Постмодерн между модерном и контрмодерном

5) Космологическая картина мира изменялась в соответствии с изменениями представлений о человеке и его месте в универсуме.

Система образования по своему содержанию менялась, приходя в соответствие с идеалом «открытого» общества-универсума. Хотя можно говорить, что на протяжении всего Нового времени происходила теоретическая и практическая борьба «закрытых» систем и принципов с «открытыми» системами и принципами. Философские системы «закрытого» универсума шли на компромиссы, включая внутрь себя принципы и формы «открытости», но на тактическом уровне. То же самое можно говорить о «закрытых» социокультурных системах.

7. Ситуация современного человечества и новое «принуждение к идеалу»

Теперь можно перейти к анализу конфликтной ситуации современного человечества и той роли, которую Автор придает образованию и платоновскому дискурсу об образовании в деле разрешения этой ситуации.

Вспомним, что Автор пишет по этому поводу: «Цивилизация нуждается в укреплении внутреннего устройства и идентичности как коллективного актора. Остро стоит необходимость объединения земной цивилизации на основе новой парадигмы, утверждающей общее видение идеи человека, идеалов и ценностей»15.

Итак, Автор понимает вызов современности как вызов разобщенности человечества. Причем Автор не конкретизирует суть этой разобщенности. Соответственно, анализируя современные представления об образования (современные «образовательные теории»), Автор находит ситуацию, симметричную софистической ситуации в Древней Греции. Автор приходит к выводу, что ситуация характеризуется отсутствием единого антропо-космического идеала и «дискурсивного продумывания» образования, которое могло бы сформировать тот дискурс, который сделал бы образование «принуждающим к идеалу».

Отвечая на обнаруженный вызов, Автор утверждает идеал, выраженный в онтологии «Преобразующие Вселенную» (ОПВ), и философский дискурс об образовании Платона, который утверждает «принуждение к идеалу».

Проанализируем решение Автора.

Самым главным и проблематичным здесь является использование дискурса Платона об образовании. Я уже говорил, что в дискурсе Платона можно выделить:

1) Общую форму образования как способ «принуждения к идеалу».

2) Конкретный идеал «закрытого» общества-универсума.

Если брать второй пункт, то кажется, что Автор утверждает нечто противоположное. Его онтология ОПВ утверждает несозданный, вечно эволюционирующий универсум, который можно считать выражением «открытого» типа универсума. Но все дело в том, как именно Автор предлагает утвердить в сознании современного человечества этот универсум. Автор предлагает «каким-то образом» через соответствующую систему образования утверждать этот идеал в качестве всеобщего и единого.

Вот здесь и вступает платоновский вариант общества-образования. Надо обратить внимание, что Автор пытается некритично спроецировать этот вариант на современное человечество. Причем Автор не конкретизирует, как это может быть сделано, какими могут быть конкретные формы осуществления и т. д. и т. п. Одним словом, Автор не тематизирует всю ту проблематику, которая связана с реализационным аспектом проекции. С моей точки зрения, именно это и является самым слабым местом концепции Автора.

Прежде всего, надо обратить внимание на то, что платоновское представление об политии-образовании является проекцией его философской школы на полисную реальность. Платон представляет полис как расширение своей школы. Причем надо обратить внимание, что представления о блаженной, счастливой жизни, которые при этом проецируются на полис являются проекцией этой жизни, достигаемой внутри школы. Но что такое блаженная жизнь внутри школы? Это жизнь, наполненная постоянной интеллектуальной медитацией на условное «Единое», которое так и будет называться в неоплатонической версии. Если иметь это в виду, то платоновская версия полиса предполагает распространение медитативной жизни на весь социальный универсум.

Итак, можно выделить два важных аспекта в платоновском дискурсе о политии-образовании:

1) «Блаженное» существование внутри школы достигается постоянной интеллектуальной медитацией на Единое.

2) Проекция школьного существования на полис не тематизирует реализационные проблемы. Совершенно непонятно, что может быть в реальности при попытке осуществления такой проекции.

Ровно та же проблема возникает и в концепции Автора. Он дублирует платоновский шаг, даже не анализируя разницы между философской школой и обществом, не анализируя разницы между медитативной счастливой жизнью и некой «счастливой жизнью», которая может быть продуктом «принуждения к идеалу» в масштабе общества или человечества. История многократно показала разницу между счастьем теоретиков, которые формируют новые социально-космические идеалы и социальные системы на основе этих идеалов, и «счастьем» тех, кто оказывается внутри социальных систем, реализующих внутри себя эти идеалы. Первое счастье достигается простой медитацией на свой идеал. Второе – социальным «принуждением к идеалу» и «принуждением к счастью». Второй путь оказывается наполненным множеством реализационных метаморфоз, которые яснее всего видны на примере тоталитарных обществ ХХ века.

8. От постмодерна к «новому модерну»

Подведем итог тому, что делает Автор.

Во-первых.

Ядром концепции Автора является «дискурсивное продумывание» образования, взятое из платоновской философии. В соответствии с этим продумыванием, для решения проблемы разобщенности современного человечества, для приведения его к счастью нужно:

1) Найти (сформулировать) анропо-космический идеал.

2) Осуществить «образовательное принуждение» к этому идеалу.

Автор проходит мимо того, что в платоновской версии построения «счастливой» жизни за образец берется счастливая жизнь внутри школы, достигаемая путем медитации на единство и завершенность универсума. Автор некритично привлекает платоновский дискурс, делая всю свою концепцию депроблематизирующей реализационные проблемы социального «принуждения к идеалу». Совершенно непонятно, что может выйти из попытки сделать проекцию платоновской школы на социум. Точнее, попытки такого рода мы можем видеть в тоталитарных обществах ХХ века.

Во-вторых.

Автор противопоставляет платоновское «дискурсивное продумывание» образования «софистическому» варианту, который он видит господствующим и в современности. Опираясь на это, Автор предлагает решить проблему современности путем утверждения платоновского дискурса. Автор тем самым пропускает фундаментальную реализационную проблему. Пусть различные миросистемы на протяжении истории реализовывали в себе различные антропо-космические идеалы. Но всегда явно или неявно возникала реализационная проблема: никогда реальное существование миросистем не соответствовало своему идеалу, оно всегда было «неидеально» в том смысле, что различными способами происходила диверсификация относительно идеалов, переход к негативным аспектам идеалов и т. п. В этом смысле современное состояние человечества, которое можно считать во многом приведенным к идеалу «Преобразующие Землю и Вселенную», испытывает ряд реализационных проблем, которые имеют логику, совершенно не связанную с системой образования как приведением к идеалу.

В-третьих.

Автор не использует таких понятий, как «модерн», «постмодерн», «пост-постмодерн» и т. п. Но имеет смысл рассмотреть его позицию как ту, которая задает себя именно в контексте подобных понятий. Автор акцентирует состояние разобщенности современного человечества. Причем это состояние типологически соотносится с софистическим состоянием древнегреческого мира. Именно так следует прочитать тот факт, что Автор опирается на платоновский дискурс о человеке и обществе. С точки зрения Автора, Платон решал в своем контексте ту проблему, которая актуализируется в современности. Как Платон формулировал свою проблему? Он понимал ее как: 1) отсутствие у общества единого для всех идеала; 2) отсутствие соответствующей системы воспитания-образования как способа приведения к идеалу. Социальный мир распадается вследствие этих причин. Следовательно, что нужно сделать? Нужно: 1) найти единый для всех идеал; 2) установить его для всех через систему образования как приведения к идеалу. К этому очевидно, следует добавить институциональную систему контроля над сознанием для всей уже образованной части общества. Платон создавал проект того, что можно назвать идеологическим обществом. В таком обществе есть установленная «сверху и для всех» система предельных представлений о мире (идеология) и институциональный контроль над сознанием. Логично считать институциональный контроль необходимой компонентой. Ведь мало сформировать нужное сознание через систему воспитания-образования. Это сознание впоследствии может отклоняться от сформированного. Нужно продолжать контролировать сознание.

Итак, Автор переносит ситуацию платоновского противостояния софистическому периоду древнегреческого мира на современность. Для Платона этот период был наглядным проявлением преобладания бесформенности-хаотичности над формой-целостностью. В качестве ответа на это логично было выставить стратегию возврата к форме-целостности в социальном и универсальном планах. Причем важно видеть, что платоновский ответ не просто утверждал какой-то идеал. Он утверждал идеал как подчинение человека и универсума система предзаданных форм. Теперь не представляет труда перенести всю эту логику на современность. Софистическое состояние будет соответствовать постмодернистскому состоянию современного мира. Если в этом кризисном состоянии фиксировать главным образом разобщенность и критику идеалов, то в качестве ответа на нее должно выставляться ее структурное отрицание – новый идеал и новое объединение. Каким образом, и на какой основе? Здесь Автор воспроизводит платоновское решение: нужно внести объединяющий идеал и установить способы принуждения к этому идеалу. Какой именно идеал хочет установить Автор? Идеал человека «преобразующего Вселенную». С одной стороны, это в целом является универсализацией модернового идеала (человека «преобразующего Землю»). С другой стороны, новый идеал должен направлять к объединению человечества перед лицом единой для всех модернистской задачи. Получается, что Автор предлагает преодолеть современное «постмодернистское» состояние человечества через утверждение «нового модерна».

Но какие проблемы в связи с этим могут возникнуть? Все те проблемы, которые продемонстрировали авангардные модерновые проекты ХХ века. Классическим примером здесь может выступить марксистский проект и советская система. Можно говорить, что марксизм решал ту же самую проблему, что и Автор. Либерально-капиталистический мир для марксизма представляет собой мир, проникнутый хаосом, борьбой между классами и системами. Обобщенно можно говорить о том, что для марксизма стоял вызов мировой разобщенности. Ответ на этот вызов был задан примерно также: нужно совершить глобальную освобождающе-объединяющую революцию. Нужно освободить мир от капиталистических (и до-капиталистических) отношений и объединить его на основе нового социально-антропологического проекта. Что получилось в реальности? Советская система (как способ реализации этой революции) продемонстрировала идеологическое общество, в котором новый проект оказался системой предельных представлений о мире (идеологией), установленной «сверху и для всех», и институциональным контролем над сознанием. Возникли специфические реализационные проблемы. Часть этих проблем была связана именно с архитектурой идеологического общества. В таком обществе всегда есть тенденция заменять реализацию идеала медитацией на идеал. Таковой оказалась и советская система. Она не столько реализовывала коммунистические идеалы, сколько была индивидуальным и коллективным медитативным процессом, в котором реальность воспринималась как уже проникнутая этим идеалом. Проще говоря, социокультурная система представляла собой виртуальную реальность, в которой рисовалась реализация соответствующего идеала. Если выражаться в постмодернистских терминах, то советская система продемонстрировала негатив господства метанарративов. Если обобщить вызов негатива советской системы и сделать его вызовом негатива всего авангардного модерна первой половины ХХ века, то мы получим постмодернистское состояние как избегание господства метанарритивов, а идеологию постмодерна как идеологию этого избегания.

Итак, вполне логично считать, что авангардный модерн первой половины ХХ века создал те вызовы, ответом на которые стал постмодерн. Автор предлагает свой вариант выхода из постмодернистского состояния. Но какой именно? Фактически предлагается восстановить модерн. Причём восстановить его в той же самой версии, реализационный негатив которой стал тем вызовом, на который отвечает постмодерн. Предлагается смотреть на постмодерн нерефлексивно (как Платон смотрел на софистику): нужно увидеть в нем просто эпоху отрицания идеалов и в качестве ответа на это восстановить идеалы в правах, установить для всего человечества единый идеал и институты приведения сознания индивидов к этому идеалу. С одной стороны, в этом можно увидеть ту интегральную тенденцию, которая набирает силу в современности и утверждает в разных вариантах «пост-постмодернистское» состояние. Это состояние возврата к идеалам (в разных вариантах этого, но как правило с удержанием позитивности их постмодернистской критики). Хотя можно выделить и радикальные версии такого возврата. В качестве таковых можно видеть такие варианты возврата к идеалам, которые не считают постмодернистскую критику значимой. Это может происходить по идейным соображениям. Такие варианты можно видеть в контр-модернистской идеологии, которая утверждает восстановление общества на до-модерновых основаниях. Такие варианты можно увидеть и в про-модернистских версиях. Автор предлагает именно такой вариант. Его «новый модерн» оказывается предельно нерефлексивным. Он утверждается только на основе диагноза разобщенной современности. Автор просто выдвигает проект «нового объединения», не рефлексируя над подобными проектами, которые выдвигались и реализовывались от древности до наших дней.

Глава 2. Модерн между до-модерном и гипер-модерном (размышление над книгой М. Оже «Не-места. Введение в антропологию гипермодерна»)

Статья рассматривает концепцию гипермодерна, предложенную французским социологом М. Оже в книге «Не-места. Введение в антропологию гипермодерна»16, через призму анализа, представленного в книге российского исследователя А. В. Павлова «Постпостмодернизм. Как социальные и культурные теории объясняют наше время»17. Важным аспектом является выявление того, что термин «гипермодерн» в интерпретации Оже означает не преодоление постмодерна, а его другую сторону, выражая квинтэссенцию модерна. Одним из ключевых концептов, используемых Оже, является противопоставление «места» и «не-места», где «места» вводят в дискуссию элементы до-модерна и традиционных культур, тогда как «не-места» указывают на модерн. Статья подчеркивает, что Павлов и Оже теряют исторический аспект рефлексии над социокультурными процессами, который необходим для понимания моделей, формирующих современное общество. Автор статьи осуществляет перепостановку проблематики, в результате которой понятия «постмодерн» и «гипермодерн» выстраиваются в логику, начинающуюся с революции модерна и продолжающуюся в современности через активизацию различных вариантов контр-модерна.

Следующий аспект анализа посвящен рассмотрению модерна как революции, преобразующей «места» в «не-места». Например, через мысль о том, что модерн создает мировую систему «не-мест», в которой каждый индивидуум становится активным и способен переосмыслять свои идентичности и исторические связи. Статья также обращается к конкретным культурным примерам, таким как фильмы «Прощание с Матёрой» и «Сталкер», чтобы продемонстрировать конфликт между «местом» и «не-местом». Эти примеры подчеркивают утрату идентичности и связности, а также ностальгию по утраченной культурной структуре. В конце статьи поднимается вопрос о будущем «не-мест», преображении современного мира, где «гипермодерн» становится важным элементом в осмыслении культурных изменений начала XXI века, а также ностальгии по утраченной духовности и идентичности. Это сохраняет значение традиционных «мест» как важного аспекта современности.

1. Говорить о постмодерне и пост-постмодерне вне ретроспективы до-модерна и модерна?

Начну с анализа того, как Павлов представляет в своей книге теорию гипермодерна Оже. В своей монографии «Постпостмодернизм. Как социальные и культурные теории объясняют наше время» Павлов анализирует те идеи, которые в современности предлагаются в качестве альтернативы логике постмодерна и постмодернистскому отношению к идеям. При этом в фокус анализа попадают идеи, обозначаемые словом «модерн» с различными приставками. Одним из таких слов является «сверхмодерн». Его Павлов и рассматривает в одной из глав книги.

Во-первых.

«Как я уже говорил… исследователи постмодерна критически относились к предмету своего интереса и чувствовали „дух времени“ уже в первой половине 1990х. <…> В то же время, когда социологи ощущали некоторую усталость от постмодерна и начали замечать признаки его заката, появились авторы, пытавшиеся сказать новое слово в социальной и культурной теории. К числу таких исследователей относился французский антрополог Марк Оже. В 1992 году Оже наметил основы своей концепции новой современности и предложил термин „сверхмодерн“ в качестве обозначения новой глобальной эры. Прежде чем я раскрою суть этой концепции, необходимо сделать несколько важных замечаний. Во-первых, книга, в которой Оже описал свой подход, была переведена на русский язык в 2017 году. В переводе она называется „He-места. Введение в антропологию гипермодерна“. При довольно высоком качестве перевода ключевой для Оже термин – „сверхмодерн“ – был передан некорректно. Во французском оригинале используется слово „surmodernité“, где приставка „sur“ обозначает не „гипер“, как предположил переводчик, а „сверх“, буквально „над“. Семантическая разница этих приставок очевидна: если „гипер“ усиливает модерн, то „сверх“ его превосходит и возвышается над ним»18.

Во-вторых.

«Перейдем к концепции Оже… В своих рассуждениях мыслитель исходит прежде всего из антропологической перспективы, при этом понимая под антропологией именно то, что ею считалось первоначально, – исследование досовременных/традиционных/экзотических форм общественной жизни, то есть типов коллективной жизни «дикарей». <…> По мнению исследователя, ситуация начала 1990-х требовала, чтобы антропология, сохраняя свои исходные методологические принципы, обратилась к новым предметным областям и начала изучать не досовременные («далекое»), а современные общества («ближнее»), то есть актуальный западный мир и всевозможные трансформации социальной и культурной жизни этого мира.

Оже считает, что ситуация сверхмодерна характеризуется тремя избытками – избытком времени, избытком пространства и индивидуализацией референций. <…> Избыток пространства коррелирует с «уменьшением» планеты, а в дома западных людей посредством телевидения проникают все новые и новые образы. И, несмотря на то что мы в состоянии определить искажение информации, в общем «на экранах по всему земному шару ежедневно смешиваются образы из новостей, рекламы и художественных произведений. …они при этом составляют – прямо у нас перед глазами – относительно однородный в своем многообразии мир». Наконец, избыток времени, по мнению исследователя, связан с тем, что в жизни каждого конкретного человека сегодня происходит так много событий, что они, вытесняя друг друга и тем не менее образуя личную историю, вплетаются в «историю всеобщую». При этом очень важно, что речь идет не только о западном мире, хотя Оже, очевидно, обсуждает исключительно развитые страны, но о современности как таковой»19.

В-третьих.

«…Антропология Оже остается антропологией – основным объектом его интереса по-прежнему является индивид (человек), а не общество и уж тем более не культура. Поскольку, во-первых, как он полагает, социальное начинается с индивида, а во-вторых, именно средний человек, в формулировке автора, остается тотальностью, которая может и должна быть изучена. <…> При этом исследователь делает особый акцент на том, что называется «антропологическим местом». Под последним он понимает смыслоорганизующую территорию для тех, кто ее населяет (и для тех, кто его изучает). Такие пространства имеют совершенно разный масштаб – дом, площадь, рынок и т. д. У данных территорий три принципа – люди стремятся сделать эти «пространства» точками формирования идентичностей, отношений и истории. <…>

…Для Оже место – что-то обладающее установленным символическим значением. Отсюда следует разница в понимании пространства. Для Оже пространство – это не-места, то есть «места, которые не являются антропологическими местами» и которые нельзя определить ни через историю, ни через идентичность, ни через связи. Поэтому не-места предполагают отсутствие истории и даже ее упразднение. И поскольку в таком пространстве ничего нет, мы приходим к новому измерению этой области – экзистенциальному, а через него выходим на более широкой уровень – социальный и политический, о чем будет сказано ниже. Экзистенциальное измерение концепции Оже заключается в том, что в не-местах человек проживает свое одиночество, «выходит за пределы себя» и утрачивает (истощает) собственную индивидуальность. И поскольку в соответствии с появлением сверхмодерна возникают две новые реальности: с одной стороны, это пространства, созданные с конкретными целями, например для торговли или путешествий, с другой – реальность, в которой современные субъекты должны вступать в отношения с этими пространствами, где происходит, как говорит Оже, переконфигурация субъекта. Субъекты в не-местах не коммуницируют друг с другом – они просто вынуждены внимать «тексту», например объявлениям «застегните ремни», «наберите пин», «держитесь левой стороны» и проч.»20.

Проанализируем сказанное.

Я хочу начать с методологической рефлексии. Павлов изначально задается стремлением рассматривать концепцию Оже как ту, которая утверждает свой вариант преодоления постмодерна. Такова логика всей книги Павлова. Все теоретики, которые являются объектами анализа в ней, рассматриваются как те, кто предлагает свой вариант преодоления постмодерна. Потому-то в её названии и появляется слово «постпостмодерн». Однако в случае с Оже следует отметить, что интерпретация Павлова неадекватна сути того, что делает Оже. Что же он делает? Если обратить внимание на всё то, что о нём говорит Павлов, то получится, что Оже говорит не о постпостмодерне, а о самом постмодерне. Необходимо обратить внимание на основное противопоставление, которое создает Оже. Это противопоставление «места» и «не-места». Что такое «место»? Если учесть, что Оже, говоря о «местах», относится к антропологии, а антропология изначально касается традиционных, «примитивных» культур, то получается, что один полюс этого разговора касается реальности не постмодерна, даже не модерна, а до-модерна. Далее стоит рассмотреть, что такое для Оже «не-места». В качестве примеров приводятся различные перевалочные пункты, пересечения коммуникаций, торговые дома и так далее. Всё это – реальности не постмодерна и уж тем более не постпостмодерна, а самого модерна. Какой вывод здесь следует сделать? Термин «гипермодерн» у Оже не означает противопоставление постмодерну и не подразумевает преодоления его, а указывает на другую сторону постмодерна. Вот как Оже соотносит эти понятия: «Гипермодерн, можно сказать, является лицевой стороной того, изнанкой чего нам извечно представляется постмодерн, – утверждением отрицания. С точки зрения гипермодерна сложность осмысления времени объясняется избытком событий, происходящих в современном мире, а не крушением идеи прогресса…»21. Если собрать всё сказанное и добавить к этому разъяснение Оже, то получится, что противопоставление «места» и «не-места» является противопоставлением до-модерна и модерна. Гипермодерн будет означать достижение модерном той фазы, в которой процесс создания «не-мест» приближается к своему предельному значению. Гипермодерн следует отсчитывать от модерна, а не от постмодерна. При этом станет понятно, почему Оже считает гипермодерн «лицевой стороной того, изнанкой чего нам извечно представляется постмодерн». Постмодерн и гипермодерн будут двумя сторонами одного и того же. Если считать, что постмодерн наделён логикой критики метанарративов, то гипермодерн будет формированием реальности по ту сторону метанарративов, понимаемой позитивно.

Итак, если подвести черту под сказанным, то получится, что гипермодерн выражает квинтэссенцию модерна. В этом смысле он действительно является «усилением модерна». К постмодерну он относится как к его позитивной стороне. Термин «surmodernité» действительно следует переводить как «гипермодерн», а не «сверхмодерн», так как никакого преодоления постмодерна этот термин не подразумевает. По отношению к постмодерну его можно было бы перевести как «гипер-постмодерн», предполагая, что постмодерн является новой фазой формирования «не-мест».