Одинокая свеча Берегини

Ожаровский недовольно поморщился, ему не хотелось бороться за внимание Оливии с кем бы то ни было. Тем не менее, он выговорил, указывая поочерёдно сначала на полного, а потом и на высокого приятеля:

– Тихон Михайлович Соллогуб, Нестор Гаврилович Хвостов, – затем повернулся к девушке: – а это милейшая воспитанница графа Вязьмитинова – Оливия Дмитриевна Черникина.

Кавалеры принялись сыпать комплиментами, перемежавшимися с остротами и философскими рассуждениями, а барышня отвлеклась, ища глазами своего опекуна.

Граф Николай Владимирович Вязьмитинов, сдержанный и величественный, беседовал с княгиней Уваровой, давней подругой его жены и крёстной Гликерии. Оливия посчитала неудобным мешать их, судя по всему, серьёзной беседе.

В просторном зале, украшенном хрустальными люстрами и бархатными драпировками, собрались представители высшего света – дамы в изящных платьях с кружевами и жемчужными ожерельями, господа в строгих костюмах и сдержанных галстуках. Лёгкий шум разговоров, смешанный с приглушённым звоном бокалов, создавал атмосферу торжественности и праздника, но Оливия ощущала нечто иное – едва уловимое беспокойство, словно за этим блеском и роскошью скрывалась тьма.

Разговоры вокруг касались грядущего рубежа – перехода в новый двадцатый век. В обществе витали тревожные слухи и предчувствия. Многие говорили о конце света, о грядущих катаклизмах и переменах, которые могут перевернуть привычный порядок. В газетах и салонах обсуждали пророчества и суеверия, а в устах светских дам звучали слова о том, что время скорого суда над человечеством уже близко. Оливия слушала эти разговоры, её внимание то и дело отвлекали странные видения. Лица многих собравшихся, казавшихся сначала приветливыми и доброжелательными, вдруг начинали искажаться – кожа становилась прозрачной, обнажая под ней черепа с пустыми глазницами. Улыбки превращались в мрачные усмешки смерти, а глаза – в бездонные тёмные пустоты.

Сердце девушки сжималось от страха, она старалась не показывать этого, боясь обратить на себя ненужное внимание. Внутри неё разгоралось ощущение, что этот светский блеск – лишь маска, скрывающая нечто гораздо более зловещее и неизбежное. И в этом мимолётном взгляде на скрытую сторону мира она почувствовала, что её путь вот-вот начнётся – путь, где свет и тьма будут переплетены неразрывно, как огонь и тень.

Сквозь шум и смех, сквозь шелест платьев и тихие шёпоты, Оливия предчувствовала: следующий век принесёт с собой не только надежды и свершения, но и испытания, которые потребуют от неё мужества и силы, о которых она ещё не догадывалась.

***

К огромному сожалению, Алексей не выполнил обещание приехать на Рождество, его задержала служба. Визит пришлось перенести на весну. И граф, и его воспитанница огорчились настолько, что перестали ездить по балам. Вернее, Оливия убедила Николая Владимировича отказаться от нескольких приглашений.

– Ты всё-таки влюбилась в Алёшку, – вздыхал опекун, – а я ведь предупреждал…

– Дело совсем не в этом, ваша милость! – воскликнула девушка.

– Ой, очень прошу, дитя! – поморщился граф. – Ладно, на людях, но дома будь великодушна, общайся со мной без официоза.

– Простите…

– Мне бы доставило большое удовольствие, если бы ты называла меня дядей или даже отцом.

«У вас есть настоящая дочь!» – чуть не крикнула Оливия, но сдержалась, помня просьбу Алексея. Ей очень хотелось повидаться с графом Матвеевым. Во-первых, она скучала по его обществу, во-вторых, огорчилась из-за того, что теперь до самой весны не узнает итогов расследования: правда ли, что найденная Алексеем пианистка – его кузина.

– Хорошо, дядюшка, – согласилась Оливия после продолжительной паузы.

– Вот и славно! – опекун подошёл ближе, взял её за плечи, наклонился и поцеловал в макушку, после чего строго добавил: – А про Алёшку не думай, найдём тебе другого жениха.

– Умоляю, не нужно! – девушке не хотелось объяснять графу причин, по которым она гонит мысли о замужестве, поэтому нашла другой довод: – Давайте повременим, ведь я ещё молода и совсем неопытна в свете. В благородной семье буду чувствовать себя чужой.

– Хм… – удивился Николай Владимирович, – как ты, однако, рассуждаешь! Совсем как старушка. По мне, так ты прекрасно воспитана и легко заткнёшь за пояс некоторых юных аристократок.

– Мне так не кажется, дядюшка, – упрямо качала головой Оливия. – Далеко не каждый разговор я сумею поддержать. Когда при мне начинают рассуждать про культурные изменения и модерн, беседуют о новых течениях в искусстве, литературе и философии, восхищаются разрушением традиций и проповедуют новые взгляды на жизнь и человека, мне становится неуютно. Для образованных людей всё это символизирует переход от старого мира к новому – притягательному в своей неизвестности. А я вижу крах и пустоту. Мне никогда не стать своей в этой среде.

Граф отстранился и окинул воспитанницу цепким взглядом. Покачал головой и вздохнул:

– Хорошо, будь по-твоему, отложим поиски партии на следующий год, а пока углублённо займёмся твоим образованием. Уже завтра начну искать для тебя учителей.

Это было маленькой победой, хотя совсем избавиться от кавалеров не получилось, некоторые из них стали под разными предлогами ездить в особняк на Московском проспекте. Графу Вязьмитинову по просьбе некоторых знакомых приходилось устраивать званые вечера – камерные, с музицированием и беседами о политике, искусстве, народном просвещении…

К прежним самым настойчивым ухажёрам присоединился молодой князь Всеволод Уваров – студент университета, приехавший из столицы к родителям на праздники. Он пришёл в гости к Вязьмитинову вместе с матушкой-княгиней и сразу же очаровал всех своей юностью, задором, пылкими речами. Всеволод был едва ли многим старше воспитанницы графа, разве что на полтора или два года. Они сразу же подружились и вели долгие разговоры. Князь рассказывал о Петербурге, о театральных и оперных постановках, иногда разыгрывал для Оливии целые сцены в лицах и даже исполнял отрывки из полюбившихся арий.