Летаргическое море

Джон Митчелл со своим банальным именем! Его фотография в каждой газете – улыбка во все тридцать два зуба, никогда не сходящая с его лица. Он – хороший парень, которого все любят и он на сто процентов отыгрывает этот образ. Он ставит Бродвейский мюзикл, он озабочен нарушением прав человека в третьих странах, он помогает бездомным, он произносит речь в Городском совете Чикаго… А ещё он пишет и всё им написанное попадает точно в десятку!

Да, всё верно, только Джон Митчелл был не то чтобы выскочка, просто он был головной болью Ника. Моложе его, красивее, успешнее и самое обидное – кажется талантливее. Нет, Ник никому не говорил об этом и никогда бы ни публично, ни в конфиденциальной беседе не согласился бы с таким утверждением. Но в глубине души, внутри себя он давно это принял. Джон Митчелл со своим последним сборником “Экскалибур”! Да что там и говорить, школьницы зачитывались его творениями, романтичные юноши разбирали на цитаты для своих любовных писем его поэмы, популярная у тинейджеров рок-группа записала хит на одно из стихотворений. О, да! Если вы обычный обыватель, то вы ничего не смыслите в поэзии. Для вас все эти вопросы безразличны. Но для Ника это слово, поэзия, было созвучно самой жизни. Ибо по сути всю свою сознательную жизнь он и посвятил стихам. А чем она ему ответила взамен, эта жизнь? Всё медийное поле рядом со словом поэзия предательски звенело именем Джона Митчелла. Джон Митчелл здесь! Джон Митчелл там! Чуть ли не Шекспир нашего времени, чуть ли не Байрон. Даже сейчас, когда они ехали в машине по радио несколько раз попадалась эта глупая песня, написанная им для этих безмозглых музыкантов! Ник кривил лицо и менял волну.

Джон Митчелл! Его “Экскалибур” камня на камне не оставил от “Торжества относительности” Ника. Ещё обиднее становилось и от того, что жили они в одном городе. Так став аутсайдером для всего как минимум англоязычного мира, Ник потерял и звание главного поэта Города ветров. У них был один издатель, но они никогда не пересекались лично. Кто-то в издательстве однажды пошутил, что они словно Лео Толстой и Феодор Достоевский, были современниками, но так ни разу и не увиделись друг с другом.

Думает ли Джон обо мне? – иногда сам себе задавал вопрос Ник. Конечно должен думать! И не просто так думать! Читать и анализировать, в чём-то завидовать – сам же себе и отвечал он. Ведь до недавнего времени Ник всегда был первым номером. Но последние месяцы, последние полгода разговоры только и были, что о Джоне Митчелле. Даже среди его круга общения и это было обиднее всего. И Ник до последнего старался не замечать своего поражения. Даже когда позвонили из издательства, вызвать его на срочный и серьезный разговор, Ник до конца убеждал себя что всё в порядке. Но его босс был прямолинеен как никогда и быстро опустил Ника с небес на землю. Как бы то ни было, его не уволили. Хотя слово не очень подходящее. Как можно уволить поэта? Босс просто прямым текстом дал понять, что новых тиражей, мероприятий, а собственно и денег от его издательства Нику можно не ждать. Они не сжигают мосты, нет-нет, но это бизнес. Босс сказал, что они давно знакомы, поэтому он не может просто взять и выставить Ника на улицу. Они ведь ни одну собаку вместе съели. Но его последняя книга совсем не продаётся и акционеры (ох уж это перекладывание ответственности), что называется, нервничают. Поэзия в наше время занимает малюсенькую нишу в литературном мире – сказал он и показал это жестом указательного и большого пальца – и для вас двоих (и снова Джон Митчелл!) в ней слишком мало места, пойми, приятель! В общем получилось так, что он отправил Ника в бессрочный отпуск за свой счёт, кинув вслед фразу “Если будет что сказать нового – мой факс ты знаешь”.

***

После этих событий Ник два месяца почти не выходил из дома. Запирался в кабинете, пил свой привычный Эрл Грей с лимоном, да перечитывал в основном свои же книги. Рефлексировал, копался в себе. Марта старалась ему не мешать. Ей конечно очень хотелось поддержать мужа, но она не знала, с какой стороны к нему лучше подойти. Поэтому не донимала его лишними вопросами. А он в основном молчал и всё глубже погружался в себя. То есть в бездну.

А потом случилось страшное: вдруг ему стало казаться, что всё недавно написанное – совсем бездарно. По-ребячески наивно и пошло. Вторым этапом стало открытие того, что и старые произведения тоже пусты и несуразны. Между парами красивых рифм зияла пустота. Потом он открывал на первой попавшейся странице чужие книги, сходу читал текст и восхищался прочитанным, с горечью понимая как он далёк от этой красоты. Тогда он попытался написать хоть что-нибудь стоящее, но ничего не выходило. Всё было мимо, всё в молоко! Всё ещё дальше от чужого совершенства. Он как обычно писал от руки, чёрными чернилами на разлинованной бумаге. Он вообще не изменял своим привычкам. Писал, презрительно окидывал взглядом бумагу и тут же поджигал её о пламя стоящей на столе свечи. Пепел летел прямо на стол и вокруг него. Пачкал ладони, белую рубашку ниже локтей… Кабинет поэта понемногу превращался в пепелищ, а сам он напоминал падшего ангела. А потом он совсем перестал писать. Буквально не мог выдавить из себя больше ни строчки.

***

Именно тогда Марта и придумала эту поездку. Сидеть в четырёх стенах дальше было уже просто невозможно. Ник с каждым днём уходил в себя всё глубже, становясь порой просто невыносимым. А в гараже пылился купленный им год назад красавец чёрный Кадиллак Эльдорадо. Нужно было как-то спасать мужа, расшевелить его, остановить его падение в конце концов. Ник видимо тоже понимал это и поэтому сразу согласился на поездку. Мысль о путешествии через всю страну согрела его душу, снова вдохнула в него жизнь. Он как никто другой знал, что дорога – лучший друг художника. И дело тут не в Керуаке. Вернее не только в нём.

Собирались они недолго, ведь детей и домашних питомцев у них не было, не нужно было думать на кого оставить домашнее хозяйство. Полили цветы на окнах и в путь! Теперь, когда и Ник стал принадлежать самому себе, они стали свободны как никогда. Казалось что началась новая жизнь. Через пару дней Ник и Марта заперли на ключ свой большой, наполненный книгами дом и отправились в дальнюю дорогу.

***

Марта сидела рядом и дремала, иногда приходя в себя и интересуясь, не хочет ли Ник сам спать. А он ехал уже двенадцать часов подряд, не говоря о нескольких днях до этого и в действительности очень устал и чувствовал слабость во всём теле. И наверное от этого легко до беспамятства погружался в свои мысли…

Детей у них не было. Потому что Ник боялся заводить детей. Он боялся ответственности что ли. Ему казалось, что дети так ненадёжны, что за ними глаз да глаз нужен. Ник постоянно рефлексировал (ещё бы, он же настоящий поэт). Не то что этот выскочка Джон Митчелл! Он часто вспоминал своё детство и ужасался тому, сколько раз он мог умереть. Утонуть, расшибиться на скользких прибрежных камнях, попасть под автомобиль или поезд, упасть с Гранд-Каньона на летних каникулах, сгореть вместе с деревянным хлевом, взорваться… Подумать только! Дети не то что не имеют чувства самосохранения, напротив – они только и думают как бы поскорее умереть. И не оставляют надежды это сделать, не прекращая попытки. Это же и объясняет почему дети так любят страшные истории. Мертвецов, скелетов, привидений. Да всё потому же – думал Ник – потому что это смерть. Небытие… Дай волю этим маленьким сорванцам, они весь мир, каждый божий день превратят в нескончаемый Хэллоуин. Интересно, у Джона Митчелла есть дети? Хотя чего он спрашивает. Он знает о Джоне наверное больше его мамы. Конечно у него есть дети, он же такой хороший, правильный парень… Пример для подражания для молодежи.

Мысли Ника прервала Марта.

– Ник, очнись! Мы едем по встречной полосе!

– Оу… Я случайно, извини. Со мной всё в порядке.

– Да нет, милый, нам нужно остановиться и как следует отдохнуть.

Ник знал, что Марта была права и они условились, что остановятся на ночлег в ближайшем мотеле. Но вот незадача, дорога всё бежала и бежала под колесами годовалого чёрного Кадиллака, а ни один мотель им так и не встретился. Ник уже и сам понимал, что дальше ехать невозможно и просто опасно. Он чувствовал себя так, словно его ударили обухом по голове. Ему казалось, что они едут слишком быстро, хотя на самом деле они уже не делали и шестидесяти миль в час. Один раз при перестроении он включил стеклоочистители вместо указателя поворота. И вот, когда Ник уже отчаялся и думал было остановиться спать на обочине, им на пути попался кемпинг. Даже не думая пара радостно переглядывается и решает заночевать в нём. Они находят, что это довольно романтично и даже лучше, чем спать в мотеле. Свежий воздух и всё такое. Давненько они не выбирались на природу. Да и в общем-то их решение безальтернативно в такой ситуации. А утром они продолжат своё путешествие, начатое в Чикаго и заканчивающееся в Майами. Благо ехать оставалось уже совсем немного, они были в последнем штате. Буквально – дальше был только океан.

Кемпинг находился в низине, в излучине неширокой и спокойной реки и представлял из себя небольшую парковку, телефонную будку на ней, пару беседок со скамьями и столиками, кострище, да деревянную уборную. Дальше только двадцать футов берега, что резко уходил к воде. Кроме Ника и Марты там была ещё одна пара с детьми. Их серый минивэн стоял поодаль и соседи никак не мешали друг другу. Ник лишь обратил внимание на детей и то только потому что два мальчугана лет пяти были близнецами. Марта расстелила старый клетчатый плед прямо на мягкой траве. Подле пледа Ник разложил крошечный костёр из веток собранных на берегу реки. Они уютно расположились у небольшого огня, который не столько грел, сколько создавал своим видом уют и собрались засыпать. Единственное что портило этот прекрасный пейзаж – две огромные градирни с красными огоньками лампочек на них, что торчали над макушками деревьев вверх по течению на другом берегу реки.

***

– Я видела это как-то раз в кино – сказала Марта – пара точно также осталась ночевать на берегу, а ночью началось страшное…

– Берег оказался на месте старого индейского кладбища?

– Не совсем…

– Или произошло нашествие зомби? Джейсон Вурхиз вылез из воды? Ха-ха, точно! Тогда ты знаешь что будет дальше! А когда ты уснёшь, к тебе во сне придёт Фредди Крюгер – весело смеясь продолжил свою мысль Ник. А после крепко обнял жену и потрепал её за волнистые волосы. И она ничего не ответив на его шутки, прижалась к нему спиной и стала засыпать. Николас тоже очень быстро уснул, словно провалился в небытие.

***

Только он уснул, ему тут же приснилось детство. Небольшая усадьба в Новой Англии, затерянная среди бескрайних сочных полей. Старый, но крепкий каменный дом, пепельного цвета, да деревянный хлев, который после сгорел, чуть не прибрав с собой маленького Ника. Всё, когда-то построенное его дедом по материнской линии – крепким и сильным стариком с огромной седой бородой. Ему приснился пасмурный дождливый день, каких было очень много здесь. Пасущаяся неподалёку соседская отара овец. Грязно-белый пёс. Тёмно-зелёная трава. И всё, всё остальное в сочных и холодных сине-зелёных тонах.

Берегом речушки Ник возвращался домой к обеду. Он как обычно гулял у океана. Слушал шум волн, бросал камни. Вода в тот день была неспокойна и бурлила грязной белой пеной. Брызги поднимались высоко и падали вниз на берег, так что казалось начался дождь. А дождь и правда начался, но чуть позднее. “Ники! Ники!” – услышал он и обернулся. На другом берегу реки в нескольких метрах от него стояла его бабушка и махала рукой. И он было двинулся в её сторону, но внезапно весь мир заволокло туманом и стало трудно дышать. Ник резко проснулся.

***

Марта, Марта… Она была сильно младше Ника, но очень его любила, как и он её. Ник старался мимикрировать под её поколение, а Марта под его. Таким образом они были где-то посередине и отлично гармонировали. Марта всегда поддерживала Ника и очень за него переживала. В общем-то кроме Ника, кроме её поэта, у неё никого и ничего не было больше. Несколько лет назад она окончила экономический факультет Чикагского университета, но не спешила начинать работать. По правде, Марте вообще никогда не нравилась её специальность. На получении её настоял в своё время её отец, как собственно и позаботился о поступлении в университет. Потом отец умер, а Марта по честному, не ленясь и ни от чего не увиливая, в меру своих способностей закончила обучение. Её отец был бы доволен и ей было оттого спокойно.

Когда они только начинали встречаться с Ником, он однажды спросил:

– Что же ты во мне нашла, Марта? Я анахронизм, настоящий ретроград! Я скучен и вообще стар для тебя…

– Дело в том, Ник, что ты актив – который будет только дорожать. Как дипломированный экономист я уверена в целесообразности твоего приобретения – улыбаясь во весь рот ответила Марта.

Это она конечно так шутила, но в этом и была вся Марта! Своим юмором, своей иногда совсем детской несерьезностью она прекрасно дополняла Ника. Такого взрослого и важного, часто лишённого всего этого. Но когда приходили минуты, в которые и ей нужно было становиться взрослой и серьезной – она была ею.

Когда-то подобно её любимому Набокову она увлекалась бабочками и могла хоть сейчас рассказать всё что угодно, наверное про любую из них, пусть даже самую редкую. Ник даже написал несколько стихотворений, где фигурировали бабочки, так, чтобы порадовать Марту. Да и вообще, если задуматься, бабочка – очень красивый и яркий символ. А Марта и сама, со своими яркими зелёными глазами, со светлыми локонами, да с её всегда чудными платьями была похожа на экзотическую бабочку.

Когда они только познакомились, Марта не видела разницы между словами писатель и поэт. Зато сейчас в лёгкую могла бы стать хоть литературным критиком. Ещё бы, Ник жил литературой и весь их дом был заставлен книгами, это и приносило плоды. Муж определённо хорошо влиял на неё. Спустя некоторое время приносить новые книги в дом стала и сама Марта. Какие-то из них она даже прятала от глаз Ника, если книга была наивной и глупой. Ей хотелось быть достойной своего серьёзного мужа. Какие-то книги она прятала по другим причинам, да, да, например “Экскалибур” Джона Митчелла. С Ником гусеница Марта превратилась в бабочку Марту. Так-то.

***

Ник проснулся уже глубокой ночью. Вокруг была поразительная тишина, даже река и та казалось замолчала. Он вспомнил свой недавний сон. Поля и овцы, бабушка. Всё это так далеко! Целая пропасть теперь между ним и детством. Земля продана и связь с ней навсегда потеряна. Всё, что когда-то было построено его дедом, всё теперь чужое. Дед, бабушка давно в могиле. К чему всё это лезет в его уставшую голову?

Он вдохнул полной грудью ночную свежесть. Было тепло. Было легко. Чувство тревоги ото сна быстро его оставило. Забылось, растворилось в этой нежной ночи. И стало так спокойно, что Ник почувствовал себя только появившимся на свет божий. Он разбудил Марту долгим поцелуем в шею.

Редкие искры догорающего костра взмывали ввысь, мелькая в тёмном небе среди мириадов звёзд. И небо отвечало им взаимностью: был август и звёзды по своему обычаю тоже падали с неба. Ник и Марта лежали на земле на одном лишь пледе, ничем не прикрываясь и глядели на эту завораживающую картину. Воздух и земля были тёплыми и нежными, трава под тонким покрывалом мягкой как перина. Потом они любили друг друга под этим звёздным небом и были счастливы как никогда раньше. Были счастливы здесь и сейчас. Как и подобает людям.

***

Вышло так, что ночью случилась серьёзная утечка хлора на химическом заводе на другом берегу реки. Был ранний час, малолюдная и сонная ночная смена обнаружила проблему слишком поздно. Ядовитый газ успел заполнить собой долину реки. Трава и полевые цветы потеряли свой цвет, став почти прозрачными. Утром никто не проснулся.

***

А в следующее воскресенье на первой полосе газеты “Чикаго трибьюн” был напечатан некролог для Ника. И написал его никто иной, как автор “Экскалибура” – великий и ужасный Джон Митчелл. Некролог начинался со слов: “Прощай мой враг, прощай мой друг”…

***

Скрестите пальцы, господа!

Вы всё узнаете, но позже.

Пусть обретут мои слова

немалый вес и силу тоже.

Повержен враг и он же друг,

куда теперь держать дорогу?

Луна на небе чертит круг

и возвращается к порогу.

А я останусь здесь один,

Олимп мой – келья у монаха.

я выиграл всё и чёрт бы с ним,

но дальше что? Петля и плаха!

30 декабря 2017

Санкт-Петербург

Последний альбом

I

Ветер с озера Мичиган завывал как в последний раз, дул из каждого переулка, гнал пыль и мусор вверх по улице. В этом году осень пришла рано и удивила по настоящему зимней прохладой. В одну из ночей температура упала ниже тридцати двух градусов по Фаренгейту и все листья золотых октябрьских деревьев в миг опали. Мелкие лужицы на асфальте покрылись коркой льда. По утру город, растеряв свои яркие краски так быстро стал сер и уныл. Ветром здесь конечно никого не удивишь, все знают прозвище Чикаго – город ветров. Но и без всяких удивлений этот ветер пронизывал насквозь. Пыль летела в глаза, лицо обветривалось, одним словом на улице находиться было неприятно. От того и так малолюдно было в те дни в многомиллионном городе.

В один из таких дней, а вернее ранним вечером, из здания на углу Тои-авеню, что в Роджерс-парке вышел молодой (а может и не очень молодой) человек в тонком летнем, явно не по сезону надетом пальто, видавшим виды. Пальто было тёмно-серое, как и город вокруг. Серое, как амбарная мышь. С большими и раскрасневшими от холода и ветра ушами, в своём сером одеянии наш герой был сам похож на мышь. На большую антропоморфную мышь, ростом шесть футов и один дюйм. Город вокруг и не совсем был похож на тот Чикаго, каким его сейчас представляют. Тихий малоэтажный типовой район. Отсюда куда не посмотри не увидишь ни одной новомодной высотки. Ни Центра Джона Хэнкока, АОН, даже Сирс-тауэра – самого высокого здания в мире.

Он стоял на углу здания и закурил сигарету, блеснув во внезапно появившихся лучах вечернего солнца зажигалкой Zippo и издав характерный ей щелчок. На нём были модные пару лет назад солнечные очки Ray-Ban, в серой дымчатой оправе, выглядящие в этот холодный и пасмурный день чем-то инородным, простые черно-белые кеды Converse Chuck Taylor All-Star, так же давно не новые и вышеупомянутое серое пальто, в еле заметную чёрную клетку. Растрёпанные русые волосы средней длины. Что ещё? Пачка сигарет – красный Marlboro. Всегда красный Marlboro (так будут вспоминать о нём после).

Осенний холод по-видимому его совсем не тревожил, хоть и раскрасил розовым уши и щёки. Так оно и было: в том месте, где он родился, а это было в средней полосе Канады, такая погода считалась вполне тёплой и приятной. Ну кроме ветра, конечно. Тут всё же стоит отдать должное Чикаго. Столько лет прошло, а он к нему так и не привык.

И так, он закурил. Сделал затяжку, другую. Долго и бессмысленно смотрел вдаль. У японцев это кажется называется “бокетто”. Выкинул недокуренную сигарету в мусорный бак. Ещё какое-то время молодой человек недвижимо стоял на продуваемом всеми ветрами углу улицы, но это если смотреть на него издалека. Но в самом деле, он словно метался из угла в угол, излучая всем своим видом тревогу. А значит и рок-н-ролл. Потому что рок-н-ролл – это и есть тревога.

А ветер всё гнал и гнал мусор и песок вверх по улице. В какой-то момент у ног молодого человека оказался лист бумаги формата А4. Он наклонился и поднял его, это оказалась монохромная афиша, явно напечатанная кустарным образом. Она гласила, что 12 ноября группа “Сомнительные удовольствия” даёт концерт в одном из малоизвестных клубов на окраине Чикаго. Концерт был приурочен к выходу их первого альбома “Последний альбом” (такой вот оксюморон). Наш герой внимательно изучил афишу, аккуратно, словно по линейке сложил листок вчетверо, положил во внутренний карман пальто, закурил ещё одну сигарету и побрёл вместе с ветром вверх по улице. Неизвестно куда и неизвестно зачем.

II

Год был плохим. И если бы я хотел схитрить, то этот рассказ назывался бы “Дневник плохого года” или же альбом группы нашего героя имел бы такое название. Но я не буду никого обманывать. С моей стороны некрасиво воровать название романа Кутзее. А наш герой не мог его читать, потому как книга с таким названием вышла в нулевых, а наш герой обитает в восьмидесятых.

И так, год был плохим. Всё переплелось, словно клубок змей. Когда всё покатилось в пропасть? На самом деле предельно ясно, когда всё началось. Началось всё с кончины его лучшего и можно сказать единственного друга – известного поэта Николаса М. Нашего героя не было рядом, когда все это произошло. Он знал, что Ник страдал депрессией и более менее знал её причины. Они довольно часто созванивались и подолгу говорили. Он в те дни с группой был в затяжном туре, охватывающим почти каждый штат. Я забыл добавить, с бывшей своей группой. Почему всё переплетено? Потому что сначала погиб Николас, в середине тура, потом они выгнали его из группы, а после записали стопроцентный хит, который крутили сутки напролёт даже поп-радиостанции. А слова для этой песни взяли из книги Джона Митчелла “Экскалибур” – ещё одного известного поэта и по совместительству антагониста его друга. Наш герой был уверен – что это было сделано, чтобы окончательно добить его. Как успех Митчелла убил Ника. И пускай причиной его кончины является несчастный случай, это всё только итоги. Джон Митчелл – вот истинный палач его друга. Подлец, которому совесть позволяет называть Николаса своим другом. Николаса, с которым они не были даже знакомы. Николаса, чью жизнь он отравлял. И всё это происходило в течение нескольких месяцев.

III

В ночь на 13 ноября к уже известному зданию на углу Тои-авеню подъехало такси. Из него вышел знакомый нам молодой человек. Глубокая грусть лежала на его уставшем лице. Он курил, кашлял и чертыхался, когда доставал из багажника такси огромный и судя по всему тяжёлый чемодан. Минутой после такси с визгом сорвалось с места, обдав нашего героя облаком дыма. Наш герой остался стоять с отсутствующим взглядом и курить одну за одной, как бы пережевывая прошедший день. Не будем тянуть резину – первый концерт группы “Сомнительные удовольствия” совсем не вызвал аншлага. Да, на него пришли друзья (так называемые) и знакомые, но это было каплей в море. Особенно на фоне успеха его старой группы, которая теперь собирала полные залы по всей стране, а в данный момент и вовсе гастролирует где-то в Европе. Мир несправедлив, что уж тут. Кому-то всё, а кому-то и совсем ничего. Остаётся только развести руками. Он возненавидел своих бывших коллег. Он стоит здесь один, на продуваемой всеми ветрами улице, стоит никому не нужный. Без денег, без славы, потерявший единственного друга. А они, что добили его несчастного Николаса (а он действительно так считал), греются где-то на лазурном берегу или закатывают очередной банкет в шикарном ресторане.

Не каждому повезло так как Оззи Осборну. Его ведь тоже выкинули на улицу из своей группы, только вот он стал ещё круче без них. Восстал из пепла. Наш герой думал об этом, стоя с сигаретой на углу улицы. Только мысли эти совсем не воодушевляли его, а напротив.

Спустя какое-то время, когда окурок последней сигареты отправился в жестяную урну, молодой человек скрылся за массивной деревянной дверью. А через пару минут загорелся свет в окне под самой крышей. Да, там он и жил, там же и писал свою музыку и стихи, глядя в окно на свой серый город. Остальной дом был пуст (по крайней мере никто из людей в нём больше не жил). В тёмных и сырых комнатах было пусто, лишь мышиная возня изредка нарушала тишину.