Летаргическое море

Мне снилось серое море, дикий вишневый сад, стрелки часов в коридоре, тикающие невпопад, брызги огня или солнца, тропы в долине реки, заплёванные колодцы, и тлеющие угли, холодные краски неба, шелест осины в лесу, корка сухого хлеба, тихий полёт в пустоту, синицы не ветках ели, сороки на проводах, пьяные свиристели мерзнущие в снегах, снились порожние ведра, чёрный безродный кот, танцующие чьи-то бёдра и песня Агаты “Поход”, строки Басё, шепот ветра, танки, поэмы, стихи, теплые дни того лета, в домике что у воды, песня “The Last Day of Summer” или “The Last Day on Earth”, плачущие ставни в старой избушке и зев дома-колодца на Мойке, где дождь поливал поутру, мне снилось серое море в диком вишнёвом саду.

Рассвело только после семи. Туман плотной пеленой висел над деревьями, лес за окном ржавел. Я проснулся уставшим, после тяжелого сна, было душно и зябко при этом. Окно напротив головы густо затянуло испариной от дыхания. Я открыл дверь автомобиля и в лицо тут же ударило холодным, почти морозным свежим воздухом. Тяжело пахло палой листвой. А вы замечали, что она пахнет грецким орехом?

Приборная панель оживилась, продемонстрировав время и температуру. На часах было сорок минут восьмого, температура – всего плюс два градуса. Я накинул капюшон толстовки на голову и вышел на улицу, потянулся. Осень здесь уже полноправно вступила в свои права, пожухлая трава, рыжий лес, с торчащими из него зелеными треугольниками елей. На их фоне желто-красная листва только выглядела старше. А ещё вчера днём я был почти в лете. За окном моей спальни стоял ещё вполне зелёный клён. Ну ладно, с желтой проседью. Ещё вчера я без дела прогуливался по Неглинной и на термометре было чуть меньше двадцати градусов. Сегодня же я был в настоящей осени, а прошла лишь одна ночь! Вот если бы ехать на верхний край карты дальше и дальше и дальше… И листья вскоре опадут совсем, а после и деревья исчезнут. Так и окажешься в конце концов в вечных снегах, посреди ледяной пустыни, где от белого цвета болят глаза, где если исчезнешь, то уже наверняка…

Было прохладно и хотелось есть. Я достал смартфон, но суверенный интернет здесь не работал. Полистав карты в навигаторе, заблаговременно скачанные в оффлайн, я нашёл сетевую заправку неподалёку, оставалось надеяться, что информация была актуальная и она ещё работает. В животе урчало. Я выехал и добрался до неё за двадцать минут. Всё было в порядке. Там я позавтракал двумя шоколадными круассанами и кофе. Как же здорово, что после всего произошедшего за последние годы, такие приятные мелочи жизни, как кофе и круассаны остались с нами! Уверен, что наличие этих базовых радостей отделяет нас от реальной антиутопии. Я снова заправился бензином под завязку и умыв лицо в уборной, вернулся в машину. Так было определенно лучше. Иногда для радости нужно совсем немного.

До нужной мне точки оставалось всего сто сорок километров. Где-то два часа – прикинул я. Через два часа мне откроется тайна. Сердце проснулось, снова тревожно задрожав в груди. Мне захотелось даже отсрочить это событие. Чтобы не было так волнительно, чтобы то что меня ждёт подождало ещё. Ведь иногда ожидание, предвкушение лучше события. Ну вот случится всё, после закончится, а что дальше? Скучная жизнь?

Ну что поделать, не буду же я сидеть в машине в лесу, когда такое (!) совсем рядом – заспорил с этими мыслями другой внутренний голос. Потом мне вдруг подумалось, что ведь кто-то может меня и опередить. Впервые подумалось. А ведь и действительно, мой экземпляр книги скорее всего ничем не отличается от остального тиража, а он был огромен. Куплен в обычном книжном магазине. Неужели эта прорва народа, что так же занимается поисками мастера не найдёт умышленно то, что я нашёл почти случайно? Нужно было ехать и я, словно участвуя в соревновании выдвинулся в остаток пути.

V

Указанная в навигаторе точка оказалась хижиной в лесу. Её не было на карте. На карте, даже самой подробной был лес, была гравийная дорожка, которая извиваясь уходила в глубь него и заканчивалась ничем. Просто прерывалась в чаще. Таких дорожек в лесах миллион. Но у меня были точные географические координаты. И они, если смотреть на карту были просто гущей леса, но на самом деле были спрятанным в ней деревянным домиком. А лес был хорош… В том месте, где дорожка резко поворачивала вправо, как бы отвлекая путника, в углу противоположному повороту за разросшимися кустами можжевельника шла ещё одна тропка, секретная. На машине туда было не проехать и оставив её прямо между деревьев в глубине леса, я продолжил свой путь пешком. Хотя путь – это слишком громко сказано, потому что уже через метров двести я увидел старую грязную черепичную крышу, которая когда-то кажется была красного цвета. Под ней, как под шляпкой гриба спрятался небольшой деревянный дом. Он смотрел на меня единственной дверью, которая выделялась светлым деревом на фоне тёмного сруба. Дом был словно спрятан, отойди на пятьдесят шагов и его не заметишь. Вокруг него не было ничего рукотворного, никакого дворика, забора, только лес. Только лес до небес. Сосновый бор, с высокими и прямыми как корабельные мачты деревьями. И приятный носу хвойный запах. Я замедлил шаг, прислушался. Ничего, только звуки природы. Щебет птиц, ветер. Дорога была уже далеко отсюда. Я медленно дошёл до порога хижины. Медленно достал руку из кармана. Медленно потянул за ручку двери, она легко подалась и…

Внутри не оказалось никого. Но ощущение, схожее с дежавю тут же посетило меня. А ещё показалось, что за мной следят. Обстановка для такого домика была ожидаемо простой, даже спартанской. Вся мебель была незамысловатой, грубой и кажется была построенной вручную. Но внутри было предельно чисто, буквально ни пылинки, ни паутинки. Весь дом составляло всего одно помещение – идеально квадратная комната со стороной примерно пять метров. Единственное что было необычно – сводчатый потолок, а следовательно и отсутствие чердака. Но это придавало небольшому помещению дополнительный объём. Так определенно “легче дышалось”. Строго напротив двери находилось единственное окно. Перед ним квадратный деревянный стол. Один стул, будто-то бы выточенный из пня. Почти у входа по одну руку от меня находилась Венская печь, с неким подобием духовки, где по видимому когда-то готовили пищу. По другую также деревянная односпальная кровать, аккуратно застеленная синим армейским одеялом с тремя черными полосками. В помещении было достаточно светло, хотя в доме и не было других источников света, кроме прикрытого светлой занавеской окна. Но окно судя по всему намеренно выходило на юг, таким образом в доме должно было быть светло большую часть дня. Электричества здесь конечно же не было.

Длинный и пёстрый ковёр крупной вязки лежал у ног. По правую руку от стола стояли простые, по всей видимости сделанные из дуба не застекленные книжные шкафы в количестве двух штук. Внутри калейдоскоп из самых разношерстных книг. Разные языки, времена, жанры, техническая литература и беллетристика, дорогие редкие издания и потёртый ширпотреб в мягком переплёте. По левую руку большое ростовое зеркало в массивной бронзовой оправе. На столе лежала раскрытая на первой странице толстая рукопись, написанная простым карандашом. На первый взгляд почерк мелкий, аккуратный. Никаких исправлений, помарок, опечаток. Читается на ура, хоть и выведено карандашом. Две половинчатых свечи на простейшем подсвечнике. Пустой октагон хрустальной пепельницы и непочатая пачка красного Marlboro. Миниатюрная шахматная доска, с расставленными на ней фигурами. Был ли в их расположении заложен какой-то смысл? Не знаю, я не силен в шахматах. На столе, как и в остальном доме безупречный порядок. Справа, как по линейке лежат канцелярские принадлежности. Я отчего-то обратил внимание, на то что карандаши были идеально заточены. Словно иглы! Слева стопка пронумерованных карточек. Ранее я видел подобное в музей-квартире какого-то писателя. На карточках алгоритмы, рисунки, предложения, отдельные слова, помарки, исправления, стрелки, кляксы – в совокупности скелет книги. Новой? А рукопись – это что, она? Да. Это же прекрасно! Вот так сюрприз, я стану первым читателем нового произведения мастера! Я сразу же сел за стол и уткнулся в текст.

Да, это была она, новая книга сэнсэя. Как я это понял? Да очень просто! По волшебству, по связи, которая была всё ещё жива. Никто, кроме Rye Field не писал так. Текст просто тут же засосал меня в свою бездну и в миг померкло и исчезло всё вокруг: стол, кровать и полосатое одеяло, дверь и Венская печь, окно и светлая занавеска, сводчатый потолок, пёстрый ковёр, острые карандаши и шариковые ручки, точилка и шахматы, карточки, пол из светлого дерева, книжные шкафы, свечи, тишина и звук, запахи, свет и даже я. Остался только замысел автора.

Приключение и страх, лёгкий, как французский фильм, Кобо Абэ, что в песках изобретает жизнь. Мягкий, словно пух, твёрдый как гранит, путешествие, испуг, просто друг из книг. Просто друг из зеркала, охотник на овец, кто укажет стрелками на ответ. Юкио Мисима, лишь в который раз, расскажет нам про силу и экстаз. Путь у самурая, событие в аду, я стою у края, жду. Мой любимый Sputnik и Норвежский лес, Расёмон, где путник или просто бес. Только в этих буквах, в глубине глубин острый нож разрубит полумесяц-сыр. Затянула книга, став её обложкой, раскусил интригу или понарошку. Это сон, ведь правда? Я сошёл с ума? Будет что-то завтра? А? Он глядит из зеркала, я гляжу в него, буковками мелкими тянется письмо. Тянется дорога и приводит в лес, где после порога я взял и исчез.

Вынырнув из этого вязкого омута, как из забытья, я вновь обнаружил себя за столом. На улице смеркалось, в комнате уже было чуть видно окружающие предметы. Прошёл целый день! Словно за мгновенье. Я протер уставшие глаза руками. Они чесались, их щипало, так словно под веки попал песок. Я пригляделся. Передо мной в теплом полумраке всё также лежала открытая книга. Её желтые страницы контрастно выделялись в темноте. Только теперь книга была прочитана, потолстев на левую сторону. На последней странице жирным шрифтом по-французски было написано слово “fin.” – конец. Именно так, с маленькой буквы и с точкой в конце – фирменный знак мастера. Я закрыл книгу. Обложка была иссиня-черного цвета, как крыло ворона. Она слегка переливалась в темноте. В правой руке я держал зажигалку, пепельница на столе была полна окурков. Остатки вечернего света отражались в большом зеркале по левую от меня руку. Я посмотрел в него. Из зеркала на меня смотрел писатель.

Я смотрю на себя в зеркало

Я смотрю на себя из зеркала

В зеркало я смотрю из себя

Из зеркала на меня смотрю я

Алексей Румянцев

22-26 августа 2025

Санкт-Петербург, Вуокса

Charlotte Sometimes

All the faces

All the voices blur

Change to one face

Change to one voice

Robert Smith

I

Весна в этом году вышла ранняя. Она точь в точь совпала с календарем. То есть закончился промозглый февраль и в первый же день марта на улице потеплело. Из-за туч вышло солнце, что пряталось там четыре месяца к ряду, снег очень скоро растаял, а лёд на Даугаве потемнел, распался и как-то слишком быстро ушёл в Рижский залив. Однажды, проснувшись на утро я выглянул в окно – а его и след простыл. День стал заметно прибавляться. В середине марта на газонах зазеленела новая трава, яркая, сочная, то тут то там повылазили первые цветы – подснежники и мать-и-мачеха. А в воздухе лениво зашевелились пчёлы и бабочки. Люди тоже скинули зимние одежды и наслаждались первым теплом. И я был в их числе: несколько раз опрометчиво вышел на улицу в рубашке с коротким рукавом, радуясь нежным лучам солнца и в итоге простыл. Ведь весеннее тепло как известно обманчиво.

В двадцатых числах марта, на мой телефон регулярно стал звонить один и тот же неизвестный номер. Иногда по два-три раза на дню. Я никогда не беру трубку с незнакомых номеров, жизнь моя давно размеренна и я не жду звонков от кого-то, кого нет в моей телефонной книжке. Ни новых друзей, ни заманчивых кредитных предложений мне не нужно. Но телефон звонил день за днём. Монотонно, с одного и того же номера. Я пробил его в интернете – ничего. Ни единого результата. Наконец я поднял трубку. На другом конце была русская речь. Звонила девушка. Её звали Мария. Какая Мария? Маша. В которую я был раньше влюблен. Когда? В первых классах средней школы. Двадцать лет назад? И даже больше. В том возрасте, когда уже влюбляешься всерьёз, но никогда в этом не признаешься. Ни ей, ни даже лучшему другу. Наверное у неё было то же самое ко мне. Или мне хочется так думать.

У нас тогда была компания. Два парня, две девушки. Я, Сергей, Маша и Лена. Мы были одноклассниками и никогда особо не замечали друг друга, как бывает в средней школе, пока в начале сентября классный руководитель не озадачил нас какой-то совместной работой. Чем именно? Вот хоть убей уже не вспомню. Сколько лет прошло! Но после этого мы вчетвером стали дружить. Оказалось, что и жили мы в двух соседних домах, соединенных между собой аркой. Всю осень и зиму мы ходили в школу вместе, без конца гуляли, болтали, шутили, смеялись. Я был до невозможного влюблён в Машу, Сергей в Лену, что была выше его на полголовы. Но мы молчали о своих чувствах. Даже с Сергеем не обсуждали это между собой. Но всё знали и так. Что он любит Лену, а я Машу. Время шло и какие-то отношения казалось вяло текли, пусть даже в виде дружбы. По неопытности мне было трудно сделать дальнейшие шаги, но ведь так здорово иметь хотя бы возможность находиться рядом с объектом своей любви. Иногда, вырвавшись из компании провожать её домой, ненароком заглядывать в глаза, а после в мечтах бежать к себе… Воображать.

Но потом она внезапно исчезла. Посреди учебного года. Как после мы узнали – уехала в Казахстан. Об этом нам рассказала классный руководитель. Я посмотрел на большую политическую карту мира, что висела на стене в нашем классе. Зелёный Казахстан ютился где-то рядом с фиолетовой Монголией под огромной розовой тушей России. И это было очень далеко от Санкт-Петербурга.

Почему? Зачем она уехала? Не знаю. И никто не знал. Сейчас понятно, что за неё тогда всё решали родители и это был их выбор, но ведь можно было что-то сказать нам, оставить адрес для переписки, телефон, попрощаться в конце концов по-человечески. Но она этого не сделала, а просто в какой-то день не появилась в школе и больше никто и никогда её не видел. Когда Маша исчезла, наша компания как-то сразу же распалась, и я, Сергей и Лена перестали общаться друг с другом.

Найти её у меня тогда не было никакой возможности. Прошли годы. Многое стало забываться. Когда появился интернет, я как-то несколько раз искал её в социальных сетях, но всё впустую. В местных, иностранных… Я знал достаточно, чтобы найти её: имя, фамилию, год и дату рождения. Но Маши не было нигде и даже никаких следов её я не встретил в интернете.

Шли годы, я влюблялся, встречался, расставался, женился, развелся и время от времени мои мысли возвращались к ней. Такими странными воспоминаниями… Внезапными, обычно по утрам, сразу после пробуждения. Что это были за воспоминания? Почти все не зрительные. Словно в темноте. Будто наощупь. Я вспоминал её волосы. Длинные и прямые. Тёмные? Вроде бы да. Абрис… Стройную фигуру, но почему-то всегда со спины. Какие-то скулы, но никогда не глаза. Вспоминал её ровный почерк, со странным наклоном влево. Длинные белые пальцы. Помню, как провожал её до дома после школы, была осень и воздух был пропитан запахом горелой листвы. И день был ясным, а небо было голубым-голубым… А сейчас вообще жгут костры из палых листьев? Почувствовать бы этот запах снова. Остался ли он таким же?

Помню её аудио-кассету The Cure, в поцарапанном футляре, с загнутым уголком обложки, которую я пробовал слушать. Потому что она так нравилась ей, но мне она совсем не понравилась. О чём я конечно же не сказал Маше, и делал вид что тоже тащусь от The Cure (что через двадцать лет таки стало правдой). Что это был за альбом? Disintegration? Wish? Или просто пиратский сборник песен? Даже цвет обложки не помню, не говоря уже о песнях. Я слушал Агату Кристи и не понимал тогда, насколько всё это было вдохновлено The Cure. А больше ничего такого я не помню, только ощущения. Тепла, радости… Первой любви. Чего-то светлого, что не успело испортиться. Не успело толком начаться и завершиться тем более, застыв в самом истоке.

И вот прошло… Двадцать лет? Страшно осознавать такие числа. Как всё-таки быстро жизнь проходит. Двадцать лет! Сколько же всего случилось за эти годы. И я тоже давно уехал из нашего района, потом из нашего города. Из нашей страны в конце концов. Сначала в Беларусь, потом дальше на запад, аж до самого Ла-Манша. Сделал петлю и чуть было не вернувшись обратно, осел в Риге. И вот эта ранняя весна, подснежники и бабочки, простуда, и вот эти звонки, этот разговор… Привет. Это. Мария. Маша. Сердце моё словно оторвалось и упало на пол… Спустя столько лет она звонит мне! Она в Риге! Невероятно! Пальцы стучат по столу… Тук-тук-тук, тук-тук-тук… А в голове туман. От болезни? От… любви?

Она смотрела фотографии с корпоратива подруги. Увидела меня. И сразу узнала. С ума сойти! И ведь бывает же так. Оказаться вдвоем, спустя столько лет в чужом, совсем не очевидном городе. Узнать на фотографиях среди опять же чужих и взрослых людей школьную любовь (хочу так думать)! Вспомнить. Мы сразу договариваемся о встрече. Конечно! А как иначе. Сегодня же. Я говорю, что отменяю все дела (которых на самом деле и нет). Простуда? Чепуха! Температура небольшая. Наверное. Не важно… Ну голова болит… Терпимо. Подошел к зеркалу. Выгляжу вполне нормально. Только уши красные. Туда-сюда, поправил волосы. Побрызгался остатками Paco Rabanne Black XS. Почистил зубы. Надел любимый черный кардиган поверх базовой белой футболки. Времени ещё достаточно… В каком смысле? Да во всех. До встречи. И вообще, даже для того, чтобы начать жить заново. С чистого листа. Какие наши годы?! Бросить всё и уехать с ней куда-нибудь… Обратно, в ещё морозный Санкт-Петербург? Или к теплому морю? Может быть в Нью-Йорк? Откуда, как говорил Довлатов, можно бежать только на Луну…

Выезжать ещё рано. Убиваю как могу время. Пью кофе. Отбиваю коленом нервный мотив. Не успокоиться. А ещё всё таки чувствую себя неважно… Температура растёт что ли? Но не отменять же встречу.

Вспоминаю её, вспоминаю, но ничего кроме описанного выше из памяти не вылавливаю. Какие-то волосы, плечи, мышино-серый джемпер, слова на бумаге… Но и этого достаточно чтобы сойти с ума. Ещё рано, но я всё же выезжаю, ведь ждать дома невыносимо. Дороги как назло почти свободны, а я сейчас бы и постоял в пробке. Заехал в любимую кофейню в районе рынка. Сколько кофе я сегодня выпил? Сердце сейчас точно выпрыгнет из груди. Еду дальше. Stockmann, Здание Академии наук, железнодорожный вокзал… Назначенное время приближается. А мне всё тревожнее. Еду дальше, паркуюсь. Вот и условленное место. Выхожу из машины. Захожу в кафе. Ноги еле держат. Дышу часто. Сердце дрожит. Вот этот столик? Вот и она машет рукой и смотрит на меня. Она ли?

II

А она изменилась. Первая же ясная мысль. Очень изменилась. И нет, не в том смысле что стала старше на двадцать лет, есть вещи в человеческой внешности времени неподвластные. И нет, она оказалась очень красивой. Просто, просто… Мои обрывочные воспоминания совсем не совпали с увиденным. Я не почувствовал её. И никогда бы её не узнал, без подсказки, если бы рассматривал фотографии с корпоратива подруги, как она. Всё чужое, незнакомое. Чей-то голос, чьи-то глаза… Когда человек говорит тебе что это он, ты не сомневаешься в этом. Да и какой смысл обманывать? Но если допустить что это неправда?

Она улыбалась, что-то рассказывала об общих предметах, потом даже накрыла своей ладонью мою руку и её ладонь была холодна как лёд. А я сидел и всё не мог её вспомнить. Не мог ни за что зацепиться. Силился, но никак не мог. Мне даже показалось, что она больше похожа на Лену. Ту, вторую девушку из нашей компании. Ведь её я не видел всего на пару лет меньше. Я уже говорил, что когда Маша исчезла, наша компания тут же развалилась, а потом и я уехал из нашего города тоже. Я конечно ничего не сказал ей о своих сомнениях. Сидел, с натянутой улыбкой и старался поддерживать разговор. Но вот только тот запал, что появился во мне, когда она позвонила совсем пропал. Та искра, то сумасшествие, старая (новая?) любовь. Всё исчезло. Я сидел напротив красивой женщины, которой я по всей видимости был интересен, но ничего не чувствовал при этом. И не мог себя заставить. Напротив, мне даже стало неуютно. Не знаю, заметила ли это она. Уж точно я не хотел её обидеть, но актёр из меня конечно никакой. Мы сидели в кафе, пили кофе с пирожными, пока совсем не завечерело, а ведь и встретились мы в пять часов, и после я отвёз её до дома. А жила она на противоположном от меня конце города. Она на прощание поцеловала меня в щёку холодными губами, что ещё больше остудило меня. Затем мы условились о скорой встрече и расстались уже навсегда.

III

Домой я не поехал, слишком запуталось всё в моей голове, сидеть в четырех стенах сейчас было бы душно. Во всех смыслах этого слова. И пусть я был простужен, но всё же… Сначала я колесил по городу в тишине. Слушая только шорох колёс, стук при переезде трамвайных путей и брусчатки, да свои мысли. А после пересек по вантовому мосту Даугаву и направился прямиком в Юрмалу, где уже через сорок минут бродил по песчаным пляжам и слушал The Cure. Они снова попадали в самую точку. Голос Роберта Смита дрожал в моих наушниках:

Between you and me

It's hard to ever really know

Who to trust

How to think

What to believe

Between me and you

It's hard to ever really know

Who to choose

How to feel

What to do

Ночь была безлунная и моря почти не было видно. Но с него настойчиво дул неприятный ветер. А на улице не было ни души. И это было здорово. Куча мыслей роились в голове. Мне никто не был нужен. Дефицит общения у меня не наблюдался. Рига вообще не тот город, где эмигрант из России страдает от недостатка общения. Тут не увидеть ни одной вывески на русском, но русской речи здесь предостаточно. Зайди в любое кафе, магазин… Создаётся впечатление, что работают здесь одни русские. Но сейчас мне не нужна была ничья речь и ничьё общество. Мне отчего-то хотелось оказаться одному во всём мире. “Я хотел бы, чтобы ураган становился все сильней и сильней, чтобы обвалилась крыша, чтобы весна больше не пришла, чтобы наш дом исчез” – вспомнились мне строки Луи Фердинанда Селина. И ветер с моря задул ещё сильнее.

Совсем уже ночью, когда стало слишком холодно, а я был простывший и в одном легком кардигане, я вернулся в машину. И я как Анна Каренина чувствовал, как мои глаза блестят в темноте. По пустым дорогам я неспешно направился домой. Мне было немного грустно и немного весело. И эти чувства будто бы перетягивали меня, но оба были слабы и я оставался на своём изначальном месте.

Дома я сразу уснул. Мне снились странные сны. Снилось, что она – вовсе не она, а совсем незнакомая мне женщина, которая придумала изощренный план по убийству своего мужа моими руками, с отправкой меня по завершению преступления в места не столь отдалённые. Снилось, что она берёт у меня в долг крупную сумму денег и исчезает навсегда. Снился черный человек на набережной Даугавы и телебашня, тонущая в тумане. Утром я проснулся совершенно здоровым человеком.

1-2 апреля 2024 года

Санкт-Петербург

Экскалибур для антагониста

Длинным августовским вечером по двадцать третьему шоссе в направлении юга Ник гнал свой новенький чёрный Кадиллак Эльдорадо. На пассажирском сидении дремала его жена Марта, а за окнами проплывал солнечный штат Флорида. Редкие розовые облака тянулись по широкому лазурному небу к закату. Жара понемногу спадала и ночь обещала быть свежей и приятной. Ник держал руль и смотрел то вдаль, то налево. Справа только перманентно тянулось пустое унылое поле. Последние полчаса шоссе шло параллельно реке, лишь изредка отклоняясь от неё в сторону, но затем быстро возвращаясь обратно. Слева же от дороги местность была живописна: долина реки упиралась в холмы на горизонте, которые лоснились в лучах уходящего солнца. А по другую сторону реки, на дальнем берегу ярко зеленели апельсиновые рощи. Вечер прохладой опускался на горячий асфальт, а река блестела в лучах заката своими бурлящими водами.

Ник остро чувствовал всё это и думал о том, что может найти миллион слов и образов, чтобы описать окружающую его красоту. Ну или мог раньше… А всё потому что Ник поэт. Или был поэтом, если конечно бывают бывшие поэты. Нет, он не из тех парней, кто в юности сложил несколько четверостиший для девчонки из своего колледжа, он был настоящим поэтом. Чистокровным литератором. Ник издал четыре книги. Четыре сборника стихов и поэм. И пускай поэзия в наше время уже не так востребована как раньше и будь он каким-нибудь сценаристом в Голливуде или банальным газетным писакой, жаждущим до наживы, его контракт с издательством был бы не таким скромным. И не висел бы сейчас на волоске. Но Ник с ранних лет мечтал лишь об одном – стать тем, кем он стал – поэтом из Чикаго. И он ни за что на свете не променял бы это гордое звание, на звание богатого сценариста из Лос-Анджелеса. Такие вопросы его мало занимали. Как и деньги, собственно говоря. Несмотря на все перипетии человеком он считал себя важным и одарённым, кем по сути и был. И его честолюбие было ему к лицу, а такое встречается не часто. Ещё бы, он то настоящий поэт, пусть и переживает не самые лучшие времена. Это временно, как и любые напасти. Кроме смерти, пожалуй. Но он живой классик! Не то что этот выскочка Джон Митчелл, как гром среди ясного неба свалившийся на голову Ника.