Читать книгу «Обратная сторона маятника» (Валентина Садыкова) онлайн бесплатно на Bookz
«Обратная сторона маятника»
«Обратная сторона маятника»
Оценить:

4

Полная версия:

«Обратная сторона маятника»

Валентина Садыкова

«Обратная сторона маятника»

Глава 1


Глава 1. Почерк чужой руки

Первое, что понял Артур, ещё не открыв глаз, — у него украли дыхание.

Он привык просыпаться от сухого щелчка термостата в своей квартире на девятом этаже, от далёкого гула утренней эстакады и лёгкого запаха горелого тоста, если засыпал с включённым таймером. Сейчас вместо этого в груди ворочалось что-то тяжёлое, влажное и чужое, словно лёгкие набили мокрой паклей. Каждый вдох сопровождался тонким, стеклянным перезвоном где-то под рёбрами.

Он попытался сжать пальцы, чтобы проверить, не во сне ли он, — и замер. Кожа на ладонях была грубой, пересушенной, с глубокими трещинами на сгибах фаланг, въевшейся серой пылью под ногтями и мозолью на среднем пальце правой руки. Не от лопаты и не от меча — Артур, пятнадцать лет проработавший с бумажными архивами и микроскопами в бюро экспертиз, знал эту мозоль в лицо. Так натирает кожу тяжёлое металлическое перо или стило, если писать по восемь часов в день на жёсткой поверхности.

Он открыл глаза.

Потолка не было. Над ним нависал свод из серого, слоистого камня, испещрённый тонкими медными жилками. Жилки слабо вибрировали, издавая едва слышный гул на грани ультразвука — от него ныли пломбы в зубах. Вернее, должны были ныть, но, проведя языком по десне, Артур не нащупал ни одной пломбы. Эмаль была гладкой, чуть шершавой, а слева не хватало шестого зуба.

«Контузия? Похищение? Психоз?» — привычка раскладывать хаос по полочкам сработала быстрее паники.

Он повернул голову. Комната — если можно так назвать каменный мешок три на четыре шага — была пуста, за исключением узкой лежанки, прикованного к стене табурета и низкого столика. На столике лежали три предмета: глиняная кружка с мутной водой, кусок серого, похожего на пемзу хлеба и узкая полоска желтоватого пергамента с тремя строчками угловатых символов.

В дверь снаружи ударили. Не кулаком — чем-то твёрдым и полым, отчего по каменным стенам прокатилась долгая, затухающая волна, заставившая медные жилки под потолком зазвенеть громче.

Тяжёлый засов лязгнул. Вошли двое.

Артур не стал вскакивать, изображая боевую стойку или требуя объяснений на русском — он сразу понял, что это бессмысленно. Он остался сидеть, привалившись спиной к холодной стене, и включил то единственное, что у него осталось от прошлой жизни: взгляд эксперта.

Первый вошедший был низкорослым, коренастым, в глухом сером мундире без единой пуговицы — одежда застёгивалась на ряды мелких костяных крючков. На поясе у него висел не меч и не пистолет, а странный инструмент, похожий на огромный камертон с утолщёнными концами. Второй держался чуть позади: худой, с желтоватым лицом и нервным тиком левого века, в руках он держал деревянный планшет с зажатыми в нём листами.

Коренастый шагнул вперёд, остановился в полушаге от лежанки и произнёс короткую, отрывистую фразу. Звуки были резкими, с обилием глухих согласных и странным гортанным придыханием в конце слов — словно человек говорил на выдохе, экономя воздух.

Артур молчал, глядя ему прямо в переносицу. Не в глаза (взгляд в глаза в незнакомой культуре может означать вызов), а чуть ниже, сохраняя нейтральное выражение лица.

Коренастый нахмурился, повторил фразу медленнее и ткнул пальцем в пергамент на столике.

Артур перевёл взгляд на листок. Три строчки. Чернила тёмно-бурые, почти чёрные, нанесённые неравномерно. Как лингвист-криминалист он не мог прочесть ни единого слова, но он мог прочесть движение руки.

Первые две строчки были написаны уверенно, с сильным нажимом в нижней части знаков — так пишет человек спокойный, привыкший отдавать распоряжения. А вот третья строчка, отделённая от первых двух широким интервалом, резко отличалась. Угол наклона знаков сместился вправо на пятнадцать градусов, нажим стал прерывистым, в двух местах перо сорвалось, оставив микроскопические брызги. Эту строчку дописывали в спешке, в состоянии сильного страха или физического истощения. И самое главное — в самом конце, вместо подписи, стоял оттиск: не печать, а след большого пальца, вдавленный в пергамент так сильно, что волокна бумаги порвались.

Того, чьё тело он сейчас занимал, заставили это подписать. Недавно. Возможно, несколько часов назад.

Худой с планшетом шагнул вперёд, протянул Артуру стило — тяжёлый бронзовый стержень с раздвоенным кончиком — и указал на пустое место внизу своего листа.

«Они хотят образец почерка. Или повторную подпись», — понял Артур.

Если он сейчас возьмёт стило и выведет кривые каракули, не зная ни алфавита, ни привычной для этого тела моторики, его либо сразу прикончат как симулянта, либо отправят в место похуже этой камеры. Но если это тело принадлежит писцу или чиновнику — у него есть мышечная память.

Артур медленно поднялся. Голова закружилась, в ушах снова зазвенело, но он удержал равновесие. Он подошёл к худому, взял бронзовое стило.

Пальцы сами легли на металл. Не так, как держал ручку сам Артур — безымянный и мизинец поджались к ладони, а большой и указательный обхватили стержень почти у самого острия, под непривычно острым углом.

Артур опустил кончик стила на лист, замер на секунду, позволяя руке вспомнить привычное движение, и расслабил кисть.


Кисть дёрнулась — резко, по-птичьи, и по желтоватому листу побежала вязь.

Артур не управлял этим движением. Он лишь следил, чтобы сознание не вмешивалось в отработанный годами автоматизм, как не вмешивается опытный пианист в работу пальцев на знакомой гамме. Бронзовый кончик с тихим, песочным скрежетом впивался в шероховатую поверхность. Знак за знаком. Размашистая вертикаль, резкий излом влево, точка под основанием, два коротких штриха на выдохе.

Он ощущал это всей рукой — странную, почти болезненную лёгкость в запястье, будто это тело писало одно и то же слово тысячи раз, день за днём, в полумраке канцелярий, при тусклом свете резонаторных ламп.

Через четыре секунды рука остановилась сама собой, чуть приподняв стило над бумагой, как это делают люди, привыкшие ставить в конце подписи росчерк, но в последний момент передумавшие.

Худой с планшетом нахмурился, поднёс лист ближе к глазам, затем медленно перевёл взгляд на пергамент, лежавший на столике. Сравнил. Коренастый в сером мундире заглянул ему через плечо, коротко хмыкнул и что-то бросил вполголоса — в голосе не было злости, только холодное, будничное удовлетворение, с каким мясник проверяет клеймо на туше.

«Совпало, — понял Артур, чувствуя, как по спине стекает холодная капля пота. — Это было моё имя. Имя этого тела».

Но радость длилась ровно секунду. Взгляд Артура зацепился за правый край планшета, который держал худой. Там, на соседнем листе, прижатом медным зажимом, виднелась колонка цифр — не арабских, но построенных по строгой позиционной системе, с точками-разделителями и знаком в конце каждой строки, до боли напоминающим символ перечёркнутого круга. А рядом с каждой строкой стоял точно такой же размашистый росчерк, какой только что вывела его собственная рука.

Семь строк. Семь подписей. И в самом низу — жирная черта, под которой стоял отпечаток большого пальца.

«Он не просто подписал признание, — холодно осознал Артур. — Он завизировал семь документов. А потом попытался отказаться, и его заставили приложить палец».

Коренастый сделал шаг в сторону, освобождая проход к двери, и коротко кивнул на коридор. Жест не оставлял пространства для толкования: на выход.

Артур положил стило на планшет, стараясь, чтобы пальцы не дрожали, и двинулся к двери. В коридоре пахло не сыростью и плесенью, как в обычной тюрьме, а озоном, горелой слюдой и чем-то кислым, похожим на уксус, в котором травили медь. Стены здесь были выложены гладкими плитами тёмного базальта, а вдоль пола тянулись две толстые стеклянные трубы, внутри которых перекатывались мутные, светящиеся изнутри пузыри воздуха. Каждый раз, когда пузырь проходил мимо, от пола поднималась лёгкая дрожь, отдающаяся в пятках.

Их было трое: Артур, коренастый впереди и худой с планшетом позади. Никаких кандалов, никаких наручников. Здесь не боялись побега. И когда через двадцать шагов коридор оборвался, выходя на открытую галерею, Артур понял почему.

У него перехватило дыхание, а желудок неприятно подтянулся к горлу.

Они находились на отвесной стене гигантского ущелья, уходящего вниз на такую глубину, что дно тонуло в плотной, молочно-серой дымке. Противоположная стена каньона, до которой было не меньше полукилометра, вся была изъедена ярусами построек — узкими каменными террасами, мостами из витых медных тросов и башнями без окон, увенчанными огромными, похожими на раковины улиток раструбами.

Но самое страшное было в воздухе.

Между стенами ущелья, на разной высоте, были натянуты сотни тонких, почти невидимых струн. Ветер, рвавшийся из глубины каньона, ударял в них, и весь мир вокруг гудел. Это был не шум ветра и не гул толпы — это был плотный, многослойный аккорд, от которого вибрировали ресницы, пересыхало во рту и казалось, что сам воздух стал густым, как студень.

«Стеклянные Долины», — всплыло в памяти случайное словосочетание, но тут же рассыпалось, не зацепившись ни за одно воспоминание. Память хозяина тела была мертва. Остались только рефлексы, мозоли и этот проклятый, ноющий звон в левом боку.

Коренастый толкнул тяжёлую створку из матового, армированного проволокой стекла, и они вошли в зал.

Здесь звук стал другим — сухим, отрывистым, словно внутри огромного барабана. Зал напоминал помесь зала судебных заседаний и мастерской часовщика. Вдоль стен стояли шкафы с тысячами стеклянных цилиндров, в которых плавали тонкие металлические пластины. В центре возвышался полукруглый стол из чёрного камня, за которым сидели трое.

Двое по краям были одеты в такие же глухие серые мундиры, только с широкими медными наплечниками. А вот человек в центре выделялся. На нём был длинный, до пят, кафтан цвета запекшейся крови, с высоким воротником, закрывающим подбородок. Лицо его, узкое, с глубокими складками у рта, было абсолютно неподвижным, но глаза — светлые, почти бесцветные — впились в Артура с такой жадностью, словно перед ним стоял не мелкий чиновник, а редкое насекомое, которое чудом выжило под прессом.

Артура подвели к металлическому кругу, вмонтированному в каменный пол в трёх шагах от стола, и жестом приказали встать внутрь.

Он подчинился. Едва подошвы его грубых ботинок коснулись металла, по ногам пробежал слабый, колючий разряд — не болезненный, скорее неприятный, будто ногу отсидел. В ту же секунду из-под стола поднялся тонкий стеклянный стержень с каплевидным утолщением на конце.

Человек в красном кафтане заговорил.

Голос у него был тихим, вкрадчивым, лишённым той гортанной резкости, с какой говорили конвоиры. Он произнёс длинную фразу, явно вопросительную — интонация в конце поползла вверх, а затем резко оборвалась.

Артур смотрел на него и лихорадочно просчитывал варианты.

Молчать вечно нельзя. Если он будет стоять как истукан, его сочтут умалишённым или симулянтом — и в том, и в другом случае допрос закончится быстро и фатально. Говорить по-русски — смертный приговор сразу: в мире, где нет даже намёка на знакомую фонетику, чужая речь выдаст в нём аномалию.

Оставалось одно: болезнь. Потеря голоса.

Артур медленно поднял правую руку, приложил два пальца к горлу — туда, где при каждом вдохе слышался тот самый стеклянный перезвон, — слегка наклонил голову и чуть поморщился, имитируя резкую боль при попытке сглотнуть. Затем он открыл рот, сделал движение губами, будто пытается произнести слово, и вместо звука выпустил наружу только сиплый, свистящий выдох.

В зале повисла тишина. Настолько плотная, что стал слышен сухой шелест пергамента в руках у худого писаря.

Трое за столом переглянулись. Левый — старик с седыми, коротко остриженными висками — раздражённо стукнул костяшками пальцев по камню. Правый, помоложе, с кривым шрамом через левую бровь, наклонился к человеку в красном кафтане и быстро зашептал ему на ухо, то и дело бросая взгляды на стеклянный стержень, торчащий из-под стола.

Стержень не светился. Он оставался прозрачным и мёртвым.

Человек в красном кафтане медленно кивнул. Он сделал едва заметное движение левой кистью, и худой писарь тут же подскочил к столу, положив перед ним планшет с теми самыми семью строчками и свежепоставленной подписью Артура.

Красный кафтан взял лист, бегло пробежал глазами по строкам, затем достал из нагрудного кармана узкую металлическую пластину с прорезью посередине — что-то вроде трафарета или лупы без стекла — и приложил её к нижней части документа.

Артур замер. Он видел этот жест сотни раз — в своей, прошлой жизни. Так проверяют соосность штрихов и интервалы между знаками при графологической экспертизе.

Человек в красном кафтане смотрел через прорезь долго, не мигая. Потом медленно опустил пластину на стол, поднял бесцветные глаза на Артура и произнёс всего два слова. Тихо, чётко, разделяя каждый слог:

— *Каэль... Ворн?*

Это не был вопрос о его имени. В интонации сквозило холодное, ледяное недоумение, граничащее с подозрением. Будто человек за столом только что увидел, как мертвец, которого он лично отправил в морг, постучал в дверь изнутри.

И в этот момент стеклянный стержень, торчащий из-под стола перед Артуром, издал короткий, сухой щелчок — и внутри него вспыхнула тонкая, как волос, нить ярко-фиолетового света.

Старик слева резко вскочил, опрокинув тяжёлое кресло. Парень со шрамом схватился за огромный камертон на поясе. А человек в красном кафтане впервые за всё время изменился в лице — его тонкие губы медленно растянулись в улыбке, от которой у Артура похолодело в затылке.

Он не поверил в потерю голоса. Но фиолетовая нить в стекле сказала ему нечто куда более интересное, чем любое признание.

---

Глава 2. Мера тишины

Артура не вернули в каменный мешок.

Вместо этого его провели через боковую дверь в длинную, узкую галерею, застеклённую с одной стороны матовыми панелями, за которыми угадывалось бездонное серое небо каньона. Конвоир теперь был один — тот самый парень со шрамом через бровь, который в зале суда едва не выхватил свой тяжёлый камертон. Он шёл на два шага позади, не торопя и не подталкивая, но каждый раз, когда Артур замедлял шаг, у его спины раздавался тихий, предупреждающий звон — парень слегка касался ногтем зубцов своего инструмента.

«Детектор лжи, — перебирал в голове Артур, глядя себе под ноги, на гладкие плиты, отполированные тысячами подошв. — Тот стеклянный стержень у стола. Когда красный кафтан назвал имя — Каэль Ворн — внутри меня что-то дёрнулось. Не страх, а именно пустота. Ощущение, что это имя мне чужое. И прибор это считал».

Если прибор реагирует не на слова, а на внутреннее состояние — пульс, кожно-гальваническую реакцию или ту самую странную вибрацию, которая сидела у него в лёгких, — значит, молчать дальше бесполезно. Рано или поздно ему зададут вопрос, на который нельзя ответить кивком или сиплым выдохом.

Ему нужен язык. Не завтра, не через месяц — прямо сейчас, по крупицам, как на допросе с закрытыми глазами.

Они остановились перед массивной дверью из тёмного, почти чёрного дерева, окованной полосами тусклой бронзы. Парень со шрамом достал из кармана связку ключей — не привычных зубчатых, а плоских, с вырезанными по краю полукруглыми лунками, напоминающими отверстия на флейте. Он вставил один в замочную скважину, затем приложил к торцу ключа свой камертон и коротко ударил по нему костяшкой пальца.

Раздался чистый, высокий звук — примерно «ля» второй октавы. Внутри двери что-то мягко щёлкнуло, и тяжёлая створка бесшумно подалась внутрь.

«Акустические замки, — отметил Артур. — Частота вместо бородки».

Комната, в которую его ввели, была полным антиподом первой камеры. Высокий потолок, широкое окно, затянутое вместо стекла тончайшими пластинами полупрозрачной слюды, стол из светлого камня, два мягких кресла, обтянутых серой кожей, и целый стеллаж с аккуратно уложенными свитками и коробками из-под бумаги.

Парень со шрамом кивнул на одно из кресел, произнёс короткое слово — *«Сет»* — и, не дожидаясь ответа, вышел, прикрыв за собой дверь. Замок не щёлкнул. Снаружи не загремел засов.

Артур постоял секунду, прислушиваясь. За дверью не было слышно шагов. Либо стражник остался стоять прямо у порога, либо эта башня сама по себе была ловушкой, из которой не выйти без знания нужной частоты.

Он подошёл к окну. Слюдяные пластины искажали изображение, превращая противоположный склон каньона в размытую акварель из серых, охристых и грязно-медных пятен. Но даже сквозь эту муть было видно, что город живёт странной, заторможенной жизнью. По подвесным мостам двигались крошечные фигурки людей — все в одинаковой глухой одежде серых и бурых оттенков. Ни одной яркой тряпки, ни одной лошади, ни одной повозки. Лишь изредка вдоль стен ущелья, по рельсам, уложенным прямо в скалу, скользили длинные плоские платформы без труб и упряжек, издавая при движении низкий, вибрирующий гул.

В дверь постучали. Один раз, коротко.

Артур обернулся. В комнату вошёл человек в красном кафтане. Он был один. Без писаря, без стражи, без тяжелого камертона на поясе — только узкая металлическая пластина с прорезью торчала из нагрудного кармана.

Он закрыл дверь, прошёл к столу, сел в кресло напротив и жестом указал Артуру на второе.

— *Сет*, — повторил он тем же тихим, ровным голосом.

Артур сел, стараясь держать спину прямо, а руки положить на колени так, чтобы ладони были открыты. В любой культуре открытые ладони означают отсутствие оружия и готовность слушать.

Красный кафтан положил на стол два предмета. Первым был тот самый планшет с семью строчками и подписью. Вторым — небольшой, размером с ладонь, деревянный ящик, обтянутый кожей, из крышки которого торчал точно такой же стеклянный стержень, как в зале суда.

Он положил ладонь на крышку ящика, посмотрел Артуру прямо в глаза и произнёс:

— *Ворн.*

Артур не шелохнулся. Внутри стержня на мгновение вспыхнула слабая розовая искра и тут же погасла.

Красный кафтан едва заметно кивнул, словно подтверждая собственную догадку. Затем он указал пальцем на себя и чётко проговорил:

— *Тарк. Инспектор Тарк.*

Первое слово, смысл которого был абсолютно прозрачен. Не имя даже — структура обращения. Имя собственное и должность или титул.

Затем Тарк перевёл палец на Артура, слегка прищурился и, сделав паузу, сказал:

— *Каэль Ворн.*

Артур молчал. Он знал, что стоит ему сейчас кивнуть — и стеклянный стержень на столе снова зальётся фиолетовым светом, выдавая ложь. Но если он покачает головой, он признает, что он не тот, за кого его принимают, и тогда допрос превратится в вскрытие.

Нужен был третий вариант. Правда, которая не выдаст его, но и не вызовет вспышки.

Артур медленно поднял руку, коснулся пальцами своей груди — не сердца, а именно той точки под рёбрами, где при каждом вдохе слышался тонкий стеклянный звон, — и едва заметно пожал плечами. Жест растерянности. Человека, который сам не понимает, кто он.

Стеклянный стержень остался абсолютно прозрачным. Ни единой искры.

В светлых глазах Тарка мелькнуло что-то похожее на азарт. Он наклонился вперёд, сцепив длинные, узловатые пальцы на краю стола.

— *Амнезия?* — слово прозвучало иначе, чем местная речь — мягче, с округлыми гласными, будто заимствованное из другого, более древнего языка. — *Травма? Шок?*

Он видел, что Артур не понимает слов, и перешёл на другой метод. Тарк достал из-под стола чистый лист плотной желтоватой бумаги, положил рядом бронзовое стило и пододвинул всё это к Артуру. Затем он взял свой планшет, перевернул его обратной стороной, где была нарисована грубая схема — несколько вертикальных линий, перечёркнутых горизонтальными полосами, — и ткнул пальцем в одну из точек пересечения.

— *Графен-три. Сектор нижних резонаторов.*

Артур посмотрел на схему. Вертикальные линии, горизонтальные ярусы, цифры у краёв... Это была карта города. План ярусов каньона.

Тарк перевёл палец на точку в самом низу схемы, там, где линии сходились в узкий клин, и вопросительно поднял бровь, глядя на Артура.

«Он спрашивает, где я был. Или откуда я пришёл», — понял Артур.

Он взял бронзовое стило. Пальцы снова легли на металл с пугающей, чужой лёгкостью. Артур опустил взгляд на чистый лист бумаги. Он не мог написать ни слова на местном языке, не мог назвать ни одного района города. Но у него было то, что одинаково в любой вселенной, где есть геометрия и логика.

Он прижал кончик стила к бумаге и начал чертить.

Не буквы. Он нарисовал прямоугольник — контур своей прежней комнаты. Рядом — схематичный разрез девятиэтажного дома. А сбоку от него — резкую, ломаную линию, уходящую в пустоту, и точку на самом краю, обведённую кругом.

Тарк смотрел на рисунок молча. Секунду, две, пять. Его лицо снова стало каменным, но пальцы, лежавшие на крышке деревянного ящика, медленно сжались так сильно, что побелели костяшки.

Инспектор посмотрел на схему, затем перевёл взгляд на стеклянный стержень. Стержень был чист. Ни капли лжи.

Тарк медленно протянул руку, накрыл рисунок Артура ладонью, притянул лист к себе и, глядя на него не отрываясь, произнёс всего одно слово — почти шёпотом, словно боялся, что его услышат стены:

— *Выброс.*

И в этот момент за слюдяным окном, где-то в глубине туманного ущелья, раздался звук.

Он не был похож на гул ветра в струнах. Это был низкий, утробный скрежет, от которого задрожали стёкла в шкафах, со стола соскользнуло бронзовое стило, а у Артура из носа на серый кожаный подлокотник упала первая тяжёлая, тёмно-вишнёвая капля крови.

Тарк резко вскочил, опрокинув стул, и бросился к окну.

— *Не может быть...* — выдохнул он, вжимаясь лицом в мутную слюду. — *Не в этом цикле. Ещё три дня до схождения!*

Артур вытер нос тыльной стороной ладони, глядя на тёмное пятно на коже. Кровь была густой, почти чёрной, и пахла не железом, как привычная человеческая кровь, а тем самым острым, уксусным запахом травленой меди, который он почуял в коридоре.

И самое страшное: вместе с этим низким скрежетом за окном боль в его левом боку мгновенно исчезла. Вместо неё под рёбрами вспыхнуло ровное, холодное тепло — и в голове, перекрывая гул ветра, впервые зазвучал чужой, надтреснутый голос, произнёсший на чистом, безупречном местном наречии, которое Артур внезапно понял до последнего звука:

*«Если ты читаешь это, значит, я уже мёртв. Не верь человеку в красном. Он сам сломал четвёртый резонатор».*

**Глава 2. Мера тишины (продолжение)**

Слова не звучали в ушах — они всплыли внутри черепа так же отчётливо, как всплывает в памяти строчка из давно забытого стихотворения, когда случайно заденешь нужный нерв. Вместе с фразой хлынул ледяной, обжигающий поток чужих понятий: *резонатор* — не просто машина, а живой узел из выращенного в соляных шахтах кварца; *схождение* — момент, когда ветры трёх ущелий встречаются в одной точке, сбрасывая накопленное напряжение в городские накопители; *аудитор списаний* — человек, который подписывает смертный приговор изношенному кристаллу перед тем, как его заменят.

И ещё одно, самое острое, похожее на укол иглой под ребро: *речь*. Не словари и не правила грамматики, а готовый речевой аппарат — привычка артикуляции, ощущение твёрдого нёба, положение языка на гортанных смычках. Язык Каэля Ворна проснулся в его горле, как затёкшая рука, в которую наконец пошла кровь.

Артур сжал зубы, чтобы не застонать от внезапного давления в висках, и быстро смахнул рукавом тёмную каплю с подбородка.

У окна Тарк резко обернулся. Его бесцветные глаза сузились, скользнув по окровавленной ладони Артура, затем по деревянному ящику на столе, где стеклянный стержень теперь не вспыхивал, а тускло, тревожно тлел бледно-зелёным светом, словно уловив фоновую вибрацию самой башни.

— Ты слышал это, — не спросил, а констатировал инспектор. Он отступил от окна, положил руку на нагрудный карман, где лежал металлический трафарет, и добавил тише: — У тебя пошла медная сукровица. Такое бывает только при прямом резонансном ударе... либо когда в одном сосуде сталкиваются две частоты.

bannerbanner