Одинокая свеча Берегини

Оливия, державшаяся всё это время, обессилила и опустилась на стул около небольшого фортепиано. Покачала головой и прошептала:

– Как-то это всё неправильно…

– Отчего же? – удивился служка. – Зачем добру пропадать, за него деньги плачены. Но ежели хотите, скажу графу, что вы отказались. Он вам всё новое купит.

Девушка задрожала, кусая губы. Не представляла, как ей себя вести. Нового ей и дома давно уже не покупалось. Старшие сёстры отдавали свою одежду, в которую после родов не влезали. Этими подачками и довольствовалась. Обувь тоже доставалась от них – либо немодная, либо неудобная. Олишке всё годилось. Она почувствовала, как защекотало в носу, и стала тереть пальцами глаза.

Паренёк, видя, что ненароком огорчил госпожу, поспешил ретироваться, обещая прислать-таки Пантелеевну. Ей оказалась внушительного вида бабёнка, заведующая порядком в комнатах. Она мигом определила причину растерянности барышни, махнула рукой и сама начала распаковывать свёртки.

– Да кому же польза от этих нарядов, коли они тут лежат? А ты, милая, хрупкостью очень на графинечку похожа. Считай, подарила тебе Гликерьюшка всё это богатство. Носи да молись за неё горемычную и за матушку Аглаю Андреевну, упокой Господь их души.

– Что если Николаю Владимировичу неприятно будет… – сомневалась Оливия.

– Раз позволил брать, бери, не мудрствуй, барышня! Наш граф за долг почитает неимущим помогать, особливо тем, кто с особенными трудностями столкнулся. А упорствуешь ты из гордыни, что грех большой. Вот и весь сказ!

Пантелеевна говорила с такой силой убеждённости, что спорить с ней было невозможно, тем более что Оливия никогда спорщицей не была, напротив, ко всякому прислушивалась и каждому старалась угодить. Пришлось и в этом подчиниться, да Бога за милость благодарить, что послал ей на пути таких сердечных и щедрых людей.

С помощью говорливой Пантелеевны гостья успела и помыться, и приодеться, и причесаться, к ужину вышла свежей и благоухающей, словно не было у неё за спиной трудного пешего пути из одного монастыря в другой.

Мужчины беседовали в столовой и оба поднялись навстречу входящей гостье с улыбками на лицах.

– Ах, барышня! – воскликнул Алексей. – Как вам к лицу! Примите мои восторги.

Он подошёл и поцеловал Оливии руку, невероятно её смутив. Николай Владимирович тоже выглядел довольным и благодарил племянника за то, что привёз в поместье такой удивительный цветок.

– Оставайтесь здесь, Оливия Дмитриевна, – убеждал гостью хозяин, после того как выслушал её историю о нежеланном замужестве и благословении старца. – Деревня Баяки тут неподалёку, хоть каждый день ходите. Пока не станет ясно, зачем Савватий вас туда направил. А жить удобнее в поместье. Я только рад буду такому обществу.

– Разве ж это удобно? – сомневалась девушка. – А что в свете станут говорить?

– А что говорить? – печально покачал головой граф. – Дочери у меня больше нет, вот и будете вместо неё, объявлю вас своей воспитанницей. А соберётесь замуж, приданое за вами дам достойное.

– Нельзя мне замуж, Николай Владимирович. Старец сказал, что семья погибнет, если я от своего предназначения откажусь.

– Тогда будем мы с вами два одиночества, – граф посмотрел ей в глаза, – можете во всём на меня рассчитывать, голубушка. Любую поддержку обещаю.

– Благодарствуйте, – поклонилась ему Оливия. – Не знаю, смогу ли хоть малую толику вашей доброты оправдать, но я постараюсь.

– Живите здесь, вот и довольно будет, – ответил ей Николай Владимирович.

Расставаясь на ночь, Оливия и Алексей условились утром отправиться в Баяки. Молодой граф уверял, что с удовольствием прогуляется и составит барышне компанию. К тому же и Николай Владимирович на этом настаивал. Пока Оливия не освоилась в незнакомых местах, одной ей гулять не стоит.

***

Ночь выдалась удивительная. Оливии снилась прежняя хозяйка этих комнат. Гликерия, очень похожая на свою фотографическую карточку в альбоме, смотрела с грустью, вздыхала и просила не огорчать папеньку. Сама она горевала, что не может вернуться в родной дом, хотя и очень этого хочет.

– Ведь я не помню ничего, – раз за разом повторяла Гликерия. – Всю прежнюю жизнь после той катастрофы забыла. Только в глубоком сне могу дома побывать, да на отца посмотреть. А как глаза открою, прошлое чёрной пеленой покрывается.

Она прохаживалась по комнатам, открывала фортепиано, перебирала клавиши, потом смотрела в окно на липовую аллею, потом снова убеждала Оливию с любовью относиться к Николаю Владимировичу, жалеть графа и скрашивать его дни, ведь он вдовец и не знает, где оказалась его дочь.

– А где вы сейчас, Гликерия Николаевна? – опасливо спрашивала гостья.

Ей очень не хотелось услышать «в могиле» или «на том свете». Вместе с тем, она понимала, что другого ответа погибшая дать не может. Снившаяся, но вместе с тем такая реальная, казалось, девушка, молча качала головой, как будто и для неё самой нынешнее положение оставалось тайной.

Когда грёза растаяла, Олишка не сразу открыла глаза, ждала ещё чего-то, хоть какой-то ясности, мало-мальски понятного объяснения. Из коридора доносились шумы: там ходили, переговаривались, двигали что-то тяжёлое. Осознав, что продолжения сна не будет, Оливия сладко потянулась, встала и выглянула в окно. В тени лип увидела бегущего Алексея. Молодой человек остановился перед крыльцом, принялся делать гимнастические упражнения. Им можно было залюбоваться! Лёгкий костюм, не стесняющий движений, позволял рассмотреть бугрящиеся мышцы, а сосредоточенное выражение лица свидетельствовало о мыслительном процессе: граф Матвеев не просто занимался, он о чём-то размышлял.

От наблюдений Олишку отвлёк осторожный стук в дверь.

– Кто там?

Едва слышно скрипнули петли, в приоткрывшуюся щель просунулось виноватое лицо Пантелеевны:

– Мы разбудили вас, барышня? Николай Владимирович велели комод вам в спальню поставить. Потащили, не подумав…

– Ничего страшного, я уже проснулась. Доброе утро, Пантелеевна!

– И вам добренького утра, барышня. Помочь вам одеться? Алексей Алексеевич сказали, что после завтрака пойдёте на променад.

–Да? Ничего, я сама оденусь.

– Ну, как знаете. Завтрак через четверть часа подадут.

Добрая служанка скрылась за дверью, Оливия улыбнулась, вспомнив, как приятно чувствовать заботу. В прежние времена в доме Черникиных были горничные и кухарка, а ещё батюшка нанимал для девочек учителей. Сыновья окончили гимназию. С тех пор прошло достаточно времени, чтобы привыкнуть обходиться без прислуги.

За завтраком Оливия чувствовала себя напряжённой, она всё никак не могла прогнать ощущение неопределённости, оставшееся после пробуждения. Не терпелось рассказать о приснившейся Гликерии её отцу, но страшно было бередить его рану, которая, как можно было заметить, ещё не затянулась. Однако и промолчать было сложно, решила посоветоваться с Алексеем, племянник знал дядюшку давно и лучше представлял его реакцию.

Прогулка в Баяки не прояснила Оливии особенностей будущего служения. Деревня выглядела рядовой, такой же как тысячи других по губернии, где были довольно крепкие хозяйства. Граф Матвеев рассказывал, что благодаря удобному расположению на реке, жители сдают перекупщикам рыбу, мясо, хлеб. Кто побойчее, обходятся без, маклаков, прасолов, сводчиков, а самостоятельно возит продукцию в губернский город на ярмарку. Оливия расспрашивала встречных матрон о необычных явлениях, не случалось ли в округе чего-нибудь странного и необъяснимого. Услышала в ответ обычные пугалки про то, как вредничают домовые, дурачится леший и шалит водяной. Чудища и страшилища – «слава тебе, Господи» – никому из деревенских не встречались.

Алексей поговорил с косарями, с пастухом, даже к старосте во двор заглянул и поинтересовался у немолодого, но подвижного дядьки всё ли тихо-спокойно в Баяках, не вредят ли жителям потусторонние силы. Крестьяне отвечали уважительно, на беды и напасти не жаловались, удивлялись, что господин беспокоится за простой люд, благодарили. А сами, наверняка, стоило отойти, качали головами, с мыслями, что барам совсем заняться нечем, маются от безделья, да других отвлекают.

Погода стояла пасмурная, от реки тянуло прохладой, прошлись вдоль берега да повернули обратно в графское поместье.

– Что-то вы печальны, Оливия Дмитриевна? – посочувствовал провожатый. – Огорчились, что ничего нового не выяснили?

– Вовсе нет, – вздохнула девушка, – я рада, что пока эти места не столкнулись с ужасами. Значит, будет время подготовиться. Савватий обещал сообщить мне подробности, когда сам что-то узнает.

– Как сообщить? Письмом?

– Этого я не знаю. Не думаю, что письмом. У святых отцов другие способы общения.

– Вещие сны? – лукаво подмигнул Оливии офицер.

Она остановилась и строго посмотрела на него:

– Вот вы шутите, Алексей Алексеевич, а я так и не решаюсь рассказать вам про нынешний сон. Не хочется, чтобы вы посмеялись надо мной.

Молодой граф сразу стал серьёзным:

– Страшный сон? Поделитесь, я не стану ёрничать.

– Страшного ничего не было, – задумчиво покачала головой девушка. Она присела, сорвала ромашку и начала отрывать лепестки, будто гадая: надо ли поделиться с Алексеем удивительным видением, или нет.

Офицер отнял у неё цветок, отбросил в сторону и бережно сжал руки Оливии в своих ладонях:

– Умоляю, расскажите всё, я чувствую, что это важно.

Она кивнула, закрыла глаза и, забыв отнять у молодого человека свои руки, пересказала свой сон во всех подробностях.

– Она была совсем-совсем живой, граф! Очень страдала, что не знает как вернуться домой. Будто помнит о родине исключительно в глубоком сне, а пробудившись, живёт чужой жизнью.

– Как странно…

– Я побоялась рассказать об этом Николаю Владимировичу. Вдруг это всколыхнёт его ещё не утихнувшее горе.

– Вы всё правильно сделали, Оливия! – воскликнул офицер и тут же исправился: – Оливия Дмитриевна, простите, я взволнован.

– Что вы, Алексей Алексеевич! – улыбнулась девушка. – Я выросла в простой обстановке, а последние годы практически в нищете. Привыкла, что все называют меня по имени.

– А в семье как к вам обращаются?

– Олишка. Или птичка.

– Птичка, – лицо Алексея озарила счастливая улыбка. – К вам очень подходит. Позволите и мне так вас называть?

– Извольте, если желаете.

– А вы меня Алёшей. Договорились?

– Что вы! Я не смею…

– Хотя бы когда мы одни. Пожалуйста!

– Хорошо, Алёша. Так что нам делать? Вы, как племянник, сможете заронить графу мысль поискать следы Гликерии?

– Не уверен, что это не принесёт вреда. Лучше сделаем так: я подниму все возможные связи, постараюсь раздобыть всю информацию о той аварии, узнать о судьбе выживших. Быть может, сумею найти следы девушки примерно того же возраста, потерявшей память.

– Вы хотите заняться розысками, а уже потом, когда что-то станет известно, рассказать Николаю Владимировичу?

– Верно. Мой приятель по гимназии живёт в Париже, я сегодня же напишу ему и попрошу просмотреть газеты за тот период и найти статьи, где говорится о поисках родни потерпевших.

– Допускаете, что сообщение о смерти Гликерии было ошибочным?

– Вполне. Дело в том, что трупы опознавали по документам. Их нашли в сумке Аглаи Андреевны. В сутолоке вполне могли принять изуродованное тело молодой девушки за её дочь. В то время как Гликерия…

– Например, беседовала с попутчиками из другого купе.

– Или пошла к проводнику с каким-нибудь вопросом.

– Как было бы хорошо найти её живой!

– Не будем радоваться преждевременно, птичка, – улыбнулся девушке Алексей, – но надежда есть. Я тоже верю вашему чудесному видению и почти не сомневаюсь, что кузина жива.

Глава 4. Жизнь в имении и первые видения

Отъезд Алексея Алексеевича из имения дядюшки огорчил всех. Казалось, источник оптимизма и надежды, бивший все эти дни, оживлявший и освежавший душную августовскую атмосферу, внезапно иссяк, заставляя оставшихся в особняке мучиться жаждой. Прощаясь с Оливией, молодой граф обещал часто-часто, насколько это возможно, присылать ей письма и просил отвечать хотя бы на каждое четвёртое.

– И коротайте время за книгами, милейшая Оливия Дмитриевна, – наставлял он, перебирая книги на письменном столе, – дядина библиотека – предмет зависти всех окрестных помещиков. Кстати, я привёз ему в подарок «Похождения Жиль Блаза из Сантильяны» французского писателя Алена Рене Лесажа. Этим романом зачитываются все!

– Но я не знаю французского, – покачала головой девушка.

– В таком случае могу посоветовать «Ивана Ивановича Выжигина»! Осторожный Булгарин учёл ошибку Василия Трофимовича Нарежного – автора «Российского Жилблаза», яростно ругавшего масонов, чем взбесил самого графа Разумовского. Фаддей Венедиктович ограничился мелочами: пьянством, развратом и взятками. Первое издание «Выжигина» расхватали за неделю, пришлось печатать второе. Более того, в переводах этот роман разошёлся по Европе.

– Благодарю за советы, Алексей Алексеевич, но не уверена, что хочу читать про пьянство и разврат.

– Хорошо, кажется, я понял ваши вкусы, барышня. В таком случае предлагаю вам первый исторический роман России – сочинение Загоскина, которого, между прочим, хвалил сам Пушкин!

– И о чём там говорится? – заинтересовалась Оливия.

– Сюжет – не оторвётесь! Польский подданный влюблён в русскую боярышню, которая отвечает на его чувства взаимностью, но сосватана другому. Роман отлично передаёт исторический колорит, там нашлось место большой политике, скандалам, интригам, дружбе и вражде высшей пробы.

– Обязательно почитаю, – кивнула девушка, заранее сочувствуя героине, которую просватали против её воли.

– Барин! – в библиотеку заглянул Фролка. – Экипаж заложили, багаж погрузили, Николай Владимирович говорит: пора ехать.

– Иду! – отозвался Алексей, не оборачиваясь, а когда служка убрался за дверь, посмотрел на Оливию, став вдруг печальным: – Так не хочется расставаться с вами, птичка моя.

Девушка подняла на молодого графа полные слёз глаза, мигом позабыв и разговоры о литературе, и неловкость, которую часто испытывала рядом с блестящим офицером.

– Я буду скучать, Алёша, и ждать ваших писем.

– Позволите поцеловать вас на прощание?

– Ах! – испугалась Оливия. – Это неправильно! Я вам не ровня, граф!

– Пустое! – Алексей решительно шагнул вперёд, крепко обнял её и долго, сладко целовал.

Едва получив свободу, девушка отшатнулась и, борясь с головокружением, ухватилась за край столешницы. Оливия чувствовала, как побагровели её щёки – кровь прилила к лицу. Понимала, что надо что-то сказать, убедить графа в том, что он ошибочно принял её симпатию за нечто большее, но не смогла вымолвить ни слова. Лишь отрицательно покачала головой в ответ на вопрос, соблаговолит ли птичка выйти на крыльцо и помахать вслед уезжающему офицеру.

Дождавшись, когда шаги Алексея стихнут, она пересекла комнату и замерла около окна, сдвинув в сторону однослойную штору и выглядывая во двор. Молодой граф тепло обнял своего дядюшку и запрыгнул в коляску. Только потом посмотрел на окно библиотеки, кивнул и поднял руку в знак прощания. Оливия тоже помахала, а когда экипаж тронулся, осенила его крестным знамением.

***

Присутствие в поместье молодой воспитанницы благотворно повлияло на графа Вязьмитинова. Николай Владимирович всерьёз озаботился образованием барышни. Они занимались французским языком, осваивая азы, чтобы, находясь в светском обществе, барышня могла не растеряться и ответить хотя бы на простейшие вопросы. Граф много рассуждал о литературе, живописи, истории, политике, вёл со своей подопечной философские беседы.

Те отрывочные знания, что получила Оливия в отцовском доме, граф привёл в систему, помогая девушке обрести уверенность и выстроить гармоничную картину мира. Он, в свою очередь, восхищался природным умом и сообразительностью купеческой дочки, а общаясь с ней каждый день, сумел наконец оправиться от ужасной беды, которая посетила его три года назад.

В то время, когда опекун совершал деловые поездки, отлучаясь из имения, его воспитанница посвящала себя чтению и прогулкам. Она так часто бывала в Баяках, что жители привыкли к ней, приветливо здоровались, расспрашивали о здоровье доброго графа Николая Владимировича, с готовностью рассказывали обо всём необычном, что заметили сами или слышали, как кто-то другой делился своими впечатлениями.

Подходило к концу лето, повсюду витал яблочный дух, сердце Оливии замирало в ожидании холодов. Она помнила свой сон в монастырском ските, где ей открылось начало будущего служения, ознаменованного большой горящей свечой среди заснеженного поля. Суровая будущность конфликтовала с мирной, не обременённой печалями жизнью, полной новых впечатлений, интересных знаний, бесконечной заботы со стороны слуг и опекуна. Оливия всем сердцем желала продолжения вереницы спокойных дней, когда ничто не способно испортить настроение, поскольку нет известий о долгах или разорении, никто не пытается напакостить, не распускает слухов и не возводит напраслину. Уютная, сердечная провинциальная жизнь, наполненная нехитрыми радостями и, конечно, всплеск эмоций, когда почта приносит долгожданные письма от милого графа Матвеева.

«Обожаемая моя птичка, драгоценная Оливия Дмитриевна, – неизменно начинал своё послание девушке Алексей Алексеевич, – безмерно скучаю, всем сердцем жажду поскорее увидеть вас, восхититься вашим красивым белым лицом, пшеничными волосами, сияющим взором, чудесными звуками вашего приятного голоса…»

Поэтичные строки молодого офицера дарили девушке ощущение романтической влюблённости, на несколько часов уносили её в эфиры блаженства и неги, позволяя отвлечься, даже позабыть на время о невзгодах, приготовленных для неё впереди, об одиночестве, на которое она обречена.

Поздней осенью граф Вязьмитинов объявил о скором переезде в губернский город.

– Я бы с удовольствием повёз тебя в столицу, дитя, – говорил он с доброй улыбкой, – и представил ко двору, но боюсь, что дом в Санкт-Петербурге нельзя привести в порядок раньше чем к Рождеству. А здесь я бывал, содержание особняка обеспечивал, не стыдно будет и гостей принимать.

– Позвольте здесь остаться, батюшка Николай Владимирович! – умоляюще сложила тонкие ладони Оливия. – Нельзя мне уезжать, старец велел…

– Помню-помню, – ещё шире улыбнулся опекун. – Баяки! Так мы ведь недалеко поселимся. Добрые лошадки за пару часов доставят сюда, если возникнет такая срочность. А не вывезти я тебя не могу, не обессудь. И без того судачат в округе о том, что я необыкновенный бриллиант в своём поместье прячу.

– Пусть судачат, – хмурилась девушка, – мне до них дела нет.

Граф подошёл ближе, погладил воспитанницу по голове и вздохнул:

– Так и от меня сплетни отлетают, как шматки грязи от лошадиных копыт, но жениха тебе надобно подыскать.

Оливия замотала головой, не зная, как отговорить добросердечного графа от пустой затеи. Не хотелось пугать его страшными предсказаниями, и без того несчастному Николаю Владимировичу пришлось пережить горести такие, каких врагу не пожелаешь.

– Почему, дитя? Почему такая печаль в глазках? – наклонился к ней опекун. – Неужели по Алёшке сохнешь? – не дождавшись ни подтверждения, ни отрицания, граф принялся рассуждать: – Ты не думай, я своего племянника люблю, уважаю, даже восхищаюсь им. Да только в мужья тебе не прочу. Трудно за военным, дочка, очень трудно. Не такой судьбы я хочу для своей Олишки.

Так и не решилась девушка объясниться с опекуном откровенно, согласилась ехать в город: подумала совершить с графом положенные визиты, а потом попроситься обратно в имение. Неужто откажет, видя, что подопечной в городе плохо? В том, что ей будет неуютно среди множества людей, Оливия не сомневалась.

***

Первой, с кем пришлось познакомиться Оливии в городе, была модистка мадмуазель Каролина Лангле. Эта невысокая, немного задумчивая, безукоризненно одетая девушка окинула воспитанницу графа Вязьмитинова цепким взглядом и легко согласилась одеть «божественную красавицу» так, что даже столичные дамы немедленно умрут от зависти.

Оливия пыталась возражать, призывала опекуна не входить в лишние траты, поскольку и тех нарядов, что нашлись в поместье, ей много.

– Ты же не хочешь, детка, – качал головой Николай Владимирович, – чтобы здешние обыватели именовали меня скрягой? Дозволь позаботиться о тебе, раз уж судьба лишила меня такой возможности в отношении жены и дочери.

После этих горьких слов Оливия запретила себе возражать графу, оберегая его чувства.

Вскоре в особняк на Московском проспекте стали доставлять коробки и свёртки, содержимому которых обрадовались бы самые состоятельные женщины и девушки губернии. Дело не ограничивалось платьями, шубками, туфельками, сапожками, шляпками… Для названой дочери граф покупал изящные украшения и французские духи, а радовался этим приобретениям, кажется, больше, чем сама одаряемая. Оливия пожаловалась в письме Алексею на безрассудство и расточительность его дядюшки, сетуя на то, что не имеет возможности сократить его щедрость. Ответ офицера немного её утешил. Граф Матвеев сообщал, что сумел напасть на след кузины, но очень просил пока держать это в тайне, поскольку ещё не был уверен до конца, что прославившаяся в последнее время немецкая пианистка, проживающая во Франции, и есть Гликерия Николаевна Вязьмитинова, потерявшая память после катастрофы.

«Я вам всё подробнейшим образом расскажу при встрече, моя милая птичка, – писал Алексей, – тогда мы вместе осчастливим дядюшку, если мои догадки получат подтверждение». Он обещал приехать на Рождество, чем очень порадовал Оливию.

А пока приходилось мириться с визитами добрых знакомых графа Вязьмитинова, спешивших засвидетельствовать своё почтение долгое время не показывавшему глаз в городе другу. Каждый новый гость непременно желал посмотреть на юную воспитанницу Николая Владимировича и проявлял интерес к тому факту, не обручена ли эта красавица с каким-нибудь столичным хлыщом, уж очень прытким и охочим до богатого приданого.

На малолюдных дружеских вечерах в доме графа Вязьмитинова поднимались разнообразные темы. Мужчины активно обсуждали технологический прогресс и индустриализацию, вели разговоры о стремительном развитии науки и техники – появлении электричества, новых видов транспорта, телеграфа и телефона. Почти все восхищались достижениями, но были и те, кто опасались, что технологии могут изменить привычный уклад жизни и даже навредить человечеству. Дамы предпочитали рассуждать о мистицизме. В преддверии нового века их беспокоили пророчества, особенные знаки, предсказания конца света. Почти все были увлечены нумерологией, астрологией, таинственными явлениями и загадками, которые, как казалось, предвещали глобальные перемены. Оливия испытывала тревогу, слушая все эти рассуждения, но предпочитала помалкивать, боясь собственных мыслей и предчувствий, которые могли превратить досужие светские разговоры в страшные необратимые пророчества.

Ближе к зиме начались балы, званые вечера и приёмы. Граф Вязьмитинов относился к приглашениям избирательно, говоря, что ему не всякая встреча доставит удовольствие, и была бы его воля, он ограничился бы двумя-тремя домами, где по-прежнему приятно бывать. Однако ради воспитанницы он соглашался посещать и те светские рауты, куда полагалось привозить молодых барышень для знакомства с перспективными холостяками. Эти усилия были напрасными, о чём Оливия старательно намекала, но Николай Владимирович стоял на своём, считая себя в ответе за судьбу Оливии.

Танцевать богатая невеста не любила. Она разучила под руководством опекуна все самые модные танцы, но стеснялась выставлять себя напоказ и старательно пряталась в толпе других барышень, чтобы избежать приглашения. Это удавалось далеко не всегда. Кавалеры находили её и за колоннами, и в тени скульптур, украшавших бальные залы, и даже за плотными гардинами, где она пыталась спрятаться, когда опекун отвлекался на беседу со старинными друзьями.

Особенно упорным преследователем Оливии был Константин Ожаровский, на каждом званом вечере этот молодой граф – третий сын в обедневшей семье Ожаровских – непременно оказывался рядом с ней и настойчиво приглашал на танец, а в случае отказа старался вести с барышней долгие и содержательные разговоры об искусстве.

– Почему вы всегда печальны, Оливия Дмитриевна? – спрашивал надоедливый кавалер в сотый раз. – Вам пришлось пережить смерть близкого человека? Быть может, вы потеряли любимого?

– Не стоит гадать, Константин Юрьевич, – качала головой девушка. – Моя грусть не связана с личными переживаниями.

Ожаровский сделал умное лицо, собираясь сказать что-то глубокомысленное, но к беседующей паре подошли два его друга лет тридцати – один высокий, а второй полноватый.

– Представь нас, Константин, – сухо попросил высокий.