Тень ангела

Valerie McKean

Тень ангела

Глава 1. Стефания.

Делемон утопал в сером молоке. Это был не туман, не дымка и даже не низкие облака – город будто погрузился в огромную чашу с грязноватой ватой. Альпы, обычно возвышающиеся над крышами как суровые, но величественные стражи, растворились. Их не было. Остался только мир в радиусе ста метров: мокрый асфальт, темные фасады домов из грубого камня, хмурые ели на склонах, упирающиеся в белесую пустоту. Воздух был плотным, неподвижным и таким холодным, что холод просачивался сквозь шерстяное пальто прямо в кости. Не морозный, колючий холод, а сырой, вяжущий, как влажная простыня.

В таком же сером молоке тонул и мой монитор в редакции «Истории под фонарем». Курсор мигал на белом листе, издеваясь над моей пустотой. Заголовок: «Традиции и инновации: как семейная сыроварня «Альпенглюк» сохраняет вкус Швейцарии». Текст под ним был таким же пресным, как выдержанное вино. Я пыталась выжать из себя хоть каплю энтузиазма, найти тот самый «интересный угол», о котором твердили на факультете журналистики. «Аромат созревающего сыра – это песнь терпения и любви к земле…» – стерла. Чушь.

Офис гудел тихим, сонным гулом старых компьютеров и приглушенных разговоров. Пахло пылью, бумагой и усталостью. Я сжала пальцы на клавиатуре, пытаясь поймать хоть одну мысль, которая не была бы окрашена в оттенки этого вечного серого.

– Келлер!

Голос прорубил воздух, как топор. Я вздрогнула всем телом, прежде чем успела что-либо осознать. Сердце сорвалось в бешеный, неровный галоп, ударившись о ребра. В груди стало тесно и жарко, хотя в помещении было прохладно.

Над моим столом нависла тень. Шеф, господин Дюваль. Его лицо, обычно красное, сейчас было цвета старого мрамора.

—Вы еще здесь? – выпалил он, не дожидаясь ответа. – Эта статья о сыре должна была быть у меня вчера! Или вы думаете, мир ждет, пока Стефания Келлер соизволит найти вдохновение?

Его рука, мясистая, с золотым перстнем, мелькнула в воздухе, указывая на монитор. Не на меня. Просто жест. Но мое тело не понимало разницы. Каждый мускул напрягся, готовясь к удару, который никогда не последует. Горло перехватило. Я попыталась вдохнуть, но воздух будто застрял где-то в пищеводе.

– Я… почти закончила, господин Дюваль, – выдавила я, и мой голос прозвучал тонко и чужо.

—«Почти» нас не кормит! – рявкнул он, и капельки слюны брызнули на край моего стола. – Если к трем ее нет на моей почте, можете собирать вещи. На ваше место найдется десяток таких же, кто не будет витать в облаках!

Он развернулся и зашагал прочь, его тяжелые шаги отдавались в полу. Я сидела, не двигаясь, пока стук его ботинок не затих в коридоре. Только тогда позволила себе сделать первый настоящий вдох – прерывистый, дрожащий. Ладони были ледяными и липкими. «Это ничего, – прошептала я себе мысленно, старую мантру.

– Он не ударил. Он никогда не бьет. Это просто крик. Просто крик.

Но тело, мое предательское тело, помнило другую логику. Где крик – это прелюдия. Где взмах руки – это не указание, а угроза.

Оставшуюся часть дня я дописывала статью механически, подбирая самые безопасные, самые банальные слова. Скука была моим щитом. Если все серо, если все безлико и неинтересно, то ничего и не цепляет. Никаких острых углов. Никаких вспышек. Серость – это анестезия.

Дорога домой была ритуалом отупения. Я шла по промозглым улицам, воротник пальто поднят до ушей. Серый свет начинал сгущаться в сумерки.

На главной дороге, несмотря на погоду, кипела жизнь. Из витрин дорогих магазинов лился теплый желтый свет. Группа девушек моего возраста, в ярких пуховиках, с шапками, смеясь, рассказывали друг другу что-то, жестикулируя. Их смех звенел, как стекляшки, и тут же разбивался о каменную мостовую. Они выглядели такими… легкими. Как будто их кости были полыми, а сердца не обвивали стальные тиски страха.

Потом я увидела пару. Он, высокий, наклонился к ней, что-то шепнул на ухо. Она засмеялась и прижалась к его плечу. У меня по спине пробежала резкая, ледяная дрожь. Не зависть. Отвращение. В голове, против воли, вспыхнула картинка: не его нежное прикосновение к ее щеке, а другая рука. Грубая. Хватающая за волосы, а потом острач боль. И голос, не шепчущий нежности, а шипящий что-то грязное и злое.

Шрам на спине, тот самый, что тянулся от шеи до копчика – не аккуратный рубец, а бугристая, некрасивая рельефная карта прошлого, – отозвался тупой, ноющей болью. Как будто кто-то провел по нему холодным пальцем. Я резко дернула головой, сбрасывая образы, как собака, стряхивающая воду. «Не сейчас. Не здесь».

Я свернула с оживленной улицы в свой переулок, где фонари горели тускло и редко. Мой дом – старое каменное здание, когда-то бывшее складом, – угрюмо подпирало серое небо. Ключ щелкнул в замке с привычным скрипом. Я вошла в подъезд, пахнущий капустой и старостью, и побрела вверх по лестнице, в свою квартиру, где единственным звуком будет тиканье часов и где серость за окном, наконец, перестанет быть фоном, а станет содержанием. Еще одного дня.

За дверью меня ждала тишина. Такая густая, что ею можно было подавиться. Я прислонилась лбом к холодному дереву, закрыв глаза. Делемон дышал за стеной своим сырым, равнодушным дыханием. И я дышала с ним в такт, пытаясь раствориться в этом сером молоке, стать его частью. Стать невидимой. Стать ничем. Это было безопаснее всего.

Серый свет из окна писал на моем столе бледный, безжизненный прямоугольник. Я пялилась в него, пытаясь заставить слова про «экологически чистые удобрения для альпийских лугов» сложиться во что-то, отдаленно напоминающее связный текст. Просто белый шум. Безопасный, скучный, мертвый белый шум. Уткнувшись подбородком в клавиатуру, светлая копна волос обняла меня сзади, словно черепаха я спряталась от всех.

– Опять твоя идиллическая рутина, Стеф?

Голос был как вспышка слишком яркого света в полутемной комнате – резкий, пронзительный. Я вздрогнула, не от страха, а от внезапности. Кэт уже стояла рядом, облокотившись на перегородку моей кабинки. Ее фигура отбрасывала на мой стол длинную, искаженную тень. Она была изящной во всех смысла, черные как смоль волосы падали с плеч, взгляд острый, но из-за кучки веснушек она всегда казалась мне милой.

Она пахла сигаретами, дешевым кофе и чем-то еще – едким, химическим. Запахом ночных дежурств на месте преступлений, который въелся в кожу и волосы.

– Рутина – это неплохо, Кэт, – пробормотала я, не отрываясь от экрана. – Она предсказуема.

Кэт фыркнула, и звук этот был полон такого презрения, что по моей коже пробежали мурашки. Она взяла с моего стола кристалл-массажер для рук – глупый сувенир от какой-то ярмарки – и начала перекатывать его между пальцами с нервной, почти хищной энергией.

– Предсказуема, – повторила она, растягивая слово. – Знаешь, что тоже предсказуемо? То, что в понедельник утром мне позвонят из участка, или из морга и скажут: «Фрау Хелльберг, у нас для вас материал. Опять». – Она бросила кристалл на стол. Он глухо стукнул о дерево. – В прошлый раз это был рыбак, который неделю вылавливал из озера куски одного и того же бизнесмена. А на прошлой неделе – история о том, как «любящий» отец держал свою дочь в подвале десять лет. Прекрасный материал, правда? Очень вдохновляет на творчество.

Ее голос был низким, сдавленным, будто она говорила сквозь стиснутые зубы. Но в нем не было страха. Была усталая, циничная ярость. Она наклонилась ко мне ближе, и ее тень полностью поглотила мой стол. От нее пахло мокрым асфальтом и холодным потом.

– А позавчера, – прошептала она так, что слышала только я, – была история для личного архива. Туман в Делемон стоял такой, что в трех шагах не видно лица. Искали потерявшегося грибника. Не нашла грибника. Нашла… руку. Свежую. Женскую. Изящную, с маникюром. Лежала на мхе, будто ее там кто-то аккуратно положил. А в двух метрах… – Кэт сделала паузу, ее глаза, запавшие от недосыпа, сверлили меня. – Маленькое платьице. В горошек. Весь в грязи и… ржавых пятнах. Детское.

У меня в горле встал ком. Воздух в офисе, всегда спертый, стал вдруг густым и сладковато-отвратительным, как запах в холодильнике, где что-то забыли и оно протухло. Я непроизвольно отвела взгляд, уставившись в мерцающий экран.

– Кэт… – начала я, но голоса не было.

—Что, Стеф? – она выпрямилась, и ее тень отпрянула, но ощущение давления осталось. – Жутко? Мне тоже было жутко. Потом я пошла и написала об этом восемьсот слов для вечернего выпуска. А после этого выпила полбутылки виски, чтобы уснуть и не видеть эту руку. Она во сне все равно являлась. Без платья.

Она обвела взглядом мою кабинку, мой жалкий монитор с текстом об удобрениях. В ее взгляде было что-то голодное и одновременно брезгливое.

– А знаешь, о чем я мечтаю, Стеф? – ее голос внезапно стал неестественно светлым, почти девичьим, и от этого стало еще хуже. – Мечтаю получить хоть раз твое задание. Например, осветить благотворительный ужин какого-нибудь толстосума из Цюриха, который отстегнул тысячу франков приюту для собак, чтобы его сфотографировали для соцсетей. Или написать про открытие новой пекарни с «автентичным альпийским хлебом». – Она произнесла это с такой ядовитой сладостью, что у меня сжался желудок. – Никакой крови. Никаких расчлененок. Никаких окровавленных детских платьев в тумане. Просто… белый шум. Скучный, безопасный, предсказуемый. Как у тебя.

Она сказала это не как комплимент. Это был приговор. И обвинение. В ее мире я была трусливой, прятавшейся за юбкой шефа, тогда как она ходила по краю бездны и смотрела в нее каждый день. И где-то в глубине ее зависти, я с ужасом понимала, была тень правды. Ее ад был реален. Мой – самоизоляция в серой башне из страха. И какой из них был хуже?

Кэт вздохнула, и весь ее напускной сарказм схлынул, обнажив просто чудовищную усталость.

—Ладно, – буркнула она, отходя от моего стола. – Иди пиши про свое дерьмо для лугов. Мне звонить в морг – уточнять, нашли ли к той руке остальное, – ее лицо стало мягче, уголки рта поднялись и она добавила, – помни я все равно люблю тебя.

Она ушла, оставив после себя шлейф холода и того въедливого, химического запаха. А я сидела и смотрела на слова про удобрения. Они расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленные черные закорючки. Белый шум больше не казался безопасным. Он казался постыдным. Трусливым. И самым страшным было то, что где-то в глубине души, под всеми слоями страха, я почувствовала крошечный, ядовитый укол того же самого – зависти. К ее смелости. К ее способности смотреть в лицо тому самому ужасу, от которого я бежала всю жизнь.

Я сглотнула, сжала руки в кулаки, чтобы они не дрожали, и снова уставилась в экран. В серый, безопасный, предсказуемый прямоугольник света. Но теперь он был окрашен в оттенки крови и тумана, и от этого спастись было некуда.

Глава 2. Стефания.

Полгода – это примерно сто восемьдесят восходов солнца, которое так и не пробивалось сквозь вечный альпийский туман. Сто восемьдесят дней серого молока, заливавшего улицы, окна, мысли. Ничего не изменилось. Я по-прежнему писала о сыроварнях, ярмарках шерсти и экологичных способах утилизации навоза. Мои статьи были такими же пресными и предсказуемыми, как график отлива и прилива в горном озере, которого здесь не было. Шеф по-прежнему орал. Я по-прежнему замирала, когда кто-то рядом делал слишком резкий взмах рукой. Шрам на спине по-прежнему ныл на смену погоды, как живой барометр боли. Я стала мастером по растворению в интерьере. Я – пыль на столе, тень на стене, тихий щелчок клавиш в углу открытого пространства. Безопасно. Мертво.

Кэт за эти полгода стала еще более острой, ломкой, пропитанной никотином и чем-то горьким. Ее репортажи о происшествиях гремели на всю прессу. Она говорила о насилии с ледяной, клинической точностью, за которой чудилась бездонная усталость. Мы почти не общались. Только кивки в коридоре. Иногда я ловила на себе ее взгляд – тяжелый, оценивающий, полный того странного сплава зависти и презрения, что вспыхнул в тот день полгода назад. Она была тенью в моем сером мире, но тенью слишком контрастной, слишком живой в своем отчаянии.

И вот, в один из абсолютно ничем не примечательных дней, когда я в сотый раз переписывала вступление к материалу о новом сорте картофеля, эта тень материализовалась у моего стола.

Но это была не та Кэт.

Она стояла, слегка ссутулившись, руки зажаты в кулаки и спрятаны в карманы поношенной кожаной куртки. Но не это было странно. Странны были ее глаза. Обычно жесткие, как кремень, сейчас они были огромными, влажными, с расширенными зрачками. В них светился чистый, почти щенячий, животный страх. И что-то еще – лихорадочная, безумная надежда.

– Стеф, – ее голос был не криком, а сдавленным шепотом, который прорезал офисный гул острее любого окрика. – Стефания.

Я медленно оторвалась от монитора, чувствуя, как внутри все сжимается в холодный комок. Это не предвещало ничего хорошего. Ничего из мира моих безопасных, скучных статей.

– Кэт? Что случилось?

Она не ответила. Ее взгляд метнулся по сторонам, будто выискивая невидимых наблюдателей в полупустом офисе. Потом она присела на корточки рядом с моим креслом, чтобы быть на одном уровне. Ее движения были неестественно резкими, порывистыми. Я инстинктивно отпрянула, спинка кресла уперлась мне в лопатки, напомнив о шраме.

– Слушай, – она зашептала еще тише, так что мне пришлось наклониться. От нее пахло потом, холодным ветром и… страхом. Таким же едким, как в тот день с рассказом о руке. – Ты помнишь, я говорила… про слухи. Те, что ходят уже месяцы.

Я кивнула, не понимая. Лесные байки про сатанистов, странные огни. Очередной городской миф для пугливых обывателей. Ничего для серьезной журналистики. Ничего для меня.

– Это не слухи, – выдохнула она, и в ее голосе прозвучала такая неподдельная, голая уверенность, что по моей спине пробежал ледяной иглами мурашек. – Это правда. Я… я почти уверена. «Братство Пастыря». Они собираются в лесах. Не просто пьют и кричат. Они… проводят что-то. Обряды. Я видела… следы. Странные. Не от животных.

Она замолчала, сглотнув. Ее кадык резко дернулся.

– И… там есть он. Их лидер. Говорят, он носит… – она замерла, и глаза ее стали совсем стеклянными, – …череп. Огромный. С рогами. Барана или козла. Я… я хочу снять это. Хочу сделать материал, который взорвет эту дыру нахрен. Реальный материал. Не про отрубленные руки, которые уже стали рутиной. Про тьму, которая тут, под боком.

Она посмотрела на меня, и в ее щенячьем, умоляющем взгляде внезапно вспыхнула знакомая, жесткая искра амбиций. Но амбиций, приправленных чистым адреналином страха.

– И я не могу одна, – прошептала она, и ее пальцы вцепились в край моего стола, костяшки побелели. – Не смогу. Нужен кто-то… на подстраховке. Чтобы сидел в машине. С включенным двигателем. С телефоном в руке. Чтобы… если что… – она не договорила, но смысл повис в воздухе между нами, густой и нехороший. Чтобы позвонила в полицию. Чтобы не дала мне пропасть.

– Кэт, это безумие, – вырвалось у меня, и мой собственный голос показался мне слабым и жалким. – Ты же сама говорила… лес, ночь, непонятно кто… Это же…

– Опасно? – она закончила за меня, и на ее губах дрогнула что-то вроде улыбки, но без единой капли веселья. – Да. Опасно. А написать восемьсот слов о том, как бизнесмен из Цюриха жалеет бродячих собак – безопасно. Я знаю. Я завидую этой безопасности, Стеф. Но я больше не могу. Я должна это сделать. И ты… ты мне нужна. Пожалуйста.

Она сказала это слово – «пожалуйста» – с такой надрывной, унизительной мольбой, что у меня перехватило дыхание. Это была не просьба коллеги. Это был крик, хватающийся за соломинку. И этой соломинкой была я. Тихая, серая, никому не интересная Стефания Келлер.

Я посмотрела в ее огромные, полные ужаса и надежды глаза. Посмотрела на свой монитор, где мигал курсор в середине слова «картофелеуборочный». Посмотрела в серое окно, за которым клубился вечный туман, прячущий и горы, и лес, и все, что в нем могло быть.

И почувствовала, как что-то внутри, заржавевшее от долгой спячки, с тихим, леденящим скрежетом сдвинулось с места. Это был не порыв смелости. Нет. Это была та самая ядовитая капля зависти, которую она когда-то впрыснула в меня. Зависти к ее миру, где были хотя бы краски – даже если это был только черный и багровый. К миру, где что-то происходило.

– Когда? – спросила я, и мой голос прозвучал чужим, плоским.

—Сегодня. Ночью. После одиннадцати. Я заеду за тобой.

—Хорошо, – сказала я. И мир вокруг, такой привычный и серый, будто качнулся, дав трещину, сквозь которую потянуло ледяным, пахнущим хвоей и гнилью, ветром из чащи леса.

Двигатель «Форда» Кэт захлебнулся, захрипел и затих, будто и сам был не рад, что привез нас сюда. Последний щелчок повернутого ключа прозвучал в салоне оглушительно громко. И на нас обрушилась тишина.

Это была не просто тишина – это был физический гнет. Плотный, ватный, вязкий. Ни шелеста листьев. Ни потрескивания веток. Даже ветра не было – воздух висел неподвижным, ледяным пологом. Мои уши, привыкшие к офисному гулу и уличному шуму, звенели от этой абсолютной, могильной тишины. Даже птицы не пели. Вернее, их не было. Казалось, все живое разом покинуло этот уголок. Или затаилось, замерло, боясь выдать себя. Меня пронзила дикая мысль: а что, если мы – теперь единственные живые существа в этом лесу? Или… не единственные?

Я вылезла из машины. Холод впился в щиколотки и пополз вверх по ногам, несмотря на плотные джинсы. Воздух пах не сосной и сыростью, а чем-то кисловатым, металлическим, как старая кровь на железе. И гнилью. Сладковатой, глубокой гнилью, идущей из-под земли.

– Пошли, – прошептала Кэт. Ее лицо в свете экрана телефона было бледным, восковым, глаза – двумя черными дырами. Она снова была собой – собранной, острой, но напряжение в ней вибрировало, как натянутая струна.

Мы двинулись. Не по тропе – тропы здесь не было. Мы продирались сквозь частокол темных, мокрых от тумана елей. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, словно чьи-то костлявые пальцы пытались удержать, не пустить дальше. Под ногами хрустел не снег, а что-то другое – мерзлый мох, хвоя, а может, и кости мелких зверьков. Каждый звук нашего шага казался предательски громким, кричащим о нашем присутствии в этой всепоглощающей тишине.

Темнота была не просто отсутствием света. Она была живой, плотной субстанцией. Фонарик Кэт вырезал из нее жалкий, дрожащий конус, в котором плясали мириады пылинок-кристалликов льда. За его пределами – абсолютная, бархатная чернота. Густая, как деготь. Я шла, уставившись в спину Кэт, чувствуя, как эта чернота смыкается за моей спиной, отрезая путь к отступлению. Она давила на виски, заставляла сердце биться глухо и неровно, будто оно стучало не в груди, а где-то в подземелье.

Именно поэтому, когда звук впервые прорезал тишину, я чуть не вскрикнула.

Это были голоса.

Не крики, не пение. Гулкое, низкое, монотонное бормотание. Нестройное, будто несколько десятков глоток повторяли одно и то же нараспев, на непонятном, гортанном языке. Звук доносился издалека, сквозь чащу, приглушенный, но от этого не менее жуткий. Он не принадлежал этому лесу. Он был чуждым, древним, как скрежет камней под землей.

Кэт замерла, подняла руку. Ее пальцы сжали мой рукав так сильно, что я почувствовала боль даже сквозь ткань. Она не смотрела на меня. Она смотрела вперед, туда, куда вел фонарик. И туда же, сквозь черные стволы деревьев, пробивался еще один, неверный свет.

Оранжевый. Дрожащий.

Огонь.

Мы двинулись дальше, теперь уже почти на цыпочках, пригнувшись. Бормотание становилось отчетливее. В нем проскальзывали какие-то гортанные выкрики, короткие и резкие. Воздух стал теплее, но не приятнее – его пропитал запах дыма. Не чистого соснового дыма костра, а тяжелого, маслянистого, с примесью паленой шерсти и… чего-то сладковато-приторного, от чего затошнило.

Чаща начала редеть. Мы присели за буреломом, огромным поваленным стволом, покрытым скользким мхом и лишайниками, похожими на язвы. Кэт пригнула голову, я последовала ее примеру. И увидела.

Поляна.

Небольшая, неровная, будто выгрызенная в теле леса какой-то болезнью. В центре, подпирая низкое, свинцовое небо, пылал костер. Не костерок для тепла. Огромное, яростное пламя, которое пожирало не дрова, а какие-то черные, бесформенные глыбы, отбрасывая на стены из деревьев гигантские, пляшущие тени. Вокруг огня стояли фигуры.

Они были одеты во что-то темное, бесформенное, сливающееся с ночью. Движения их в такт бормотанию были резкими, угловатыми, неестественными. Как у марионеток на невидимых нитях. Их было много. И все они были обращены к одному месту – к каменному выступу, возвышавшемуся над поляной напротив костра.

Но между костром и выступом, в самом центре расчищенного круга, лежала она.

Девушка. Совсем юная, почти ребенок. Бледная кожа в свете пламента казалась фарфоровой, почти сияющей. На ней было что-то светлое, простое – рубашка или легкое платье. Ее руки и ноги были раскинуты, будто ее уронили с небес, и она так и застыла. Она не двигалась. Только светлые волосы колыхались от жарких потоков воздуха, идущих от костра. Это была картина одновременно жуткой красоты и чистейшего кошмара.

И все эти темные фигуры, этот гул – все было сосредоточено на ней. Она была эпицентром. Молчаливым, неподвижным центром этого бурлящего круга.

А на каменном выступе стоял Он.

Высокий, невероятно широкоплечий в своей темной, тяжелой одежде. И на его плечах, вместо головы, сидел череп. Настоящий, массивный, желтовато-костяной череп барана или дикого козла. Пустые глазницы, черные, как та пропасть, из которой мы только что вышли, были устремлены не на огонь, а на девушку в центре. А над ними – рога. Огромные, изогнутые, как серпы, будто выточенные из черного обсидиана и отполированные огнем. Они впивались в ночное небо, будто метили его. Он стоял неподвижно, но в его позе, в наклоне черепа чувствовалась сосредоточенная, хищная энергия. Он был тем, перед кем лежала жертва. Тем, кто отдавал приказ.

Я не дышала. В горле встал ком, и мир сузился до этой троицы: пляшущее пламя, бледное тело на земле и безмолвный истукан с рогами. Это был не просто ритуал. Это была подготовка. Развязка была неминуема, и от осознания этого по телу пополз леденящий паралич.

Именно в этот момент Кэт, забыв обо всем на свете, кроме своего материала, сделала роковой шаг. Она приподнялась над буреломом, чтобы лучше видеть, чтобы поймать в объектив камеры эту центральную фигуру, эту картину ада. Ее нога, неуверенно поставленная на скользкий мох, соскользнула. Сухой сучок под ней хрустнул.

Хруст был негромким. Но в ритмичном гуле и треске пламена он прозвучал, как щелчок взведенного курка.

Бормотание оборвалось, сменившись напряженной, режущей тишиной.

Все фигуры замерли,разорвав круг.

И череп на каменном выступе медленно,с нечеловеческим, механическим скрипом, оторвался от созерцания жертвы и повернулся. Пустые глазницы, в которых плясало отражение адского пламени и бледного пятна на земле, уставились прямо в нашу сторону, в черноту за буреломом.

Тишина, наступившая после хруста, была в тысячу раз страшнее. Это была тишина охоты, прерванной на самом важном моменте.

Кэт застыла в полуприседе, ее глаза в ужасе встретились с моими. Мы оба поняли одновременно.

Мы не просто свидетели. Мы помеха. И сейчас все эти темные фигуры, и этот рогатый страж у жертвенника, знают, где мы.

Что-то щелкнуло внутри меня. Не мысль, а чистый, животный инстинкт, заглушивший парализующий страх. Я впилась пальцами в плечо Кэт, чувствуя под курткой кость, и рванула ее вниз, за бурелом, со всей силы, о которой сама не подозревала. «Беги!» – хрип вырвался из моего горла, больше похожий на стон.

И мы побежали.

Мы метнулись обратно в черную пасть леса, туда, где, как нам казалось, осталась машина. Ноги проваливались в хлюпающую, невидимую жижу. Ветки, как плети, хлестали по лицу, царапали щеки, рвали волосы. Я не чувствовала боли, только леденящий укол адреналина в каждом ударе сердца. Сзади, сквозь собственный свист в ушах и треск ломаемых сучьев, доносился другой звук – топот. Не один. Много ног. И свист. Низкий, пронзительный, нечеловеческий свист, режущий тьму.

– Кэт! – выкрикнула я, пытаясь не отставать от ее темной спины, мелькавшей впереди.

Она не обернулась.Она просто бежала, сломя голову.

Я обернулась на секунду, отчаянно пытаясь понять, далеко ли они. И в этот миг споткнулась. Не о корень – о что-то мягкое, податливое, отчего по спине пробежала волна омерзения. Потеряв равновесие, я полетела вперед, ударившись грудью о скользкое, массивное бревно, перегородившее путь. Воздух вырвался из легких со стоном. Я упала на сырую, пахнущую гнилью землю.