Полная версия:
Animus Pater. Зрелость лидера в эпоху массовой бессмысленности
Вадим Петров
Animus Pater. Зрелость лидера в эпоху массовой бессмысленности
Петров Вадим
Animus Pater. Зрелость лидера в эпоху массовой бессмысленности
Очерк о становлении зрелой личности в современном мир
ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение от автора
Пролог. Жест Гектора
ЧАСТЬ 1. УЗНАВАНИЕ
Глава 1. Внешне всё в порядке — а внутри пусто
Глава 2. Парадокс Мармеладова
Глава 3. Маска сильного, удобного, правильного
Глава 4. Три сценария, в которые попадает мужчина в кризисе зрелости
Глава 5. «У меня всё в порядке, мне не нужна никакая помощь»
ЧАСТЬ 2. ОБЪЯСНЕНИЕ
Глава 6. Отец — это не биология, а культурное изобретение
Глава 7. Шесть функций отца
Глава 8. Куда Animus Pater не уходил никогда
Глава 9. Animus Pater как структура психики
Глава 10. Почему после тридцати вы больше ничего не хотите
Глава 11. Animus Pater и переживание смысла
Глава 12. Почему внешний авторитет не сработает
ЧАСТЬ 3. ЧТО С ЭТИМ ДЕЛАТЬ
Глава 13. Зойя описывает диагноз. Что делать — он не пишет
Глава 14. Партнёр, несущий отцовскую функцию
Глава 15. Признать утрату
Глава 16. Учиться выдерживать неудачу без обвинения себя
Глава 17. Совершать собственные отцовские жесты
Глава 18. Восстанавливать контакт с осью
Глава 19. Восстановление смысла
Глава 20. Возвращение желания
ЧАСТЬ 4. HOMO DIFFUSUS. КОГДА НЕПРОЯВЛЕННОСТЬ СТАНОВИТСЯ МАССОВОЙ
Глава 21. Хоффер и оптика массовых движений
Глава 22. Портрет Homo Diffusus
Глава 23. Куда сегодня идёт Homo Diffusus
Глава 24. Нереализованный талант как фактор радикализации
Глава 25. Возвращение к личной задаче как гражданский ак
ЧАСТЬ 5. ИЛЛЮСТРАЦИИ
Глава 26. История Дмитрия. Как взлетел самолёт
Кейс 1. Основатель в кризисе масштабирования
Кейс 2. Наследник в тени отца-основателя
Кейс 3. Руководитель, несущая отцовскую функцию
Эпилог. Снять броню
ПРИЛОЖЕНИЯ
Расширенный глоссарий ключевых терминов
Библиография
Об авторе и курсе «Возвращение к себе»
Введение от автора
Эта книга написана человеком, который одновременно занимается тремя совершенно разными вещами — и именно это обстоятельство, как мне кажется, определяет её природу точнее, чем любое академическое позиционирование. Я экзистенциальный психолог, специализирующийся на кризисах изменения жизни, с более чем десятилетней практикой работы с руководителями и собственниками бизнеса. Я предприниматель — с 2013 года генеральный директор торгового дома в сфере промышленного электротехнического оборудования, то есть человек, который не понаслышке знает, что значит принимать решения в условиях неопределённости, нести ответственность за компанию и за людей в ней, и при этом оставаться живым внутри всего этого. И я музыкант — выпускник Санкт-Петербургской консерватории, художественный руководитель Сколково Мьюзик Лаб, для которого вопрос о собственном голосе, собственной форме и собственном присутствии в реальности никогда не был абстрактным.
Я говорю об этом не для того, чтобы произвести впечатление разносторонностью. Я говорю об этом потому, что именно это тройное существование сформировало угол зрения, из которого написана книга. Психолог видит внутреннюю механику. Предприниматель видит, как эта механика проявляется в управленческих решениях, в отношениях с командой, в том, как человек ведёт себя в кризисе — настоящем, а не учебном. Музыкант знает, что такое потерять собственный голос/проявленность и что значит его найти заново. Все три угла зрения присутствуют в этой книге — иногда явно, иногда как фоновое условие того, что здесь написано.
За более чем десять лет практики я наблюдаю одну и ту же картину с такой регулярностью, что она давно перестала казаться мне набором индивидуальных историй. Внешне успешный, профессионально состоявшийся, социально интегрированный человек — и при этом внутри него что-то фундаментально отсутствует. Не счастье в бытовом смысле слова и не покой — хотя и они тоже. Отсутствует нечто более глубокое: внутренняя инстанция, которая упорядочивает психику изнутри, держит её в направлении, даёт ей разрешение хотеть, действовать, ошибаться и продолжать. То, что в этой книге будет названо Animus Pater.
Термин авторский, и я обязан с самого начала объяснить, откуда он взялся и что именно за ним стоит. Он соединяет два источника. Первый — юнгианская традиция в лице итальянского аналитика Луиджи Зойи, чья работа об отце как культурном изобретении стала для меня одним из наиболее точных описаний того, что я вижу в кабинете. Зойя показывает: отцовство не является биологическим фактом — в отличие от материнства, оно представляет собой культурный акт, требующий сознательного усилия и передающийся через живое присутствие, а не через гены. Когда это присутствие исчезает из жизни ребёнка — а именно это и произошло на протяжении последних семи-восьми поколений в результате индустриализации — внутри следующих поколений перестаёт формироваться то, что Зойя называет отцовской функцией психики. Второй источник —практика, в которой я наблюдал, как эта функция либо работает, либо отсутствует, и какие именно последствия это отсутствие имеет для реальной жизни и реальных решений реальных людей. Термин Animus Pater, в данном сочетании не встречающийся ни у Юнга, ни у Зойи, я предлагаю для обозначения зрелой отцовской формы юнгианского анимуса — той внутренней самозамкнутой структуры психики, которая выполняет по отношению к самой себе шесть отцовских функций: признание, имя, закон, видимость в действии, благословение и отпускание.
Необходимо сразу зафиксировать принципиальное обстоятельство относительно пола. Animus Pater как психическая структура не привязан к биологическому полу его носителя. Анимус в юнгианском понимании присутствует в психике независимо от пола, и отцовская функция — как внешняя, так и внутренняя — может выполняться и не выполняться людьми любого пола. Книга написана через мужскую феноменологию, поскольку такова природа основного массива моего рабочего материала, — однако это не ограничение её применимости, а особенность угла зрения. Читатель-женщина может работать с этой книгой в двух регистрах одновременно: как с материалом о собственной психической структуре и как с материалом о динамике, которую несформированный Animus Pater порождает в людях рядом — в команде, в партнёре, в организации в целом. Глава 14 настоящей книги посвящена именно этому сюжету — тому, как отцовская функция оказывается на плечах партнёра или коллеги, когда другой её не несёт, и какую цену все участники этой системы за это платят.
Важно также сразу сказать о том, чем эта книга не является. Она не является учебником юнгианского анализа и не претендует на систематическое изложение экзистенциальной психотерапии. Это авторская монография на стыке нескольких традиций — юнгианской, экзистенциальной, телесно-ориентированной и социологической, — и синтез этих традиций обоснован не академическим консенсусом, а психотерапевтической и управленческой прагматикой: именно этот набор инструментов в совокупности даёт наилучшее описание того, что я наблюдаю в работе, и наилучший язык для работы с этим. Методологическое обоснование этого синтеза вынесено в отдельную главу, следующую непосредственно за данным Введением. Читателю, для которого теоретическая рамка важна прежде содержания, рекомендую начать с неё.
Книга устроена как последовательное движение от симптома к объяснению и от объяснения к практике. Первая часть — узнавание: описание того, как выглядит изнутри и снаружи жизнь человека, у которого Animus Pater не сформирован. Вторая — объяснение: культурная история этого дефицита, анатомия самой структуры, механизм угасания желания и смысла. Третья — направления практической работы: не пошаговые инструкции, которых здесь намеренно нет, а описание тех областей внутренней жизни, в которых эта работа реально происходит, основанное на многолетнем наблюдении. Четвёртая часть разворачивает индивидуальную проблематику в социальное и организационное измерение: когда Animus Pater массово отсутствует в психике людей, это порождает предсказуемые коллективные феномены, которые социолог Эрик Хоффер описал в 1951 году и которые в цифровую эпоху приобрели новую, значительно более острую форму. Пятая часть — иллюстративная: несколько подробно разобранных случаев из практики, в которых абстрактные концепции предыдущих частей обнаруживают себя в конкретных жизненных и управленческих ситуациях.
Для читателей, работающих с книгой в рамках учебной программы MBA, EMBA или Executive-образования: в конце каждой главы помещён блок вопросов для рефлексии. Они сформулированы таким образом, чтобы быть пригодными как для индивидуальной работы, так и для групповой дискуссии. Вопросы намеренно не предполагают однозначных ответов — они устроены как приглашение к самонаблюдению, а не как тест на усвоение материала. Наиболее продуктивным форматом работы с этой книгой в учебном контексте является чередование индивидуального чтения с последующим групповым разбором вопросов — когда личный опыт одного участника становится материалом для понимания системных закономерностей, которые видны остальным.
И последнее, что необходимо сказать во Введении. Эта книга появилась не потому, что я хотел написать книгу. Она появилась потому, что я раз за разом сталкивался с одним и тем же человеком в своём кабинете — умным, успешным, достигшим многого и при этом внутренне опустошённым, — и понимал, что ему нужен не ещё один курс по личной эффективности и не очередная методика управления стрессом. Ему нужно понять, что именно с ним происходит и почему. Эта книга — попытка дать такое понимание. Что с ним делать дальше — его собственная работа, которую за него не сделает никто, включая автора этих страниц.
Лидерское измерение
Читатель этой книги, занимающий руководящую позицию, с высокой вероятностью узнаёт во Введении не только себя, но и людей в своей организации. Дефицит Animus Pater — это не частная психологическая проблема отдельного человека: это структурная особенность значительной части современных профессионалов, которая непосредственно влияет на качество решений, на культуру внутри команды и на то, как организация ведёт себя в условиях неопределённости. Лидер с несформированной внутренней отцовской структурой не только страдает сам — он воспроизводит эту пустоту системно: в том, как он реагирует на ошибки подчинённых, в том, какую культуру обратной связи создаёт, в том, способен ли он отпустить выросшего сотрудника или удерживает его при себе. Книга, которую вы держите в руках, написана одновременно о человеке и о системе, которую этот человек создаёт вокруг себя.
Пролог. Жест Гектора
В двадцать второй песне «Илиады» есть сцена, которая длится несколько строк и при этом, возможно, стоит больше, чем весь остальной эпос.
Гектор, защитник Трои, выходит из города на бой с Ахиллом — бой, в котором он почти наверняка погибнет, и он знает это. Перед тем как уйти, он останавливается у ворот. Андромаха, его жена, стоит рядом и держит на руках их сына — маленького ребёнка, который ещё не умеет говорить. Гектор протягивает руки к сыну, чтобы взять его. И ребёнок начинает плакать. Не потому что не узнаёт отца — а потому что на отце боевая броня: блестящий бронзовый нагрудник, шлем с конским гребнем, весь облик воина в полном боевом облачении. Эта фигура пугает ребёнка до слёз.
И вот что делает Гектор. Он снимает броню. Кладёт её на землю — рядом, чтобы было видно: воин здесь больше не главный. Берёт сына на руки. Целует его. И вслух, при всех, при жене, при богах, произносит молитву о том, чтобы сын превзошёл отца — стал воином сильнее, вернулся однажды домой с добычей, и чтобы мать радовалась его славе. Только после этого Гектор поднимает броню обратно, надевает её, поворачивается и уходит на бой, в котором погибнет.
Эта сцена — не про войну. И не про Трою.
Это сцена про то, что такое отец. В тот момент, когда мужчина способен снять броню перед собственным ребёнком, он становится отцом. До этого он только воин, только муж, только защитник. После этого — отец. Луиджи Зойя, итальянский юнгианский аналитик, посвятивший свою главную работу исследованию отцовства как культурного феномена, называет этот момент — момент сознательного снятия роли ради живого контакта с другим — сущностью отцовского жеста. Не биологический факт порождения, а этический акт признания: я тебя вижу, я с тобой, я снимаю броню, чтобы ты мог меня увидеть.
Заметьте при этом содержание молитвы Гектора. Он не просит, чтобы сын был таким же, как он. Он просит, чтобы сын превзошёл его. Отец не цепляется за себя, не делает сына своей копией, не оставляет его при себе. Отец благословляет идти дальше — выше, сильнее, своей дорогой. В одном жесте — всё, что должен делать отец: снять броню, чтобы быть видимым; признать ребёнка; дать ему имя в большом мире; пожелать ему превзойти себя; и отпустить.
Здесь необходимо остановиться на природе самой брони — потому что без этого понимания дальнейший разговор повиснет в воздухе. Броня Гектора — это не просто защитное снаряжение. Это то, что он выносит в социальное поле: сила, сдержанность, контроль, готовность к столкновению. Всё то, что делает его эффективным воином и защитником города. Броня необходима там, где она нужна. Проблема возникает тогда, когда человек не умеет её снимать — когда он приходит домой в том же облачении, в котором убивал врагов на стенах Трои. Инструменты войны и инструменты близости несовместимы: воин, не снявший броню дома, рискует причинить тем, кого любит, тот же ущерб, что и врагу. Не из злого умысла — из неспособности переключиться. Из того, что граница между социальным полем и полем близости для него перестала существовать.
Тысячи лет жест снятия брони повторялся в каждом поколении. Не буквально — у большинства не было доспехов и троянских войн. Но архетипически — да. Отец снимал броню — не только боевую, но и ту, что он носил в социальном поле: роль кормильца, мастера, главы дома, человека, который всегда знает что делать и никогда не показывает слабости, — и показывался ребёнку как человек. Ребёнок видел его за работой, в мастерстве, в борьбе, в усталости и в восстановлении, в неудачах и в том, как он встаёт после них. Этот ежедневный, тысячелетний жест — снять броню, показать лицо, благословить — и создавал то, что в каждом следующем поколении вырастало внутри как структура. Внутренний отец. Тот, кто потом, во взрослой жизни, держит, направляет, благословляет — уже изнутри, без всякого внешнего присутствия.
А потом случилось то, что случилось. Примерно сто пятьдесят лет назад — со времён фабрик, заводов, контор — отец впервые массово исчез из жизни ребёнка. Не умер и не бросил. Просто перестал быть видимым в действии. Ушёл утром — пришёл вечером. Что он делает там, у себя в офисе или цехе, ребёнку неизвестно. Броню никто не снимает. Жеста никто не совершает. Ребёнок не видит отца за работой, не видит, как тот принимает решения, как падает и встаёт.
Внутри следующих поколений отцовский жест перестал отпечатываться. И выросшие без этого жеста сами стали отцами, у которых нечего снимать — или которые не знают, что снимать вообще нужно. Цикл воспроизводится.
И вот мы здесь — спустя несколько поколений. С миллионами взрослых людей, формально успешных и состоявшихся, у которых внутри пустое место там, где должен был быть отец. Не биологический. Архетипический. Тот, кто внутри держит.
Эта книга — о том самом пустом месте. О том, как оно образуется, что с ним происходит к тридцати, к сорока, к пятидесяти годам — и о том, что с ним можно сделать, даже если жест Гектора в вашей жизни так и не был совершён никем.
Первый шаг — увидеть, что это место пустует.
С этого мы и начнём.
Лидерское измерение
Жест снятия брони — показать лицо, признать другого, благословить на превосхождение себя — является точным описанием того, что отличает зрелого лидера от просто эффективного руководителя. Лидер в броне управляет через силу, экспертизу и позиционную власть — и это работает, пока задача решается в известных координатах. Но лидер, который не умеет броню снимать, — который не способен показаться команде как человек, признать ограниченность собственной экспертизы, выдержать чужую уязвимость без немедленного перехода в режим решения, и благословить подчинённого идти дальше него самого, — такой лидер системно воспроизводит вокруг себя зависимость, а не зрелость. Он удерживает людей при себе не потому что так выгоднее организации, а потому что внутри него нет той инстанции, которая способна отпустить. Этот сюжет будет разворачиваться на протяжении всей книги — и в личном, и в организационном измерении.
Вопросы для рефлексии
1. Какую броню вы носите в профессиональном поле — какие качества и роли составляют ваш публичный защитный контур? Насколько осознанно вы её надеваете и снимаете?
2. Есть ли в вашей жизни пространство, в котором броня снята — где вы присутствуете как человек, а не как функция? Если да, что это за пространство и кто в нём есть?
3. Был ли в вашей жизни человек, который совершил по отношению к вам жест Гектора — снял броню, показался как человек и благословил вас идти дальше? Если да — кто это был и что именно он сделал?
4. Как вы обращаетесь с людьми, которые зависят от вас — в семье, в команде? Видят ли они вас в действии, в борьбе, в неудаче — или только в броне?
5. Что произойдёт в вашей организации, если вы однажды придёте на совещание без брони — признаете вслух, что чего-то не знаете, что вам нужна помощь, что вы не уверены? Что этому мешает?
ЧАСТЬ 1. УЗНАВАНИЕ
Глава 1. Внешне всё в порядке — а внутри пусто
Начнём с того, что у вас, по всей видимости, всё хорошо.
По всем внешним меркам, по всем критериям, которыми принято измерять состоявшегося зрелого профессионала, у вас полный набор: работа есть, и нередко работа, о которой можно говорить с подлинной гордостью; деньги есть, и пусть не всегда в том объёме, о котором мечталось, но достаточно для того, чтобы поддерживать тот уровень жизни, который вы считаете нормой; семья есть — партнёр, общий быт, общие дети, общая жизнь длиною уже в десять или пятнадцать лет; жильё есть, иногда в собственности, иногда в ипотеку, которую вы тянете с большим или меньшим напряжением, но всё-таки тянете. Если посмотреть на вас со стороны — перед нами вполне состоявшийся человек за 30, у которого всё в порядке, и не вполне понятно, чего ему, собственно, ещё надо.
А внутри — пусто.
Не катастрофа, нет. Не депрессия в клиническом смысле, по которой выписывают антидепрессанты, потому что иначе человек уже не встанет с кровати. Не отчаяние и не суицидальные мысли. Нечто одновременно проще и значительно хуже: тихий, фоновый, ровный вакуум, в котором перестало что-либо отзываться, и в котором каждое утро, в каждом следующем дне, в каждом проекте, в каждом разговоре с близкими, в каждой попытке заняться чем-нибудь для себя — этот вакуум продолжается. И вы уже почти не помните, как это — когда внутри что-то живое, что-то по-настоящему интересное, что-то, ради чего хочется вставать.
Если это узнаётся — позвольте развернуть подробнее, чтобы вы могли сверить описание со своим опытом.
Вы просыпаетесь утром, и первое, что вы чувствуете, — это не «о, новый день» и даже не «как же хочется ещё поспать», а какая-то ровная, серая, тяжёлая усталость, в которой ещё ничего толком не произошло, а вы уже как будто устали; и эта усталость не уходит ни после кофе, ни после душа, ни после первых сорока минут рабочего дня — она просто становится фоном, в котором проходит всё, и вы привыкли к ней настолько, что перестали её замечать как ненормальность, убедив себя, что «у всех так».
Вы делаете свою работу — иногда неплохо, профессионализм никуда не делся, годы опыта работают сами по себе, — но делаете её через силу, как через невидимую плотную пелену, которая отделяет вас от того, что вы делаете; и в результате вечером, когда вы закрываете ноутбук, у вас в голове не остаётся ничего: ни удовлетворения от сделанного, ни злости на нерешённое, ни даже нормальной усталости — только пустое «ну вот, ещё один день прошёл».
Дома вы перестали быть тем, кем были когда-то для близких, и это вы оба чувствуете, но никто не говорит об этом вслух, потому что говорить нечего: ругаться давно отучились, обижаться надоело, а живого разговора как будто разучились; вечером вы сидите рядом, иногда даже на одном диване, и каждый смотрит в свой экран, и это уже стало нормой, и вы не помните, когда последний раз смотрели друг другу в глаза дольше трёх секунд.
С детьми, если они у вас есть, ещё сложнее, потому что дети чувствуют отсутствие лучше, чем кто-либо, и они уже привыкли, что взрослый рядом есть физически, но его как будто и нет — и они перестали лезть с вопросами, как лезли в пять лет, и не показывают рисунки, как показывали в три, потому что давно считали: этот взрослый отвечает дежурно и быстро возвращается в телефон.
С теми, с кем вы когда-то дружили, видитесь всё реже, и каждый раз приходится заставлять себя собраться, доехать, провести вечер с людьми, с которыми когда-то было по-настоящему интересно, а сейчас почему-то натужно; и вы уже к середине вечера ловите себя на мысли, что хочется домой, что хочется лечь, что хочется ничего — и это «ничего» стало самым привлекательным состоянием в вашей взрослой жизни.
С тем, что когда-то было хобби, та же история, если оно вообще ещё осталось: то, что раньше цепляло, больше не цепляет, и даже если вы по инерции продолжаете чем-то заниматься, внутри этого занятия давно нет ни огня, ни предвкушения — есть только привычка, которая вас же и удивляет: как же так, я ведь раньше этим горел.
Иногда, очень редко, вспышками — обычно поздно вечером, когда все уже спят, или в дороге в одиночестве, или вдруг в каком-то незнакомом месте — вас накрывает странное, тоскливое, тревожное чувство, в котором поднимается из глубины один вопрос, короткий, неоформленный, скорее даже не вопрос, а ощущение: а где, собственно, я во всей этой жизни? Где тот человек, который когда-то чего-то хотел? И вы не можете на этот вопрос ответить, и поэтому стараетесь его поскорее заглушить — телевизором, телефоном, разговором с кем угодно, лишь бы не оставаться с ним наедине. Либо начинаете заглушать это состояние игрушками - мотоцикл, лодка и т.д.
И самое странное, самое сбивающее с толку во всей этой ситуации — это то, что вы не знаете, на что жаловаться. Жена не пилит — или пилит не слишком сильно. Денег хватает. Здоровье более-менее. Работа стабильная. Дети живы и здоровы. С чего, спрашивается, человеку быть несчастным? И вы, ловя себя на этой пустоте, говорите себе: «Наверное, я просто немного устал, отдохну на выходных и всё пройдёт» — и идёте дальше, в следующий понедельник, и так из года в год, потому что предъявить, в общем-то, нечего, а ощущение, что что-то фундаментально не так, никуда не уходит.
Вот это сочетание — внешне всё в порядке, а внутри тихое, опустошённое ничего, и при этом нельзя даже сказать, что именно болит — и есть та самая точка, в которой я обычно встречаюсь с людьми, приходящими ко мне впервые. Они не приходят с панической атакой, потому что её у них нет. Не приходят с горем, потому что никто не умер. Они приходят с чем-то, что с трудом поддаётся формулировке, и обычно это звучит примерно так: «Понимаете, у меня вроде всё нормально, но я будто выключился. Вроде живой, а внутри ничего. И я не понимаю, что со мной».
И вот этого человека, который не понимает, что с ним, — потому что снаружи действительно всё в порядке, и не на что списать, и не на кого свалить, — я и хочу рассмотреть в этой книге подробнее, чем рассматривают обычно. Потому что то, что с ним происходит, — это не каприз благополучного существования и не экзистенциальная прихоть. Это совершенно конкретное, по-своему закономерное состояние, у которого есть причина, есть механика и, что самое важное, есть выход.
