Читать книгу Тихая вода. (Валентина Лихо) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Тихая вода.
Тихая вода.
Оценить:

4

Полная версия:

Тихая вода.

— Держись за перила.

Ника больше не знала, кто говорит. От этого стало страшнее, чем от тёмной впадины над воротником. Там хотя бы можно было увидеть, что перед ней.

Она продолжила подниматься. Считала ступени до площадки, потом начинала заново. На верхнем пролёте появился сквозняк. За дверью шумел ветер.

Ника нажала ручку. Почти повернула голову на последний звук снизу. Вместо этого потянула дверь на себя и вышла.

Снег ударил в лицо. Несколько мгновений она ничего не слышала, будто в ушах ещё стояла тяжёлая вода. Затем вернулся ветер, хлопанье незакреплённого листа железа, собственное дыхание.

Вдалеке светилось окно проходной.

Ника пошла к нему вдоль ограждения. Снег набивался в ботинки, ноги подгибались. У двери она постучала фонарём, потому что ладонь была слишком слабой.

Человек внутри поднял голову. Отодвинул стул, быстро подошёл. За его плечом стоял чайник, на столе лежала раскрытая газета. Из радиоприёмника кто-то буднично говорил о погоде.

— Ты откуда здесь?

Ника попыталась ответить. Получилось только:

— Папа там.

Мужчина впустил её, усадил, взял телефон. Ника положила фонарь на подоконник. Он продолжал светить в запотевшее стекло.

Она смотрела на этот неподвижный кружок и держала руки на коленях. Здесь было тепло. За стеной шумел ветер. Кто-то задавал вопросы, кто-то входил, стряхивая снег. Она называла старый узел связи, лестницу, решётку. Повторяла, чтобы не перепутали дорогу.

Когда её спросили о матери, Ника заплакала.

8. Последняя кассета

Через неделю за ней приехала тётя Марина, мамина сестра.

Квартира казалась меньше, чем раньше. На кухне всё так же дребезжал холодильник. У соседей работал телевизор. На отцовском стуле висел свитер, и Ника несколько раз поворачивалась к нему, собираясь спросить, куда положить ту или другую вещь.

Марина собирала сумку молча. Складывала одежду, оставляла рядом то, что Ника хотела взять сама. Когда находила что-нибудь мамино, не убирала без спроса.

— Его ещё ищут?

— Да.

Тётя села рядом. Ника ждала продолжения, но Марина не стала обещать, что отец обязательно вернётся. Просто посидела с ней, пока за стеной не закончились новости.

За эту неделю Ника много раз просыпалась от чужих шагов. Ей наливали чай, приносили чистую одежду, тихо разговаривали за дверью. Иногда она сердито просила оставить её одну, а потом сама выходила и садилась поближе к людям. Марина не спрашивала, почему она передумала. Перед сном оставляла свет в коридоре и говорила, в какой комнате будет.

Ника достала кассету с надписью про нижнюю галерею.

— Это тоже им отдай.

Марина прочитала этикетку и положила кассету в отдельный карман своей сумки. Ника уже рассказала взрослым всё, что могла. Теперь пусть услышат сами.

Домашнюю запись она оставила себе. Ту, где мама смеялась, а маленькая Ника просила повторить. Рядом в рюкзак легла сухая варежка. Шерсть ещё помнила округлость ладони. Ника провела пальцем по манжете и застегнула отделение.

Последний раз она прошла по коридору. На вешалке освободилось место. Сапоги больше не стояли под пустым крючком. Марина упаковала их вместе с другими вещами, и Ника знала, где они, — впервые за долгое время в этом не было загадки.

Квартиру она закрыла сама.

В автобусе досталось место у окна. Марина села рядом, поправила Никин шарф, чтобы конец не застрял между сиденьями. За стеклом проплывали дома, остановка, занесённая площадка с качелями. Дальше началась дорога.

Ника достала магнитофон.

Пальцы узнавали каждую царапину на корпусе. Она поставила его на колени, нажала кнопку. Звякнула ложка. Где-то на записи открылся кухонный ящик.

— Никуш, ты опять всё записываешь?

— Скажи что-нибудь.

— Что-нибудь.

Обе засмеялись. Ника чуть улыбнулась. Марина узнала сестру и посмотрела в окно, хотя снаружи были только заснеженные обочины.

Ника знала, где заканчивается запись. Сейчас мама поставит чашку. Маленькая Ника потянется к магнитофону. Щёлкнет кнопка, потом некоторое время будет шипеть пустая лента.

Она уже подняла руку, чтобы остановить.

— Никуш. А мы далеко уедем?

Автобус качнулся на повороте. Магнитофон сдвинулся, и Ника поймала его за край.

Марина повернулась к ней.

— Это когда вы записывали?

Значит, она тоже услышала.

За окном уходили назад тёмные ели. Голос ждал ответа. Ника смотрела на красную кнопку, на потёртый ремешок, на тётины руки.

Она нажала стоп.

Открыла крышку, вынула кассету. Убрала её в футляр, положила вместе с магнитофоном в рюкзак и застегнула молнию до конца.

Затем взяла Марину за руку.

— Посиди так.

— Я здесь.

Тётина ладонь была тёплой. Ника придвинулась и положила голову ей на плечо.

Под полом ровно работал двигатель. Шуршали шины. Впереди, насколько хватало взгляда, лежала белая дорога.

Тихая вода. Полярный день

Лето 1995 года

Туманный, Кольский полуостров.

1. Свет за шторами

Лето 1995 года

В гостиничном номере не было темноты.

Татьяна сдвинула шторы, прижала их друг к другу и закрепила заколкой. Снизу осталась светлая полоса. Она положила на подоконник запасную подушку, но свет нашёл щель сбоку.

На часах было без двадцати два.

Во дворе мужчина чинил мотоцикл. Рядом стояла девочка в резиновых сапогах и держала банку с болтами. Иногда мужчина протягивал руку, не оборачиваясь. Девочка выбирала что-нибудь из банки и вкладывала ему в ладонь.

Татьяна отвернулась от окна.

Из Мурманска она приехала утренним автобусом. Дорога заняла больше времени, чем обещали: у посёлка меняли колесо, потом ждали встречную машину, чтобы одолжить ключ. Водитель не сердился. Пассажиры тоже. Женщина на переднем сиденье достала яйца и предложила соседке соль.

Татьяне было девятнадцать. В областной редакции она работала первый год и писала главным образом о том, чего людям не выдавали: зарплаты, квартиры, лекарства. В редакции такие материалы называли социальными.

— Только без очередного плача, — сказал редактор перед отъездом. — Покажи, как живут. Что едят. Как детей собирают. Станция работает, область электричество получает. Почему у работников денег нет?

— Это у них спросить или в управлении?

— У всех спроси.

Он выдал ей деньги на три дня и две чистые кассеты.

Одна уже была наполовину записана.

Днём Татьяна разговаривала с женщиной из бухгалтерии. Та сначала перечисляла месяцы задолженности, потом попросила выключить диктофон.

— А что изменится, если я вам всё расскажу?

— Не знаю.

Женщина посмотрела на неё внимательнее.

— Обычно говорят: разберутся.

— Я не могу этого обещать.

Тогда женщина достала из ящика тетрадь с домашними расходами. На полях были записаны фамилии тех, у кого она занимала.

Татьяна раскрыла блокнот. Под словами «четыре месяца без выплат» стояла другая запись: «На проходной спросить Павла Андреевича. Ночная смена».

Про охранника ей сказала буфетчица.

— Он давно здесь. Только вы к нему без начальства подойдите.

— Почему?

— При начальстве он всё забывает.

Татьяна выключила настольную лампу. Номер почти не изменился.

За стеной кто-то кашлял. На улице упала банка с болтами. Мужчина сказал девочке, чтобы не собирала голыми руками: в траве могло быть стекло.

Татьяна легла поверх покрывала.

Утром ей предстояло писать о станции, которая не могла остановиться.

Павел Андреевич сидел у открытого окна проходной и чистил маленьким ножом яблоко. Кожура свисала одной полоской.

— Из газеты? — спросил он.

— Из областной.

— Областные уже приезжали.

— Давно?

— Весной.

— Что написали?

Он задумался.

— Что у нас непростое время.

Татьяна улыбнулась. Охранник не улыбнулся в ответ, но подвинул ей стул.

В проходной пахло чаем, нагретым линолеумом и рекой. На стене висел график дежурств. Несколько фамилий были зачёркнуты, над ними вписаны другие.

— Людей не хватает?

— Людей хватает. Тех, кто ещё согласен выходить, меньше.

Он рассказал про сменщика, который устроился в кооператив ремонтировать машины. Про электрика, ездившего после работы разгружать вагоны. Про женщину, которая приносила мужу обед к ограде, потому что в столовой снова перестали давать в долг.

Татьяна записывала.

Потом спросила:

— А несчастные случаи были?

Нож остановился.

— На производстве?

— И не на производстве тоже.

Павел Андреевич положил яблоко на блюдце.

— Вам про девочку уже сказали?

— Про какую?

Он посмотрел на включённый диктофон.

— Это пока уберите.

Татьяна нажала стоп.

— Зимой пришла. Ночью. С той стороны.

Он показал за окно, на низкую пристройку возле основного корпуса.

— Одна?

— Одна. Фонарь в руках. Стучала им в дверь, хотя я уже шёл открывать.

— Потерялась?

— Отец внизу остался.

— Работник станции?

— Виктор Серов. Электромеханик.

Татьяна написала фамилию.

— Нашли его?

Павел Андреевич покачал головой.

— А мать?

Он посмотрел на неё.

— Почему вы про мать спросили?

— Вы сказали так, будто история не только про отца.

Охранник помолчал.

— Девочка сказала: мама тоже там. Мы сначала решили — от страха путает. Потом начали поднимать бумаги.

— И?

— Ни его, ни её.

За окном проехал грузовик. Охранник дождался, пока стихнет двигатель.

— Что девочка рассказывала?

— Дорогу объясняла. Лестница, шкафы, решётка. Всё правильно. А потом попросила одну вещь.

— Какую?

Павел Андреевич взял яблоко, но есть не стал.

— Если снизу знакомым голосом позовут, не отвечать.

Татьяна перестала писать.

— А вы сами там были?

— После — был.

— Покажете?

Он посмотрел в окно. На белом небе едва различалась луна.

— Вам для статьи?

— Мне нужно понять, что произошло.

Павел Андреевич сложил нож.

— Там это трудно понять.

2. Без шапки

Пропуск в старую часть станции начальник подписал не сразу.

— Там ничего интересного, — сказал он. — Недействующие помещения. Вода, грязь.

— Два человека пропали в недействующих помещениях?

— По этому вопросу ведётся работа.

— Кем?

— Соответствующими службами.

Татьяна подождала. Начальник перевернул пропуск лицевой стороной вниз.

— Вы приехали писать о трудовом коллективе.

— Серов был частью коллектива.

Подпись появилась после долгого телефонного разговора, половину которого Татьяна не слышала. Ей разрешили пройти с сопровождающим до верхней площадки спуска.

Павел Андреевич прочитал пропуск.

— До площадки и пойдём.

За кабельными шкафами воздух стал холоднее. На улице было лето, у гостиницы цвели одуванчики, а здесь Татьяна застегнула куртку.

Лестница уходила вниз за бетонный поворот. На перилах лежала тёмная влажная пыль. У первой ступени стояла переносная ограда с выцветшей надписью.

— Дальше нельзя, — сказал охранник.

Она направила фотоаппарат на спуск.

Вспышка показала облупившуюся стену и несколько ступеней. Всё остальное осталось чёрным.

— Воды много?

— По-разному.

— От чего зависит?

— От того, куда она себе дорогу найдёт.

Татьяна включила диктофон.

Снизу доносился гул. Неровный, тяжёлый: то приближался, то становился почти неслышным. Где-то капало.

— Здесь Серов работал?

— Он везде работал. Что сломается, туда и шёл.

Она наклонилась над оградой.

Из-за поворота тихо сказали:

— Танюш, ты опять без шапки?

Татьяна не сразу поняла, что уже держится за перила.

Голос был чуть недовольный. В конце — усталый выдох, который мать делала, когда знала, что спорить бесполезно.

— Мама?

Павел Андреевич взял её за локоть.

— Пойдёмте.

Она попыталась заглянуть за бетон.

— Подождите.

— Наверх.

— Вы слышали?

Он не ответил. Его рука сжала локоть сильнее.

Татьяна позволила увести себя только потому, что ноги вдруг стали чужими. На последней ступени она споткнулась.

В коридоре было теплее. За матовым окном двигалась тень рабочего.

— Там кто-то есть, — сказала она.

— Там вода.

— Вы не понимаете.

— Понимаю.

Павел Андреевич отпустил её руку.

Она выключила диктофон. Красный огонёк погас не сразу.

— Моя мать умерла четыре года назад.

Охранник кивнул, словно она сообщила ему время прибытия автобуса.

Это спокойствие рассердило Татьяну сильнее, чем могло бы рассердить неверие.

— Почему вы ничего не сказали?

— Сказал. Девочка просила не отвечать.

В гостинице Татьяна прослушала кассету семь раз.

Её вопрос о Серове. Ответ охранника. Гул. Шорох куртки возле микрофона.

Потом её собственный голос:

«Мама?»

Перед этим было что-то ещё. Короткий звук, похожий на «та». Или вода ударила по трубе.

На восьмой раз она сняла наушники.

Мать действительно говорила про шапку. Даже когда Татьяна уже считала себя взрослой. Однажды вышла за ней на лестницу в домашних тапочках и сунула в карман пальто тонкую вязаную шапочку, которую та потом месяц возила в сумке.

Но это не было тайной. Так говорили тысячи матерей.

Татьяна записала в блокноте: «Ожидаемый голос. Усталость. Акустика».

Потом зачеркнула последнее слово.

Она ещё не знала, почему именно.

Из редакции позвонили вечером.

— Ну как там?

— Есть другая история.

— Лучше задолженности?

— Хуже.

— Тань, мне в номер нужен текст.

Она посмотрела на диктофон.

— Дай ещё три дня.

3. Нитка

Ника жила у тёти в доме, из окон которого было видно автобусную остановку.

Татьяна приехала без диктофона в руках. Оставила его в сумке и сразу сказала Марине, что не будет записывать без разрешения.

— Она уже всё рассказывала, — ответила Марина.

— Я знаю.

— Нет, не знаете. Она рассказывала, потом её просили ещё раз. Потом говорили: подумай, может, ты перепутала.

Из комнаты донёсся голос:

— Пусть зайдёт.

Ника сидела за столом. Перед ней лежал учебник, раскрытый на странице с задачами, и лист, на котором были нарисованы квадраты. Она заштриховала почти весь нижний угол.

За полгода девочка подросла. На рукавах домашнего свитера появились короткие светлые участки, довязанные другой шерстью.

Татьяна села на край стула.

— Меня зовут Татьяна.

— Тётя сказала.

— Я пишу о станции.

Ника посмотрела на сумку.

— Магнитофон там?

— Диктофон. Могу вынуть батарейки.

— Не надо.

Марина осталась в дверях.

Сначала Ника отвечала легко. Где начиналась лестница. В какую сторону отец повернул за шкафами. На каком выступе оставил сумку.

Когда Татьяна спросила, с кем он разговаривал, девочка положила карандаш.

— Я не знаю.

— Ты видела кого-нибудь?

— Там было темно.

Татьяна вспомнила слова охранника: девочка подробно описала пальто.

— Ника, я не собираюсь спорить с тем, что ты видела.

— Все сначала так говорят.

Марина подошла к столу.

— Может, хватит?

Татьяна закрыла блокнот.

— Я была у лестницы. Со мной был Павел Андреевич.

Ника не шевельнулась.

— Я услышала свою маму.

Карандаш скатился к краю стола. Девочка поймала его.

— А вы ей ответили?

— Да.

Ника посмотрела на Марину.

Татьяна заметила этот взгляд.

— Что я сделала?

— Не ходите туда одна.

— Почему?

— Пожалуйста.

Марина проводила её до остановки.

— После зимы она первое время не оставалась в комнате, если я уходила на кухню, — сказала она. — Потом стала. Я уж подумала, понемногу проходит.

— Простите.

— Вам обязательно об этом писать?

— О пропавших людях — да.

Марина остановилась.

— Тогда пишите о них. Не делайте из неё девочку, которая видит призраков.

— Я не сделаю.

Автобус ещё не пришёл.

Татьяна спросила:

— Она что-то не договорила?

Марина долго смотрела на дорогу.

— Она вам сказала достаточно, чтобы вы были осторожны.

Вечером Татьяна нашла в кармане сумки сложенный листок.

Ника сунула его туда, когда прощались.

На листке было написано:

«Спросите то, чего никто рядом не знает. И не говорите правильный ответ».

Ниже, другим нажимом:

«Оно слушает».

4. Старые голоса

Архив станции помещался в комнате над складом.

Женщина с ключами сначала сказала, что старые журналы списаны. Потом — что не знает, где они. Затем попросила Татьяну придержать лестницу и сняла с верхней полки три коробки.

— Только обратно по годам.

В коробках были рапорты, графики, акты осмотра. На некоторых листах отпечатались ржавые следы скрепок.

Татьяна начала с Серова. Через час ушла на десять лет назад. К вечеру — ещё дальше.

Истории находились на полях.

«Просит перевода после ночного дежурства».

«Жалобы на посторонние звуки не подтвердились».

«Повторный отказ от обхода нижней галереи».

В одном журнале другим почерком было дописано: «Одного не оставлять, если начал отвечать».

Татьяна сфотографировала страницу.

На следующий день коробки исчезли.

— Забрали на проверку, — сказала архивистка.

— Кто?

Женщина закрыла шкаф.

— Я вас не видела.

В посёлке Татьяна сняла комнату у пенсионерки: гостиничные деньги закончились.

Хозяйка, Антонина Павловна, работала на станции телефонисткой.

Узнав, о чём спрашивает квартирантка, она вынула из холодильника кастрюлю и поставила на плиту.

— Поешьте сначала.

За супом выяснилось, что однажды ночью ей звонил муж.

— Он на смене был?

— В больнице. После операции. Телефона в палате не было.

— Что сказал?

— Спросил, почему я не иду.

— Вы узнали голос?

Антонина Павловна помешала суп у Татьяны в тарелке, хотя та об этом не просила.

— Мы двадцать семь лет прожили.

— И что вы сделали?

— Позвонила в больницу. Сестра ругалась, но сходила. Он спал.

— А номер?

— Внутренний. Со старого узла.

— Там кто-нибудь мог пошутить?

— Мог. Только линию за неделю до этого сняли.

После того звонка она перешла в дневную смену.

Другой человек, бывший слесарь, вспомнил мальчика возле водосброса.

— Мне показалось, мой Серёжка стоит. Я даже разозлился. Думаю: кто пустил?

Серёжке в тот год было семь. Он находился у бабушки в Апатитах.

— Мальчик повернулся?

— Нет.

— А вы подошли?

Слесарь потёр ладонь большим пальцем.

— Напарник окликнул.

Больше он рассказывать не захотел.

Под стеклом краеведческого стенда в библиотеке лежала карта долины до водохранилища.

Татьяна долго искала на ней знакомый изгиб берега. Там, где теперь была вода, проходила тропа. Рядом карандашом был обведён небольшой выступ.

Библиотекарь принесла другую папку.

— Это Елена собирала. Не всё успела забрать.

В папке были расшифровки бесед со строителями и местными жителями. Между страницами — записка Елены: «Сверить названия. На карте нет».

Одна собеседница рассказывала о месте, куда приходила с бабушкой. Для их саамской семьи камень у воды имел значение, которое составитель описи обозначил двумя словами: «скальный выход».

«Они записали: камень. А у него имя было».

Ниже Елена спросила, нужно ли напечатать это имя.

Ответ был коротким:

«Не всё надо печатать».

Татьяна закрыла папку.

— Она искала что-то про станцию?

— Сначала про людей, — сказала библиотекарь. — Потом всё спрашивала, что было до воды.

— И что ей отвечали?

— Разное. Одни помнили стройку. Другие — что стройка у них забрала.

Татьяна не стала переписывать имя камня из следующего листа.

Она записала только: «До станции это место уже имело историю».

У магазина её остановили двое мужчин.

Один держал пакет с хлебом. Второй курил.

— Вы про склад спрашивали? — сказал тот, что с хлебом.

Татьяна вспомнила бухгалтера, недостачу кабеля, накладные на несуществующую фирму.

— Спрашивала.

— Не надо путать людей.

— Чем?

— Вопросами.

Он говорил без злости. От этого разговор казался неприятнее.

— Если у вас есть что сказать, я запишу.

Мужчина посмотрел на её блокнот.

— Вы уезжайте. Тут и без вас трудно.

Вечером дверь её комнаты оказалась приоткрыта.

Ничего не пропало. Только кассеты лежали другой стороной вверх.

Татьяна позвонила в редакцию и продиктовала фамилии из накладных.

Потом сделала копии записей.

Одна опасность не отменяла другую.

5. Что знает вода

Татьяна не пошла к лестнице одна.

Она попросила Павла Андреевича стоять рядом и заранее объяснила, что собирается спросить.

— Правильный ответ мне не говорите, — сказал он.

— Не скажу.

На верхней площадке было так же холодно. Ограду кто-то передвинул ближе к стене. На бетонном полу тянулся свежий след от тяжёлого предмета.

Татьяна включила диктофон.

Некоторое время ничего не происходило.

Потом снизу сказали:

— Танюш.

Она почувствовала, как напряглась шея.

— Что лежало у нас на кухонном шкафу?

Павел Андреевич смотрел на её руки.

За поворотом капало.

Татьяна помнила синюю жестяную коробку. В ней мать хранила квитанции и два старых ёлочных украшения, которые жалко было выбросить.

— Ты всё работаешь, — сказал голос.

bannerbanner