно:

«У Стефи появился ухажер».

Да. Появился. С рогами. И его ухаживания заключались в том, чтобы калечить любого, кто посмеет встать между нами. И теперь весь мир, от визжащего Дэвида до шефа, от комментаторов в сети до этого офиса, смотрел на это как на захватывающую историю. И никто, никто не видел в ней свежевыколотого глаза.

Кофе в моей чашке давно остыл, превратившись в горькую, черную лужу. Я смотрела не на него, а сквозь него, в какую-то точку на запотевшем стекле кафе.

– Я даже все замки сменила… – начала я, больше для себя, чем для них. Голос звучал чуждо, устало. – Вся дверная фурнитура. Новые, с секретом. Но он… он продолжает приходить. Словно замков не существует вовсе. Как призрак. Неужели я… следующая жертва? – Последние слова прозвучали как признание, как приговор самой себе.

Дэвид, тем временем, с шумом допивал свое фраппе-капучино через трубочку, закатив глаза от блаженства. Он поставил стакан со звонким стуком и вытер губы изящным движением бумажной салфетки.

—Ой, брось, Стефи, – махнул он рукой, и в его голосе звучала непоколебимая уверенность человека, чья жизнь – сплошная красивая картинка. – Я вот что думаю. Ты привлекаешь его как девушка. А не как жертва. Чувствуешь разницу? – Он наклонился ко мне, его зеленые пряди упали на стол. – Иначе бы он давно тебя уже… ну, знаешь. Забрал бы в тот лес и все дела. А он что? Пишет тебе милые записочки, фотографирует, как ты красиво пьешь кофе… Это же чистый, незамутненный сталкер-романс!

Его слова повисли в воздухе, ядовитые и нелепые. «Романс». После выколотого глаза.

– Лангер сказал, – встряла Кэт, ее голос был резок, как лезвие, пытаясь перерезать эту дурацкую нить. – Что та девушка, которую мы спасли… она даже раньше не встречала этих уродов. Она просто отдыхала в клубе в Сан-Клоде. И ее… похитили. В итоге оказалось, что в ее теле были наркотики. Сильнодействующие. Ей их, скорее всего, подсыпали.

Она сказала это, глядя прямо на меня, и в ее взгляде было предупреждение: Не слушай этого идиота. Это не романс. Это охота.

Именно в этот момент мимо нашего стола, ловко лавируя с подносом, полным бокалов и тарелок, проходил молодой официант. Что-то пошло не так – возможно, он отвлекся, услышав наш напряженный разговор. Его локоть задел край подноса, и один высокий стакан с водой, полный до краев, потерял равновесие.

Все произошло слишком быстро. Я лишь успела увидеть, как прозрачная стена воды обрушивается вниз. Не на меня прямо, но рядом. Ледяная волна плеснула на мои джинсы, обувь, и – хуже всего – брызги вперемешку с кусочками льда ударили мне в лицо и волосы. Я вздрогнула, вскрикнув от неожиданности и холода.

– О, боже! Простите, простите тысячу раз! – Официант, бледный как полотно, судорожно поставил поднос на соседний столик и наклонился ко мне с целой охапкой бумажных салфеток. – Я так неловко… Я ужасно сожалею…

Он был молод, лет двадцати, с испуганными голубыми глазами. Его руки, пытавшиеся промокнуть лужу на столе, дрожали. Потом, не подумав, он протянул руку… и коснулся моих мокрых, завитых волос, отводя прядь, упавшую на лицо. Прикосновение было мимолетным, нежным, но абсолютно чужим.

Я застыла. Каждый мускул внутри напрягся, как струна. Чужая рука. На моих волосах. В памяти, ярче любой вспышки, пронеслось другое прикосновение – тяжелое, уверенное, властное. Пальцы, перебирающие пряди в темноте моей спальни. «Котенок».

– Простите, еще раз, я… – Официант отдернул руку, будто обжегшись, увидев выражение моего лица. – Позвольте, я предложу вам десерт в качестве извинения. Наш чизкейк, он прекрасный, на самом деле…

Я уже открывала рот, чтобы отказаться. Сказать «нет». Уйти. Стереть это прикосновение. Но Дэвид опередил меня.

– Давай, неси свой чизкейк уже, – буркнул он, не глядя на официанта, все еще возмущенный за меня. – И салфеток побольше, а?

Официант, смущенно кивнув, скрылся за стойкой бар.

Дэвид обернулся ко мне, его взгляд стал наставительным, почти материнским.

—Стеф, а он, знаешь, милый. И так страстно на тебя смотрел, – прошептал он, подмигнув. – Подруга, тебе двадцать семь. Пора, наконец, забыть прошлое и двигаться дальше. Понимаешь, о чем я?

Он говорил о моем отце. О бывшем. О всех тех, чьи руки причиняли боль. Он думал, что я дрожу от старых воспоминаний. Он не видел, что прямо сейчас, в эту самую секунду, я дрожала от нового, свежего ужаса. Потому что одно прикосновение незнакомца вызвало в памяти другое – куда более опасное, куда более реальное. И слова Дэвида, его дурацкая теория о «романе», вдруг обрели в моей голове зловещий, извращенный смысл.

Что, если он прав? Не в своей легкомысленной трактовке, а в сути? Что, если я и правда для Него – не просто следующая в списке? Что, если его интерес… иной? Более личный, более… избирательный?

И от этой мысли, смешанной с привкусом испорченного кофе, запахом мокрых волос и эхом чужого прикосновения, стало так страшно, что я снова почувствовала, как мир уплывает из-под ног. Я была не жертвой на конвейере. Я была избранной. И это было в миллион раз хуже.

Дорога домой растворилась в сером мареве. Я не помнила, как поднялась по лестнице, как вставила ключ в новую, блестящую, бесполезную личинку замка. Тело двигалось на автопилоте, разум был затянут густым, ядовитым туманом. Слова Дэвида о «романе», испуганные глаза официанта, ледяные брызги на коже – все смешалось в единый комок грязи и тревоги, застрявший где-то в горле.

Я толкнула дверь, и запах квартиры – пыли, одиночества и страха – обволок меня, как саван. Я не стала включать свет в прихожей. Прошла в спальню, нащупывая путь вдоль стены.

И тут мои глаза, уже привыкшие к полумраку, упали на кровать.

На идеально застеленном покрывале, прямо по центру, лежал белый прямоугольник.

Конверт.

В этот раз во мне не вспыхнула паника. Не ёкнуло сердце. Не было даже удивления. Была лишь леденящая, тошнотворная уверенность. Пустота. Так вот как будет всегда. Как дышал: вдох – страх, выдох – его послание. Это стало новой нормой. Он был здесь. Или его «люди». Пока мы сидели в кафе, пока я слушала дурацкие советы Дэвида, кто-то вошел сюда, в мою крепость, и оставил это. Как хозяин оставляет распоряжения для прислуги.

Я медленно подошла к кровати. Руки не дрожали. Они были холодными и тяжелыми, как глыбы льда. Я взяла конверт. Тот же плотный картон. Все та же безымянная, наглая чистота. Я вскрыла его. Пальцы все-таки дрогнули, когда я вытащила содержимое.

Не одна фотография. Две.

Первая была сделана сегодня. В кафе. Крупный план. Я сидела, откинувшись на спинку стула, а официант склонился надо мной. Его рука с салфеткой касалась моих волос. На снимке было видно все: мои широко раскрытые, полные не столько испуга, сколько животного, инстинктивного отвращения глаза. Его растерянное, виноватое лицо. И эти пальцы, запутавшиеся в моих мокрых прядях. Кадр был выхвачен так, будто фотограф стоял за стеклом.

Вторая фотография заставила воздух застрять в легких.

Это было черно-белое, резкое, почти клиническое изображение. На нем лежала рука. Та самая рука официанта. Узнаваемая по форме, по складкам кожи на костяшках. Но теперь она была… испорчена. Пальцы были неестественно вывернуты, два из них явно сломаны под странным, невозможным углом. А на тыльной стороне ладони, четко и ясно, был выжжен, словно клеймом, небольшой символ. Стилизованный, изогнутый рог.

Без крови. Без хаоса. Только холодная, жестокая геометрия наказания.

И внизу, под двумя фотографией надпись:

«Никто не посмеет трогать моего котенка.»

Я опустилась на край кровати, сжимая лист в руках так, что бумага прогнулась. Он не просто наблюдал. Он карал. Молниеносно. Жестоко. Избирательно. За мимолетное, нечаянное прикосновение – сломанные пальцы и клеймо. За попытку защиты – выколотый глаз. Он создавал вокруг меня зону отчуждения, очищенную от любого другого влияния, любого другого прикосновения. Он методично, с хирургической точностью, вырезал из моей жизни всех, кто приближался. Оставляя только себя.

«Моего котенка».

Фотография в моих руках была не угрозой. Она была отчетом. Доказательством его власти и его… заботы. Извращенной, ужасающей, но заботы. Он не просто преследовал меня. Он охранял. Как дракон охраняет свое золото, сжигая любого, кто подойдет близко.

Я посмотрела на снимок своих испуганных глаз. Он видел этот испуг. И он отреагировал. Чтобы в следующий раз этот испуг вызывал только он. Только его прикосновение.

Я медленно положила фотографии обратно в конверт. Руки все так же не дрожали. Внутри была лишь ледяная, бездонная тишина. Страх не исчез. Он кристаллизовался. Превратился в знание.

Он здесь. Он везде. И я действительно не следующая жертва.

Я— трофей. И теперь он демонстрирует мне, как обращается с теми, кто осмеливается посягнуть на его собственность.

Глава 5. Стефания.

Следующий день был странной пародией на жизнь. Я функционировала, как запрограммированный манекен. Улыбалась на глупые шутки Дэвида, кивала на трезвые замечания Кэт, жевала еду, которая казалась безвкусной ватой. Но внутри все было выжжено дотла, остался только холодный, ясный состав плана.

Он родился этой ночью, пока я смотрела на фотографию сломанных пальцев. Я не могла больше быть пассивной. Не могла ждать следующего конверта, следующего наказанного, следующего визита в мою спальню. Я должна была действовать. Если нельзя убежать, нельзя спрятаться – нужно напасть. Один раз. Из последних сил.

Дэвид и Кэт, сами того не зная, стали частью этого плана. Их постоянное присутствие – смех в кафе, споры о моде в магазине, даже их забота – было ширмой. Пока они окружали меня теплом и нормальностью днем, я копила каждый грамм отчаяния и ярости для ночи. С Кэт мы наконец-то стали говорить без слов – ее взгляды были полны вопроса и тревоги, мои – ледяного решения. Мы стали ближе, но эта близость была окрашена в цвет грядущего прыжка в пропасть.

Вечером, проводив их, я закрыла дверь и встала спиной к ней, оглядывая свою квартиру. Не как дом. Как поле боя.

Сначала я взяла нож. Кухонный, с длинным, узким лезвием. Он лежал в моей ладони, холодный и смертельный. Но пальцы затряслись так, что лезвие зазвенело о столешницу. И в голову, как вспышка, ударила картинка: не я, вонзающая его в темную ткань. Нет. Я видела себя – бегущую по коридору старого дома, волосы, вырванные с корнем чьей-то сильной рукой, и затем – пронзительную, огненную боль, рассекающую спину от шеи до поясницы. Шрам под одеждой заныл, как живой. Нож выпал из пальцев с глухим стуком. Я не могла. Это оружие было слишком тесно связано с моей собственной болью, оно парализовало.