Полная версия:
Час ангела. Роман о странностях любви
Валентина Полянская
Час ангела. Роман о странностях любви
Часть 1. От печали до радости
Глава 1
Двое суток в душном вагоне, бессонные ночи. Нина устала. Поезд тормозил почти на каждом полустанке. Гул голосов новых пассажиров, сумки, баулы. Бесцеремонные яркие вспышки света в спящем купе. Всё это уже позади. Теперь скорее добраться до общежития университета и завалиться в кровать. Выспаться! Но сначала хоть немного освежиться, а то эти дорожные запахи… Девушка поморщилась, представив, какие ароматы она источает. Наверняка вагонный смрад пропитал её одежду, волосы. От приличных людей лучше держаться подальше.
Поезд подходил к Ленинграду. Мелькали пейзажи предместья. Солнца не было видно. Середина июля, а за окном – серое небо, низкие тучи. А потом и вовсе посыпался дождь. Тяжёлые капли били в стекло, стекали вниз, оставляя после себя грязные полосы. Унылая картина. Сердце Нины невольно сжалось: как ни бодрись, а тоска по дому – тут как тут.
В том, что поступит в университет, девушка не сомневалась. Золотая медаль выпускницы Севастопольской средней школы номер двадцать четыре позволяла надеяться на успешную сдачу вступительных экзаменов.
Угораздило же её так набить чемодан учебниками! Он был неподъёмным. Девушка остановилась отдохнуть на ступенях лестницы, ведущей в подвал студенческого общежития. Где-то там внизу обитала кастелянша. Взять матрац, постельное белье, умыться и растянуться на кровати. Блаженство!
– Вам помочь? – раздался за спиной Нины весьма приятный мужской голос.
Владелец голоса был ему под стать: высокий, сероглазый, плечистый. Открытое, простоватое лицо, русые непослушные волосы. Молодой человек был в военной форме, ладно сидевшей на крепкой фигуре. На плечах лычки – то ли сержант, то ли старший сержант – в воинских знаках различия Нина была не сильна. Не дожидаясь согласия девушки, военный, скорее всего, уже бывший, перехватил у неё ручку чемодана.
– Андрей Романовский, – представился молодой человек.
– Нина. Глухарева.
– Вы куда поступаете?
– На химбиофак.
– Надо же! – обрадованно расплылся в улыбке новый знакомый Нины. – Я тоже! Вот демобилизовался, решил сразу поступать, пока льготы есть для отслуживших.
– А я после школы, – как ни старалась сдержаться девушка, всё же расцвела ответной улыбкой.
– Вы-то мне и нужны! – решительно сказал Романовский, ободренный этой улыбкой. – Может, возьмёте на буксир? А то я порядком всё подзабыл.
– Заходите, – легко согласилась Нина. – Я буду жить в пятьдесят седьмой комнате.
Так вот для чего, вернее, для кого, тащила Нина учебники!
– Андрей, а Вы уверены, что правильно выбрали факультет? – осторожно спросила Нина на первом занятии.
– Хотите сказать, что я ноль? Слушай, Нин, давай на «ты», надоело выкать. А выбор у меня прост: в математике и физике я не просто ноль, а твердый минус, и там мне точно ничего не светит. А здесь… Биологию можно просто выучить, с химией придётся попотеть, но ведь ты мне поможешь? Для поступления мне достаточно сдать всё на тройки.
– Так вы с ребятами поэтому ходите в военной форме, чтоб сразу было понятно, что вы льготники?
– Догадливая, – усмехнулся Романовский.
Первый курс пролетел, как захватывающий фильм в кинотеатре: вроде только начался, а – раз – и кончился. Дни мчались сами по себе, исчезали за поворотом и обратно не возвращались. Массу времени у Нины Глухаревой отнимали занятия с Андреем. Голова к голове, просиживали они вдвоём в холле общежития до полуночи. Сначала шпарили по шпалам школьной программы химии и биологии, потом догоняли поезд университетского курса…
* * *Нина почти закончила контрольную работу, когда в комнату вошла её однокурсница, соседка по комнате Таня Симонова.
– Опять готовишься к семинару – за себя и «за того парня»[1]? Нин, тебе не надоело? Думаешь, оценит?
Нина с удивлением посмотрела на подругу:
– Ты о чем?
– Как будто не знаешь! – фыркнула Таня. – Ты же влюблена в Романовского, вот и стараешься.
– Ты так думаешь? – спокойно спросила Нина, стараясь не показать подруге, что разговор этот ей неприятен; неприятно было чувство стыда и досады – как будто её поймали врасплох, уличили в чём-то неприглядном, в том, что она старательно от всех скрывала. Вот только нечего Нине скрывать!
– А ради чего тогда такие жертвы? Вы с ним как сиамские близнецы, неразлучны.
– И что, бросить его, не помогать?
– Я бы бросила.
– Так его выгонят.
– А тебе какое до этого дело?
– Жалко. Да и времени на него столько ухлопала.
– Мой тебе совет: помогла и хватит. Он же просто использует тебя.
Нине всегда нравилась прямота подруги. Таня, не стесняясь, умела лепить правду – прямо в лоб. И теперь хочет залепить этой правдой в её лоб?
– Мы с Андреем друзья.
– Ой! Держите меня семеро! Друзья! Ты такая наивная? Думаешь, у него никого нет?
– Опять загадками говоришь, – Нина из последних сил держала оборону, страшась услышать то, что хотела сказать Татьяна. Но Таню уже несло:
– Романовский же по ночам дежурит в детском саду? А сменщиком у него Толик со второго курса? Так вот у них там хоровод из девок – нянечки, воспиталки.
Нина не ожидала, что её так больно заденут слова подруги. Заденут и рассердят. Кто ей позволил лезть Нине в душу?
– Ты просто завидуешь, – ледяным тоном ответила она.
– Кому? Тебе? Дуракам не завидуют, – в конец обозлилась Таня. – Ладно, я в столовую.
Нина осталась одна. Неужели Татьяна права? Нина до сих пор, до этого разговора, особо и не задумывалась о чувствах к Романовскому. Какие чувства? Они с Андреем однокурсники, друзья. И связывает их только учёба да общежитие. Почему же тогда она так взбеленилась от слов Татьяны и почему всякий раз радуется, как ребёнок, когда видит Романовского? Все разговоры и мысли – когда он придёт, какие задания сделал, какие нет. Возможно, это привычка? Быть всегда рядом – на занятиях, в общежитии.
А кроме этого – что?
– Кроме этого – ничего, а ей больше и не надо.
–И не задевает равнодушие? То, что Андрей не видит в тебе девушку?
– Почему не видит? Еще как видит! Всегда оценит и новое платье, и причёску. Ведь и косы стала носить лишь потому, что они нравились Андрюше. И он всегда прислушивается к её советам, какую рубашку надеть.
–И куда он ходит в нарядной рубашке? К кому? Что ты знаешь о Романовском? Таня права: ничего ты не знаешь. Опять будешь прятаться за слова «мы друзья»? Какая-то однобокая дружба.
– Неважно, главное, чтоб она была.
–Вот ты и выдала себя! На все согласна, только чтобы Романовский был рядом!
– Это плохо?
–Это не плохо, это ужасно.
Глава 2
Андрей заметил перемену в настроении Нины. В тот день было удивительно прозрачное, светлое утро. Привычная ленинградская хмарь растворилась в лучах майского солнца, по свинцовым волнам Невы побежали блики солнечных зайчиков. Деревья наконец-то прорвались сквозь серость, воспрянули, расправили зеленые юбки, словно говоря: мы готовы к лету! А до лета, действительно, рукой подать. Скоро зачётная неделя, а в июне – экзамены.
Их курс слушал последнюю в этом семестре лекцию по органике[2]. Глухарёва сидела в аудитории не с Романовским, а с Таней. Он махнул ей рукой, зазывая к себе, но Нина сделала вид, что не заметила.
Почему у неё сейчас при виде стриженого затылка Андрея так щемит сердце? Значит, Таня права? Она действительно влюблена в Романовского? Что же делать?
Андрей почувствовал Нинин взгляд, обернулся, встретился с ней глазами и улыбнулся. Нина продолжала напряженно смотреть, не реагируя на улыбку.
Романовский подошел к ней после занятий:
– Нинель, ты чего это сегодня от меня убежала? Секретничала с Татьяной?
Нина не ответила. Андрей внимательно, дружески-участливо посмотрел на неё:
– Ты какая-то странная. Случилось что?
– Нет.
– А, тогда давай в четыре часа в холле пересечёмся, мне курсовик нужно добить, – с явным облегчением сказал Романовский.
Андрей был в хорошем настроении: контрольные и лабораторные все сданы, с курсовой работой тоже порядок, можно смело входить в сессию. Он уже собирался покинуть холл, но Нина остановила:
– Андрей, ты вечером что сегодня делаешь?
Романовский удивился: таких вопросов подружка ему ещё не задавала.
– Дежуришь? Или опять на станцию вагоны разгружать?
– Да нет, сегодня не собирался.
– Вот и отлично! Пойдём в парк на танцы!
Андрей смешался: за этот год между ним и Глухарёвой сложились прекрасные товарищеские отношения, Нина частенько помогает ему с учёбой, за что Андрей ей благодарен, они сокурсники, друзья… Чего Нине не хватает? И с чего вдруг? Через год? И тут его окликнул третьекурсник Степанов:
– Романыч, ты не забыл, что мы в семь часов в пивнушке встречаемся?
– Ну, если у тебя другие планы… – Нина обиженно закусила губу.
– Нет-нет, – поспешно сказал Андрей, – я свободен. Конечно, пойдём!
Девушка просияла:
– Тогда я побежала собираться!
Нина уже забыла о вчерашней размолвке с Татьяной. Какие обиды, если у неё свидание! С Андреем!
– Танюша! Где мои янтарные бусы с клипсами? Ты их брала позавчера.
– А тебе зачем? – оторвалась Татьяна от учебника.
– На танцы иду! С Андреем!
Таня удивлённо вздёрнула брови:
– Сломался, значит, Романыч…
И с привычным для неё напором посоветовала:
– Вот теперь намотай его хвост себе на кулак и держи, не выпускай. Побегал и будя. А то изотрётся по чужим подушкам, к тридцати годам один обмылок останется. Они ж, дураки, не понимают, что вместе с телом изнашивается и душа. Потом такой ловелас-потаскун и полюбить-то никого не сможет. Растаскает-раскидает один по одному угольки из своего костра, чему там гореть? И сам уже пустой, как барабан. Ни силы в нём, ни ума. Вроде и воздухарится порой, вспыхнут на миг остатние головёшки – и всё. Пепелище. Так до старости и скачет, порепанный[3], никому не нужный и жалкий.
В чём-чём, а в этом Татьяне точно не откажешь: умеет со своим вологодским деревенским здравомыслием расставить всё по местам. Но Нина не хотела слушать никаких наставлений.
– Ты долго ещё мне лекцию читать будешь? Подскажи лучше, какое платье надеть!
– Конечно, белое! – не раздумывая, ответила Таня. – Ты в нём как Царевна-лебедь. Это ж сколько кровей нужно намешать, чтоб такую красоту создать! – с лёгкой завистью, по-крестьянски, по-бабьи восхищённо покачивая головой, сказала не очень ладно скроенная, но по-деревенски крепко сшитая Татьяна. – У тебя только греческие и казацкие корни?
– И ещё грузинские. Папина мама грузинка.
– Так ты у нас царица Тамара! То-то я смотрю: откуда такая стать? И имя.
– Где ты этих премудростей набралась, – спросила Нина подругу, гладя платье. – Как старая бабка, всё знаешь.
Таня рассмеялась:
– Э, у нас, в деревне, не то, что у вас, городских, дверей не закрывают, чтоб дети ничего не слышали.
И продолжила уже серьёзно:
– Мама рассказывала, как её бабушка наставляла: не гоняйся за баскими[4] парнями, наплачешься.
Но Нине было не до здравомыслия, она никак не могла совладать с радостью, её как будто что-то приподнимало и несло – вопреки всем законам тяготения, лицо расплывалось в безудержной улыбке, с губ срывались слова весёлой песенки, в такт мелодии двигались плечи, а ногам отчаянно хотелось пуститься в пляс.
Вечер выдался таким же ласковым и ясным, как утро. На небе – ни облачка, тихо, тепло.
– Слушай, а ведь я первый раз гуляю здесь по парку, – с удивлением, как будто совершил открытие, сказал Романовский. – Да ещё в обществе красивой девушки. Вон как на тебя все смотрят!
Нина зарделась. Андрей улыбнулся: какая же она ещё девчонка! Совсем как его сестра. В глубине парка заиграл оркестр, и девушка нетерпеливо позвала:
– Пойдём!
На площадке перед оркестром клубился народ, центр заняли танцующие пары. Романовский подхватил Нину под локоть, вывел на середину, уверенно обнял в танце. Сердце девушки стучало, глаза горели, необыкновенная, настоящая близость Андрея кружила голову. Как всё замечательно вокруг! И себе Нина тоже нравилась. Ей так ловко и удобно было в своём теле. Белое платье сидело отлично, красный лакированный пояс и коралловые бусы дополняли праздничный ансамбль, созвучный настроению девушки. Она чувствовала себя взрослой и уверенной. И счастливой! Это было настоящее свидание!
Всё испортили две подвыпившие девчонки.
– Андрюха! Ты как здесь? – окликнула одна из них Романовского.
– Ого! Ты с барышней! – насмешливо добавила другая. – Знакомь!
– Знакомься, Нина. Это Людмила и Ирина. Они работают в детском саду, где я дежурю.
Так Таня говорила правду! Вот с кем Андрей проводит время! Нину больно уколола ревность.
– Ладно, пошли танцевать, пусть барышня отдохнёт, – сказала Людмила и потащила Романовского в круг.
Нина растерялась. Такая наглость… Девушка круто развернулась и пошла к выходу.
– Нина, Нина, постой! – услышала она голос Андрея за спиной.
Романовский догнал её, положил руку на плечо:
– Не обижайся. Пойдём посидим где-нибудь. Вон свободная скамейка.
Нина пыталась успокоиться. Её душила злость: такой вечер испортили эти мымры!
– Смотри, какая луна! – поднял Андрей голову. – Яркая, оранжевая. Давно такой не видел.
– А тебе не кажется, что рожа у неё бандитская? Смотрит на нас, ухмыляется, – не смогла Нина справиться с раздражением, злость по-прежнему бушевала в ней.
Андрей с удивлением глянул на Нину.
– Первый раз такое слышу от девушки.
– И скольких девушек ты… «слышал»?
«Девчонка-то – огонь! Ревнует! – усмехнулся про себя Романовский. – А казалась такой холодной, мраморной. Вот тебе и мрамор. Ничего, остынет, успокоится. И найдёт себе другого героя романа».
– Обычно луной любуются и восхищаются, – уклончиво ответил он.
– У Луны два лица. Слышал о двуликом Янусе? Вот так и Луна. Считается, что видимый её лик несёт людям радость, надежду, любовь. А второй? Невидимый? По логике он должен быть ужасен. И чем прекраснее видимая часть, тем страшнее должна быть её оборотная сторона.
– Заглянуть бы, – мечтательно произнёс Андрей.
– Ты что! Туда нельзя!
– Почему?
– Потому что там живут Чёрные Ангелы наших душ.
Андрей с нескрываемым любопытством взглянул на девушку:
– А я думал, что Ангелы бывают только белые.
– Белые – это Ангелы-Хранители. У каждого есть свой Хранитель. Мне бабушка в детстве говорила: «Вот он, твой Ангелок, на правом плечике сидит, береги и не огорчай его».
– Глухарёва, и ты в это веришь? – удивился Романовский.
– А ты веришь в марксизм-ленинизм? – мгновенно парировала Нина и тут же пожалела об излишней резкости своего ответа. Но Андрей, кажется, и не заметил этой резкости.
– Нинон, я думал, у нас свидание, а ты глушишь меня страшилками! – дурашливо произнёс он. И тут же сменил тон:
– Но, знаешь, мне интересно. Мне всегда с тобой интересно.
Как он это сказал! Нина замерла, потом осторожно повернула голову: не шутит? Андрей выглядел, как всегда. Ни волнения, ни смущения – ничего. Значит, врёт. А ей так хотелось, чтобы это было правдой!
Нина не смогла скрыть от подруги горечи разочарования. Таня всё поняла с полувзгляда.
– Нинок! Ну, что ты, в самом деле! – обычная грубоватая прямолинейность Татьяны сменилась на жалостливое деревенское сочувствие. – Посмотри на себя! Таких красивых девчонок – по-настоящему красивых, а не гидропериток[5] раскрашенных – по пальцам пересчитать можно! По тебе ж пол-общаги вздыхает! А ты врезалась в Романовского. Придумала какую-то «дружбу». Да дурит он тебя! – опять распалилась Таня. – Ты просто рабочая лошадь, на которой он выезжает. Вот доберусь я до Андрюхи, прочищу ему мозги!
– Не смей! Слышишь!
– Да ладно, ладно, чего ты так переполошилась, аж побелела. Буду молчать в тряпочку. Хочешь тащить его – тащи. Но только шеей крути! Вон, пятикурсник, как его? Тихомиров? Он же глаз с тебя не сводит! Да если бы он хоть раз так посмотрел на меня…
– Вот и забирай его себе.
– Гляньте-ка! Никто ей не нужен! Ох, довыкобениваешься, подруга! Хороших парней быстро разбирают. Потом оглянешься – пустыня.
– Мне без Андрея всегда пустыня, – с тоской в голосе сказала Нина.
Ночь была беспокойной. Нина долго не могла заснуть, ворочалась с боку на бок: её тревожила луна; потом, наконец, девушка упала в забытье, балансируя между сном и явью. Откуда взялась эта женщина в монашеском плаще? Лицо закрыто капюшоном…
– Так, говоришь, у Луны два лика, две души? – спросила странная незнакомка.
– Да! Как я раньше не понимала! Две души! У человека две души! Как у Луны. Светлая и чёрная. А то без конца пишут и говорят: белая, тёмная сторона души. И вот эти противоположности утюжат друг друга, бьются за человека. То одна побеждает, то другая. Нет, – пишет другой. – Человеческая душа как она есть – компромисс между светом и тьмой. То есть оптимальный вариант – серая душа! В которой в меру и добра, и зла. Вот только ерунда всё это. Невозможно быть одновременно и добрым, и злым. Невозможно! Нельзя творить добрые дела, отпинывая мрачность своей натуры и пытаясь сесть на неё сверху. Такая борьба будет поглощать все силы – ведь в душе есть только они, и только они дают жизнь, дают энергию. А тут плюс схватывается с минусом, они поглощают, обнуляют друг друга. Откуда же тогда человек берёт силы? Жить, творить, любить? Значит… у человека две души! Два лика! И когда светлая душа слабеет, её место занимает тёмная. И наоборот. Когда Белые Ангелы нас покидают, приходят Чёрные. А зло дается зачем?
– В защиту и в наказание. Злом человек наказывает самого себя.
– Только так?
Ответа Нина не услышала. Её дыхание стало глубоким и ровным. Девушка спала.
Глава 3
– Милка, ты что, до Калифорнии решила докопаться? – ворчала Таня на однокурсницу, Людмилу Красилину. – Смотри, берёшь царапку[6], раз, два, три – вот она, картоха, вся перед тобой. Собрала – дуй вперед, не рассиживайся, а то мы с тобой к следующей осени план сделаем. Ты что, у бабки в огороде никогда не была?
– Моя бабушка живёт в Одессе, и картошку мы покупали на Привозе, – оправдывалась Мила.
– Теперь понятно, почему ты такая кулёма[7] косорукая.
– Тань, да оставь ты Людмилу в покое, – сжалилась над девушкой Нина.
– Тебе хорошо говорить, Андрей и за четверых норму вытянет. Мне бы такого помощника! Батюшки святы! – оглянулась Татьяна на шум подъехавшего грузовика, – вот она, подмога!
Из кузова машины на картофельное поле, где трудились студенты университета, горохом посыпались курсанты морского училища – явно не салаги: на рукавах нашивки с тремя шпалами, значит, третий курс.
– Товарищи! Прошу любить и жаловать! Принимайте доблестный военно-морской флот! – с пафосом обратился к студентам директор совхоза. Девчата, разбирайте помощников, не стесняйтесь!
Девичий глаз мигом раскидал будущих моряков по ранжиру: эти вот интересные, вон те – так-сяк, но ничего, сойдёт, а остальные – да кто на них позарится? Курсанты тоже быстро разобрались в девичьем статусе. Наглые и самоуверенные первыми кинулись на абордаж – покорять сердца самых симпатичных девчонок. И пяти минут не прошло, как всё было кончено, пары «девочка-мальчик» сложились – пока только для работы.
Нина трудилась с Андреем, поэтому в конкурсе красоты не участвовала. Никто из будущих мореходов так и не решился вклиниться между нею и Романовским. И началась эта весёлая катавасия. Нудный утомительный труд превратился в забаву. Время вместе с грядками отлетало незаметно и складывалось штабелями мешков с картошкой. Девчонки хихикали, строили курсантам глазки, те старались выглядеть сильными и умными, или хотя бы интересными. То и дело над полем раздавался хохот – кавалеры развлекали своих напарниц.
А это кто впереди планеты всей? Татьяна! И курсанта подобрала себе под стать: невысокого, крепкого. Вот метелят! Нашли друг друга – буран и вьюга. И мешков уже понаставили!
– Дождалась Таня помощничка, – усмехнулась Нина. – Небось, тоже деревенский.
– Так на чём мы остановились? – спросила она Андрея.
– Я рассказывал, как летом ездил в стройотряд.
– Да, если б я знала, что вы будете на Байкале, тоже поехала бы.
– Девчонкам в стройотрядах делать нечего. Тяжёлая и грязная работа.
– Но ведь были же там… девушки? – скосила Нина глаза на Романовского.
– Были. На кухне. Это не для тебя.
* * *Глухарёва почувствовала, как кто-то двинул ей локтем в спину. Татьяна.
– Нин, – зашептала подружка, – просыпайся давай.
Бывшая колхозная конюшня, отданная студентам университета под расселение, была освещена зыбким лунным светом. Девчонки, намаявшись за день, крепко спали молодым здоровым сном.
– Нинка, хватит дрыхнуть! – второй, нетерпеливый толчок в спину заставил Глухарёву открыть глаза.
– А который час, пора вставать? – спросонья ничего не поняла Нина.
Таня прыснула в ладошку:
– Окстись, половина двенадцатого ночи! Нас мальчишки ждут. Вася с приятелем гусака задавили, представляешь, лапша с гусятиной!
– Размечталась. Сама иди, спать хочу.
– Да ты что! Вкуснятина такая! Без тебя не пойду, – уперлась Таня.
– Ладно, ты ж всё равно не отстанешь, – сказала Нина, скидывая с себя одеяло: ночи стояли уже осенние, прохладные, без толстого одеяла никак. На улице после сравнительно тёплой конюшни – девчонки надышали – было зябко и сыро от выпавшей росы. Нина передёрнула плечами, пытаясь сбросить остатки сна, и прибавила шаг, стараясь не отставать от подруги.
За бывшим складом сена, на укрытой от посторонних глаз лужайке, весело трещал костёр, стреляя искрами, а в большом котле вовсю булькало и парило. Вокруг костра суетились человек пять курсантов. Одетые в одинаковые курсантские робы, они и двигались одинаково, в едином заданном ритме, как слаженный механизм, хотя каждый был занят своим делом: Василий – Нине знаком был только он – уверенно и с рассчитанной силой коротко тюкал топором по крупным веткам дерева, подкидывал обрубки в пасть огня, быстроглазый рыжеватый паренёк с не по возрасту густыми, клокастыми бровями и такими же непослушными вихрами снимал пену с гусиного варева, от которого уже шёл тягучий, умопомрачительный мясной запах; третий, коротконогий и плечистый, с высоким, широким лбом и квадратным подбородком, сосредоточенно и аккуратно резал хлеб на пеньке. Двух других Нина толком не успела рассмотреть: тот, что резал хлеб, поднял голову от пенька и спросил:
– Тань, а вы кружки не захватили?
– Вообще-то нас звали на гуся, а не на чай, – не очень любезно ответила Татьяна.
– Девочки, располагайтесь, присаживайтесь, – поспешил сгладить неловкое начало вечеринки Василий, кивая на толстое бревно у костра. – Сейчас всё будет! Серёга, наливай! – скомандовал он тому, что спрашивал про кружки. – Гарик, а ты пока отнеси хавчик Коляну, – продолжал распоряжаться Вася.
Таня довольно улыбнулась: не ошиблась она в выборе, Вася действительно толковый парень, деревенской закалки, и командир из него получится – вон как его все слушаются.
– А…, – хотел что-то спросить Гарик, невысокий ушастый паренёк, на вид лет семнадцати – таким тщедушным он выглядел.
Серёга, не дав Гарику договорить, протянул ему кружку. Рыжеволосый поварёнок, восхищённо причмокивая и прищёлкивая языком, наполнил до краёв гусиным супом алюминиевую миску:
– Неси!
– Ты что! – возмутился Гарик, – она ж горячая! Ставь в кусты, потом отнесу.
Прихватив пару кусков хлеба, Гарик исчез в темноте.
– Куда это он? – вполголоса спросила Нина у Татьяны.
– Да это Коляну, он на шухере стоит, маякнёт, если что, – ответил за Таню Василий. – Так, всё! Начинаем! Витёк, садись!
Не успел Вася договорить, как рядом с Ниной приземлился поварёнок, потом, повинуясь выразительному взгляду Серёги, отодвинулся от девушки, уступая ему место.
– Леди фёст! – передал им Серёга две кружки.
– Что это? – осторожно понюхала Нина.
– Пей, не спрашивай. Отхлебни глоток да передай! – начала терять терпение Таня.
– Это ж водка!
– Я тебя умоляю. Послал Бог подружку недоделанную. Пей!
Водка горячим комом упала в желудок, растеклась теплом по телу.
– А хорошо! И голова ясная, – удивилась Нина.
– Держи ложку. Давай ешь, – подала Таня Глухаревой алюминиевую миску. – Это нам на двоих.
– Правда вкусно! – не удержалась Нина.
– Ещё бы. Это ж гусь! Царская еда.
– Серёга, наливай по второй, под горячее, – скомандовал Василий.
