Леон онлайн

– Все, что можно… хорошо. Я привык отделять «что можно рассказать» от «что нельзя». Представляешь, Даниэль, – он говорил почти тепло, продолжая оставаться в странном поменявшемся настроении, – каждое мое слово рассматривают под лупой, пытаясь узнать то, что знаю я. Поэтому все проходит через внутренние согласования в тысяче инстанций. И сейчас тоже. Иногда мне кажется, что я давно разговариваю сам с собой, просто забыл об этом. Люди по ту сторону экрана уже не имеют значения.

Он помолчал и продолжил свой рассказ:

– Итак, о себе. Мои родители давно умерли. Отец был военным, мать – преподавателем философии. Он учил меня точности, она – сомневаться. В итоге я научился сомневаться точно. Наверное, это и привело меня туда, где я сейчас. Это была семья, где никто никогда не повышал голос. Не потому, что мы были добрыми, – просто все было решено заранее. У нас не спорили. С детства я понял: если ты хочешь, чтобы тебя слушали, нужно быть тем, кого слушают по статусу. Конечно, ребенком я статуса не имел, если ты меня понимаешь. Поэтому я слишком рано стал взрослым. В двадцать три я уже руководил людьми, которые были старше меня вдвое. Тогда мне это казалось победой, теперь понимаю, что это катастрофа. Потому что, когда у тебя нет права на ошибку, у тебя нет права быть человеком.

Я был женат. Это не секрет, но об этом никто не говорит. Мы расстались очень давно, я тогда еще даже не начал путь к тому положению, которое занимаю сейчас. Тогда семья казалась мне обузой, но, справедливости ради, не думаю, что жена долго грустила обо мне. У меня есть сын, я вижу его раз в год, и каждый раз передо мной другой человек. Я никогда не отдыхал. Не потому, что не мог, а потому, что не понимал зачем. Я не знаю, как выглядит день, в котором ничего не решается. Возможно, в этом и есть моя болезнь – я не умею жить, если не исправляю мир.

Леон замолчал, и Дан какое-то время тоже молчал. Слушая, он вспомнил и свою семью. «Никто не повышал голос» – это было не про его отца, конечно, но что-то в рассказе собеседника звучало до боли знакомым. Контроль, контроль, всегда контроль. Интересно, чтобы стать… ну, скажем, наркобароном, сколько нужно контроля? От своего собственного контроля Дана уже тошнило, но, кажется, пределы человека куда шире.

– Расскажите о вашей тревоге, о сне. Все, что посчитаете нужным.

– Я не могу заснуть не потому, что не хочу – я боюсь. Когда я закрываю глаза, я вижу, как все рушится. Как будто я должен все время держать пальцы на пульсе, иначе что-то случится. И я не понимаю, почему мне кажется, что я это контролирую. Я не контролирую. Но и отпустить не могу. Все идет нормально, пока я говорю. Стоит замолчать – начинается паника. Я звоню кому-то, проверяю отчеты, сам себе что-то диктую в телефон, лишь бы не замолчать. Думаю, тревога – это просто расплата за власть. Никакая психика не может выдержать постоянного наблюдения – когда ты и объект, и наблюдатель одновременно. Возможно, в этом и есть проклятие сознания. Бог, если он существует, наверное, тоже не спит. Иногда я думаю, что проще было бы исчезнуть. Не умереть, просто исчезнуть. Чтобы никто не знал, где я, что я… чтобы никто ничего не ждал. Я хочу, чтобы хоть час за сутки мне не нужно было отвечать. Ни на звонки, ни на вопросы, ни за людей…

В какой-то момент Дан заметил, что перестал делать пометки – просто слушал. Голос Леона стал чуть теплее, а напряжение между ними – почти ощутимым, как ток. Даниэль впервые за долгое время подумал: «Вот сейчас началась терапия».

– Но разве вы не можете… взять выходной? – У самого Дана было, как ему хотелось думать, жесткое правило: никогда никого не назначать на свои выходные. И он постоянно это правило нарушал по разным причинам: то просил о срочной встрече постоянный пациент, то писал кто-то со срочным запросом, то нужно было перенести очередную сессию, и он предлагал перенос на свое свободное время.

– Могу, конечно. У меня есть выходные. Просто на них я тоже работаю. Даже когда рядом нет ни телефона, ни компьютера, все равно есть моя голова. К тому же в каждую минуту может что-нибудь случиться, и я обязан отреагировать.

– Прямо как президент! – вырвалось у Дана. Какое-то непреодолимое чувство в нем требовало хотя бы немного снизить напряжение. Правда, сейчас напряжение относилось уже к рассказу собеседника, а не к странной «терапии» – Даниэль буквально почувствовал на своих плечах тяжесть, о которой рассказывал ему Леон, и был рад, что это – не его тяжесть. Однако чувство не проходило, и он отреагировал как обычно в таких ситуациях – шуткой. Которая снова показалась ему неуместной сразу, как только была произнесена.

Но собеседник неожиданно засмеялся – искренне и как-то даже облегченно:

– Да, Даниэль, примерно. «На нас напали, вылезайте из ванной, мистер президент!» – кричит в трубку генерал, и я начинаю натягивать трусы. Даниэль, вы знаете… – Леон снова почему-то перешел на «вы», а его тон сделался снова деловым и отстраненным: – А вы, мне кажется, хороший специалист. Должен согласиться с мнением моего помощника, который, к слову, ни разу меня не подводил, иначе он бы не был моим помощником. С вами легко несмотря на то, что вы сами напряжены, как пружина.

Дан покраснел. Он так погрузился в слушание, что перестал делать обычный покерфейс, и был застигнут врасплох. Иногда пациенты оказывались весьма проницательными, читая его как открытую книгу, и это всякий раз вызывало в нем чувство легкого стыда. Но было понятно, что сегодняшний клиент – особый случай, глупо было ожидать от него отсутствия проницательности.

Похоже, идею о паранойе, а также версию о мошенничестве имеет смысл пока отложить. Собеседник Дана, кажется, не был психотиком, скорее всего, он не был и психопатом. Даниэль не мог придумать, что за схема мошенничества может включать такой маскарад, да и что с него, собственно, взять: гол как сокол, уж для мошенников с такими хитрыми схемами может найтись мишень и поинтереснее. Похоже, придется до поры до времени поверить в то, что перед ним действительно тот, за кого он сам себя выдает. Правда, демонстративность, конечно, зашкаливает, он устроил для Дана целый спектакль, непонятно зачем, хотя… скорее всего, он и сам этого не осознает. Может, это тоже часть его симптоматики. Впрочем, а кто на первой сессии с терапевтом не пускает пыль в глаза, не врет, как пятилетка, и не пытается произвести впечатление? Видимо, и вот так бывает… В общем, можно осторожно продолжать разговор, тем более что очень уж любопытно. Дан решил быть относительно честным:

– Да, вы правы. Во-первых, то, что вы рассказали, звучит действительно крайне тяжело, и я до какой-то степени погрузился в это ощущение. А во-вторых, я все еще думаю, как мне поступить с вами. Но позвольте мне дать вам обратную связь. Обычно я не тороплюсь с откликом, но чувствую, что у нас очень мало времени, и я, возможно, спешу, прошу сделать на эту скидку, если «не попаду». Но мне показалось, что в вашей жизни очень мало вас. Вы можете командовать, у вас, судя по всему, много денег, у вас наверняка есть море возможностей, только вам не принадлежит ваше время. Было ли вашим желанием то, что с вами происходит?

Леон молчал, наверное, целую минуту.

– Я много думал об этом, Даниэль. Разумеется, на ваш вопрос я отвечу: «Да, это мое желание». Только вот я не уверен, что сам знаю, что такое «желание». Я подумаю над этим. У нас заканчивается время, давайте подытожим и окончательно решим, что будем делать.

«Нет, каков!» – подумал Дан. Собеседник сказал почти точно то же самое, что сам Дан часто говорил в конце первой сессии, но даже тут он упустил инициативу: она оставалась прочно в руках у его клиента. Даниэль ответил, тщательно подбирая слова:

– В ближайшие пять дней, я мог бы с вами встречаться в это же время. Обычно я работаю с девяти, поэтому в восемь у меня свободно…

– Мне жаль, Даниэль, что я буду невольной причиной вашего недосыпа. Сам я встаю всегда в шесть часов, поэтому восемь для меня – самый разгар. Но если вы согласны – тогда по рукам. Насчет оплаты: когда вы сочтете, что мой аванс исчерпан – скажите. До завтра.

Связь неожиданно прервалась. Дан оторопело смотрел на экран. Такого начала работы у него не было ни разу ни с одним клиентом. В растерянности он встал и прошелся по кабинету взад-вперед, разгоняя кровь в затекших ногах, – он сам не заметил, что сидел всю сессию в одной позе, закинув ногу на ногу, и почти не шевелился. Мысли в голове путались, и он никак не мог взять над ними управление, но ярче всех маячил один и тот же вопрос: «С кем я все-таки говорил?» Его собеседник представлялся ему усталым пожилым технократом, который всю жизнь крутил какой-то очень важный винт в механизме какой-то громадной сложной системы, получал от этого огромное удовольствие и постепенно сам не заметил, как его руки приросли к винту, и он уже сам стал этим винтом. Даниэль подумал, как он так же когда-то с восторгом пришел в психотерапию, горел желанием помогать людям, пропускал через себя книги, семинары, рассказы людей, как кит, который фильтрует через свои усы сотни тонн воды, чтобы выловить крошечные частички планктона. И вот сейчас он понимал: планктона не хватает. Те крошечные крупицы настоящей радости от работы то ли уже не насыщали разжиревшее Эго Дана, то ли усы поредели, и добыча больше не была такой обильной. А возможно, Даниэль просто устал и разучился радоваться?

***

Пока шли сессии с другими пациентами, Дан продолжал осмысливать красную нить разговора с Леоном.

Вот его давняя пациентка Лея рассказывала ему, как ее муж буквально живет на работе, оставляя ей лишь жалкие крохи своего внимания, а когда она пытается хоть что-то потребовать для себя, приходит в ярость и жестко подавляет малейшие попытки поговорить. А сам Дан, когда он последний раз предлагал своей жене Мире что-нибудь необычное? Что она чувствует, когда не видит его неделями, кроме как за ужином? А ведь когда-то они были такими влюбленными, они даже работали вместе, в одной школе, где она трудилась учительницей, а он – школьным психологом. Потом они шли ужинать, и каждый раз находили новое, недорогое, но при этом приятное место, сидели там, болтали о чем-то… Что с ними случилось, куда это все пропало?

А вот Тео, новый пациент, молодой инженер, рассуждает о своем непонимании, зачем нужны отношения людям, что они дают, в чем их смысл? Он жаловался на девушек, как они каждый раз делают что-то, что выбивается из его первоначального плана, смешивая карты и выставляя его полным идиотом. Он был обижен – очень обижен на них, слишком живых и слишком непредсказуемых на фоне его страсти к контролю над ситуацией.

День закончился. Позвонила Мира и сообщила, что сегодня вечером поедет к подруге в гости. Через час Дан сидел один в пустой маленькой квартире, пережевывая остатки вчерашнего ужина и рассеянно поглядывая в телевизор. Он предпочитал «умные» каналы развлекательным, и сейчас шла передача об основателе крупного банка «Nova Creda» Андресе Кайдене. Магнат на экране выглядел настоящим рыночным тяжеловесом: несмотря на относительную для такого бизнеса молодость, он чем-то напоминал бандита из русского фильма: агрессивная манера, короткая стрижка, небольшой шрам на подбородке, тяжелый взгляд, и даже солидные очки никак не сглаживали этого ощущения, зато отчасти скрывали мешки под красными от усталости, потухшими глазами. Он говорил медленно и с напором, периодически неожиданно замолкая и обдумывая каждое свое слово.

Дан некоторое время слушал, потом погасил телевизор. Он сидел молча и оглядывал свою квартиру. Эту квартиру выбирала Мира, ремонт в ней тоже делался под ее чутким руководством. Это была, строго говоря, ее квартира, сам он приходил в нее в основном для того, чтобы переночевать и снова уйти. Конечно, были еще выходные: посмотреть фильм, убраться; очень редко к ним приходили гости – тоже сплошь друзья и подруги Миры.

«Ну хорошо, а кабинет?» – думал он. Кабинет был его крепостью – он его сам обставил так, чтобы было удобно ему самому и клиентам, именно туда он сбегал при любой возможности.

«Я никогда не отдыхаю… – пронеслось у него в голове, – в вашей жизни очень мало вас».

Отличная интервенция, Дан, ты профессионал. А сколько тебя в твоей жизни? Когда ты отдыхаешь?

Оставаться дома стало невыносимым, и Даниэль вышел прогуляться. Уже давно стемнело, и в домах, мимо которых он шел, ярко горели окна: оранжевые, голубые, белые. Глядя в эти окна, Даниэль видел кусочки чужих жизней – вот кухня, уютная, но вся какая-то облезлая, а вот гостиная с шикарной люстрой. На балконе молодая парочка пила кофе, любуясь видом города. В каждом окне проходила чья-то жизнь, единственная и неповторимая, там рождались дети, умирали люди, кто-то любил, кто-то расставался, кто-то болел, а кто-то наверняка занимался любовью.

Дан подумал снова о своем кабинете – клиенты ежечасно приносили ему кусочки своих жизней, в которых происходили самые разные события, переживались чувства, рушились и строились заново надежды, а он слушал и кивал, кивал и слушал. А тем временем незаметно проходила его собственная жизнь. Тридцать пять лет, тридцать семь… и вот уже сорок. И вся его жизнь состояла из диплома, статуса и часов практики.

«Но с другой стороны, а что еще делать? Вот сейчас прямо – куда мне пойти, с кем поговорить? Что – пойти заняться скалолазанием? Начать клеить модели из пластмассы? Проблема же не в том, что мне нечем заняться, проблема в том, что я ничего этого и не хочу. Поэтому и делаю то, что умею, хорошо знаю, где мне не нужно задаваться вопросами».

Он подходил к площади Старого моста – центру города. Там гуляло множество людей, они болтали, смотрели по сторонам. Около памятника Йонасу Фальку, поэту и писателю, который родился в Равеле в прошлом веке, был установлен громадный усилитель, рядом с которым стояла милая совсем молоденькая девушка с гитарой и пела:

Я считаю шаги между «надо» и «позже»,

Между светом витрин и чужими «ты должен».

Город дышит во мне, как простуженный зверь,

Он не знает ответов, но ты ему верь.

Даниэль остановился послушать. Песня была незнакомой, возможно, девушка сама ее сочинила. Ее окружала целая толпа зевак, и Дан ощутил укол зависти – он завидовал свежей молодости девушки, ее таланту, тому вниманию, которое дарили ей люди, а главное… какому-то смутному ощущению ее полноты в сравнении с его опустошенностью. Девушка тем временем перешла к припеву:

Живи – не как ждут,

Не как скажут потом.

Живи – наизусть,

Своим голосом, сном.

Если страшно – иди,

Если больно – дыши.

Кто же, если не ты,

Проживет твою жизнь?

«И она туда же! – почти раздраженно подумал Даниэль. – Живи… легко сказать. Да что ты знаешь об этом в свои, дай бог, если двадцать лет? Я даже сейчас понятия не имею, как это – жить!»

Он отошел от толпы и пошел в сторону дома. «А впрочем, как раз в свои двадцать я понимал в этом гораздо больше. Вот бы вернуться туда…»

Придя в пустую квартиру, он не стал включать телевизор. Хватит заполнять себя мусором, лучше уж лечь спать пораньше и в кои-то веки выспаться!

Он уже накрылся одеялом и выключил свет, как его телефон засветился: звонок с неизвестного номера. Даниэлю редко звонили, его номер передавали в основном коллеги потенциальным клиентам, и он решил взять трубку, несмотря на поздний час:

– Алло?

– Даниэль, у меня к вам короткий разговор, не кладите трубку. Это касается вас и вашего нового клиента. – Голос отдавался эхом, как будто говоривший сидел в очень большом помещении. Таком большом, как комната Леона, или даже больше.

Сонливость моментально куда-то пропала: сердце застучало и Дан сжал пластиковый корпус смартфона сильнее.

– Кто вы? – Даниэль старался говорить уверенно, обычно это получалось, но не в этот раз, короткая фраза потребовала вдоха посередине.

– Я вам не скажу, кто я. Просто сообщаю: за вашим клиентом ведется слежка. Жаль, что я вас не предупредил раньше, но лучше поздно, чем никогда. Вы попали в непростую ситуацию, Даниэль.

Звонок прервался. Дан некоторое время прислушивался к звуку своего бьющегося сердца, обдумывая происходящее. Что это значит? Он попал под колпак спецслужб? Тогда зачем им звонить, раз они в курсе происходящего и следят за Леоном, им было бы выгоднее, чтобы никто об этом не знал. Может, это сам Леон? Проверяет его? Эта версия неприятна, но довольно логична. Или… что это, черт побери, вообще может быть?

Дан посмотрел на экран телефона. На экране светился журнал вызовов: последний – от Миры, три часа назад. Звонка незнакомца в журнале не было.

Глава 3: Забота (Sorge)

Приподнятое, лучше поднимающее настроение онтологически возможно лишь в экстатично-временном отношении присутствия к брошенному основанию себя самого.

(М. Хайдеггер, «Бытие и время», пер. В. В. Бибихина)

За ним гнались. Дан бежал по узким коридорам, которые многократно изгибались и ветвились, как лабиринт, и все время слышал за поворотом топот ног преследователя, но никогда его не видел, ужас был таким сильным, что от него раскалывалась голова. Он знал, что его спасение – это вопрос жизни и смерти: попасться означало быть уничтоженным, поэтому он бежал, его судорожное дыхание отражалось от стен и возвращалось, усиленное эхом. Конца лабиринту не было: новые коридоры открывались за каждой дверью, и он снова бежал, понимая, что попал в какую-то странную ловушку. Преследователь приближался: его гулкие шаги звучали уже совсем близко, он рванул на себя очередную дверь и бросился внутрь с криком: «Мама! Мама!» За дверью была спальня – он понял, что находится в доме своих родителей, где он родился и вырос, и это была спальня родителей. Больше дверей не было, он в страхе забился в угол, присев в надежде, что его не увидят, и успев удивиться, какая гигантская в комнате кровать – ему удалось полностью скрыться за ней. В комнату вошел его отец – гигантского роста, он был пьян и разъярен. «Что ты здесь делаешь, ублюдок? Что с тобой?» – заревел он, шагая в сторону Дана, тот закрыл голову руками и… проснулся.

За окном была кромешная темнота, воздух в комнате был душным и жарким, над Даниэлем нависала Мира.

– Дан, что с тобой? Ты кричал во сне, – она смотрела на него с тревогой и какой-то нежностью, которой он не ощущал от нее уже давно. Дан перевел дыхание и сел:

– Кошмар приснился. Какое-то наваждение, постоянно снятся кошмары, – ответил он, и почувствовал, как слезы страха и обиды подступают к глазам. Он несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и вдруг Мира обняла его – нежно, как ребенка, и прижала к себе. Он не стал возражать, положил голову к ней на грудь и закрыл глаза. Слезы сами потекли из его глаз, и он даже не пытался их остановить: они с женой давно не были вот так вместе, близко и откровенно. Мира последнее время была холодна к нему, и он отвечал ей тем же… или это он был холоден, а она отвечала? Как бы то ни было, их разговоры ничем не отличались от разговоров двух коллег в коридоре: какие-то в той или иной степени формальные вопросы, формальные ответы, вежливое «Как прошел день?» и «Что будешь на ужин?» – и все. Близости у них тоже не было – Дан уже даже и не мог вспомнить, как долго, да ему особо и не хотелось. И все же, под всей этой нейтральностью жены все еще была та Мира, которой он 17 лет назад сделал предложение: заботливая, любящая и нежная. Что же произошло?

Если бы Даниэль сам пришел к себе на прием и рассказал эту историю, Дан-психотерапевт непременно задал бы важный вопрос: «Когда вы впервые отметили изменения в ваших отношениях?» И он знал ответ на этот вопрос. Восемь лет назад Мира завела разговор о детях, а он согласился, что – пора… Однако, внутри он вовсе не хотел никаких детей. Представлял, как он будет стеснен в свободе, будучи отцом, как ему придется брать на себя ответственность за семью, как к его сложным чувствам на работе добавятся сложности воспитания и взаимодействия в рамках триады – и ему хотелось бежать со всех ног. Но он понимал, что причин отказаться у него нет, и они принялись готовиться к рождению ребенка: они обсуждали, как это будет, что нужно купить, как перепланировать квартиру и прочие мелочи. Они перестали предохраняться, но беременность не наступала. Так прошло два года, Мира забила тревогу: что-то не в порядке, так быть не должно. Они посвятили походам по врачам несколько лет: обследования, анализы, рекомендации… Но ничего не помогало. Никаких объективных причин не находилось, и врачи, казалось, просто пробуют все подряд: назначают витамины и гормоны, предлагают пролечить что-то, чего сами и не находили, рекомендовали сроки воздержания, а после – снова попытки. Дан содействовал, но где-то в глубине души радовался: момент появления ребенка откладывался, а впереди маячила полная невозможность, которая его устраивала полностью. Когда речь зашла об ЭКО, Мира пошла на попятную: ее пугали риски этой процедуры. Дану ничего не стоило поддержать ее и успокоить, если бы он этого хотел. Однако, он наоборот – стал убеждать ее в том, что это опасно, не говоря напрямую о том, что стоит остановиться, но вел проработку именно в этом направлении. И Мира сдалась. Они обсудили, что, видимо, им придется смириться с бездетностью, она довольно тоскливо перечислила преимущества такой жизни, и вопрос был закрыт. Даниэль выдохнул: казнь отменена, можно просто продолжать жить, как и раньше. Но почти сразу стал замечать, что Мира ведет себя как-то иначе. Она стала задумчивой, отстраненной, старалась не подавать виду, но, разумеется, изменения не могли скрыться от наметанного взгляда опытного психотерапевта. Он не стал расспрашивать, так как догадался о причине и не хотел возвращаться к болезненному вопросу, решив просто подождать, пока она не отгорюет свое несостоявшееся материнство, и все не вернется на круги своя. Разумеется, все пошло совсем не так. Со временем, он стал замечать, что сам держится холоднее, старается поменьше находиться дома, тем более, что работа его была интересной, перспективы – привлекательными. Он погрузился в исследования, выступал, набирал все больше пациентов – работа заняла все пространство, которое раньше занимали их отношения.

«Что я сделал не так?» – думал Даниэль. Понятно что. Он был с ней нечестен. Он ее бросил наедине с очень серьезной жизненной проблемой, не поддержал, отдалился, испугавшись. Дан гнал от себя эту мысль, но она неизменно возвращалась, когда-то – в виде вины, когда-то – в виде обиды на жену, когда-то – в виде злости. Но что он мог сделать? Ребенок не появлялся не по его вине. Что-то не стыковалось в их организмах, и чтобы это преодолеть, можно было разве что пойти на дорогую, пугающую процедуру, которая, к слову, тоже не давала никаких гарантий. И он не делал ничего. Можно было бы откровенно поговорить с женой, но он боялся, что тогда придется пойти до конца.

Они сидели какое-то время на кровати, обнимаясь, потом Мира принесла ему воды, и они снова легли спать. Дан был благодарен Мире за ее поддержку, и его охватил стыд за свою отчужденность. Потихоньку пробравшись под одеяло, он обнял ее сзади и прижался к ней. Она сонно что-то пробормотала, и он с улыбкой заснул.

Больше ему ничего не снилось, проснулся он от будильника. Какое-то время бестолково смотрел на экран телефона с непривычным временем, пытаясь понять, зачем просыпаться в такую несусветную рань, пока не вспомнил: Леон. В голову полились потоком воспоминания о первой встрече с загадочным человеком, странный звонок перед сном, все его сомнения и страхи… Он потряс головой, чтобы отогнать эти мысли, откинул одеяло и пошел в ванную. Мира тихо спала: утром она спала крепко, и никогда не просыпалась, когда он собирался на работу.

По дороге Дан купил в пекарне упаковку сунчаниц, стакан латте с двойной порцией кофе, крекеры, которые любил жевать в перерывах между пациентами, и, сутулясь от пронизывающего утреннего холода, побрел в сторону своего центра.

Рада, как обычно, сидела за стойкой. Он приветственно кивнул и пошел было в кабинет, быстро скидывая куртку, однако, она его остановила:

– Даниэль, вчера, когда вы ушли, вами кто-то интересовался.

Дан похолодел, хотя, собственно, чего ему было бояться: он работает в этом центре, и время от времени им интересуются потенциальные пациенты. Однако, если бы это было что-то обычное, вряд ли Рада бы сформулировала это так, она бы, скорее всего, сказала что-то вроде: «К вам хотел записаться пациент».

– Кто? – спросил он, глядя на нее поверх очков.

– Не знаю. Звонил какой-то мужчина, спросил, работаете ли вы в этом центре, а когда я ответила, что да, звонок сорвался.

Дан сразу подумал о вчерашнем звонке. Видимо, человек, который ему позвонил, его разыскивал, но почему тогда он не просил у Рады его телефон? И откуда у него вообще его номер?