ТЫ ОСТАЛСЯ В МОИХ КОНТАКТАХ

— Он всегда всё заранее подозревает. После того как случилось.

Саша засмеялся. Я слишком хорошо помнила тот вечер. Дядя сидел на полу, упрямо держа бокал вертикально. Бабушка сначала испугалась, потом стала смеяться так, что ей пришлось сесть. Александр вынес остатки стула на балкон. Мы стояли там вдвоём, слушали телевизор через стекло и целовались, пока он не сказал, что у меня холодные руки.

Я закрыла банку крышкой.

— Всё сюда положила?

— Да. Ничего не потеряем.

— Хорошо.

Ножки сложили отдельно. Столешницу решили пока оставить у стены: одна женщина обещала вечером приехать с сыном, если размеры подойдут. На месте стола проступил прямоугольник пола, светлее остального. Комната сразу показалась чужой.

— Непривычно? — спросил Саша.

— Да. Но нужно.

Я произнесла это так решительно, что он больше ничего не спросил.

Мы вынесли в коридор две коробки старых журналов. Я собиралась отдать их в пункт сбора бумаги, но не могла поднять обе сразу. Саша предложил отвезти: машина стояла за домом. Я согласилась и почувствовала облегчение, за которым сразу пришло раздражение на себя. Зачем я неделю переносила их из угла в угол, если можно было попросить человека?

На лестничной площадке открылась соседская дверь.

— Саша? — сказала Тамара Павловна.

Он остановился с коробкой в руках.

— Здравствуйте.

— Вот это да. Верочка, а ты не сказала.

— Он помогает стол разобрать.

— Вижу, помогает. Как папа?

— Потихоньку. Спасибо.

— Передавай привет. Он меня должен помнить, я в библиотеке тогда работала. И маму твою знала.

Я стояла с ключами, ожидая продолжения. Тамара Павловна смотрела на нас с удовольствием человека, у которого появилось событие на целый день.

— Молодцы, — сказала она наконец. — Вдвоём легче.

— Коробки нести точно, — ответил Саша.

В лифте я вздохнула.

— Теперь будет история.

— Что я работаю грузчиком?

— Вряд ли она ограничится профессией.

Он посмотрел на меня и улыбнулся, но ничего не добавил.

Когда мы вернулись, я поставила чайник. Саша вымыл руки, спросил, где полотенце, хотя оно висело на прежнем месте. Этот вопрос мне почему-то понравился. Он не вёл себя так, будто семь лет ничего не изменили.

Я нарезала принесённый хлеб, достала сыр. Мы ели на кухне. На столе не было скатерти. Под клеёнкой я обнаружила несколько пятен и решила, что можно позволить дереву побыть самим собой.

— Мама знает, что ты приехала? — спросил он.

— Конечно. Она приедет за вещами, когда сможет.

— Тяжело ей?

— Наверное. Мы говорим о мебели. О другом не очень получается.

Он кивнул. Я хотела спросить про его мать, умершую ещё до того, как мы познакомились. Знала, что он поймёт. Но не хотелось вытаскивать чужую потерю только для того, чтобы удобнее объяснить свою.

— Я позавчера поняла, что не помню, как бабушка отвечала на телефон, — сказала я. — Первая фраза всегда была одинаковая, а дальше — смотря кто звонит. И вот эту первую фразу никак не могу вспомнить.

— «Слушаю вас», — сказал Саша.

Я подняла голову.

— Точно.

— Ты ей однажды звонила из соседней комнаты, проверяла новый аппарат. Я здесь был.

— Она ещё ругалась, что я деньги трачу на звонки.

— Да.

Я потёрла переносицу. Не хотелось плакать за бутербродом. Саша сделал вид, что рассматривает чашку. Дал мне время. Когда я снова взяла хлеб, заговорил о спектакле.

После чая мы вернулись к коробкам. Мне нужно было освободить полку, за которой находилась розетка. Саша не мог достать до неё, не сдвинув книжный шкаф, а с книгами тот весил слишком много.

Книги я складывала по темам. Бабушкина система предполагала рост: высокие к высоким, маленькие рядом. Саша снимал их с верхней полки и подавал мне. Из одного тома выпала фотография.

На ней я стояла у озера в слишком большой куртке. Саша сидел на берегу, спиной к камере. Нас снимала моя двоюродная сестра, и я помнила, как после фотографии побежала садиться рядом с ним.

Я подняла снимок и положила на подоконник изображением вниз.

— Оставишь? — спросил он.

— Пока да.

Он подал следующую книгу. За ней обнаружилась плоская картонная коробка от конфет. Бабушка иногда прятала туда документы, чтобы я не выбросила их при очередной уборке. Я сняла крышку.

Внутри лежали поздравительные открытки, несколько фотографий и театральные билеты. Я рассматривала их, пока Саша разбирался с розеткой. Один билет был надорван на углу. Другой выцвел так, что название почти исчезло.

Под открытками лежал распечатанный железнодорожный билет.

Я узнала его до того, как прочла дату. Название поезда, номер вагона. Мы брали два места в одном купе. Тогда я распечатала оба билета на работе: своего принтера у нас не было. Положила в прозрачный файл, чтобы не помять.

В коробке лежал только один.

— Вера? — позвал Саша. — Удлинитель есть?

Я не ответила.

Он повернулся. Посмотрел на бумагу в моей руке, подошёл ближе.

— Откуда он здесь?

Я покачала головой. Билет оформляла я, но носил его он. Наверное, бабушка нашла позже, в прихожей или среди книг. Положила туда, куда складывала вещи, которые, по её мнению, ещё могли пригодиться.

Рядом с фамилией Александра стояло время отправления. Двадцать один сорок восемь. Я помнила его без подсказки.

— Не знаю, — сказала я.

Он взял билет за край, не вытягивая из моей руки. Мы несколько секунд держали одну и ту же бумагу.

В большой комнате больше не было стола. Открытая коробка стояла на полу, между нами. Я чувствовала запах старых книг и пыльного картона.

— Думал, я его выбросил, — сказал Саша.

Я посмотрела на номер места и наконец отпустила бумагу.

Глава 5. Как мы тогда поссорились

Первым моим желанием было отобрать билет. Не потому, что он принадлежал мне. Я сама отдала его Саше семь лет назад. Просто теперь эта бумага выглядела слишком убедительным свидетельством того, что я не сумела забыть.

— Бабушка, наверное, нашла, — сказала я.

Он кивнул, глядя на дату.

— Здесь мог остаться. Я потом приходил забрать сумку.

— Когда?

— После твоего отъезда. Дня через три.

Я не знала, что он приходил. Бабушка ничего не сказала. Или решила, что такое знание мне не поможет. С фотографии она смотрела спокойно, как всегда, а спросить её я уже ни о чём не могла.

Саша положил билет на подоконник. Я взяла коробку, прижала крышкой старые открытки.

— Я в кладовке удлинитель посмотрю.

— Не нужно. Вот старый лежит за шкафом. Сейчас проверю.

— Хорошо.

Он вернулся к шкафу. Я пошла на кухню. На доске осталось несколько хлебных крошек. Стала собирать их ладонью, потом остановилась. Сколько же можно убирать, когда не знаешь, что сказать.

В прихожей пискнул телефон. Женщина из объявления написала, что размеры стола ей не подходят. Я прочла сообщение, ответила «понятно, спасибо» и положила телефон рядом с коробкой.

Стол никто не забирал. Билет никто не использовал. В квартире было слишком много вещей, которые не исполнили своего назначения.

Семь лет назад мы тоже паковали коробки. Только тогда я верила, что достаточно правильно подписать каждую, и всё закончится хорошо.

Московское издательство предложило мне должность младшего редактора в июле. До этого я работала в местной типографии: вычитывала буклеты, объявления, иногда небольшие книги, которые авторы печатали за свой счёт. Мне было двадцать пять. Я могла час обсуждать заголовок каталога дверей, а вечером читать новые вакансии, будто они предназначались более решительным людям.

Резюме отправила после особенно удачного рабочего дня. Заказчик обвинил меня в том, что его текст оказался грамотным, но не внушительным. Руководитель предложила добавить в каждый абзац слово «уникальный». Я пришла домой, открыла ноутбук и впервые не стала ждать, когда буду достаточно хороша для другой работы.

На собеседование ездила одним днём. Утром вышла из поезда, умылась в туалете вокзала, переоделась в чистую рубашку. После разговора не знала, куда деть себя до обратного рейса. Саша позвонил и попросил описать кабинет, стол, человека, который со мной разговаривал.

— У неё огромная чашка, — сказала я. — Прямо ведро.

— Значит, редакция серьёзная. Чай пьют с запасом.