ТЫ ОСТАЛСЯ В МОИХ КОНТАКТАХ

В.К. Косс

ТЫ ОСТАЛСЯ В МОИХ КОНТАКТАХ

Глава 1. Не тому Саше

На сорок третьей минуте свидания Павел сообщил, что его бывшая жена неправильно загружала посудомойку. Я посмотрела на дверь. До неё было четыре стола, официант с подносом и женщина, которая снимала на телефон пирожное. При желании можно было успеть.

— Представляешь, тарелки ставила лицом друг к другу. Я объяснял. Показывал. Даже инструкцию распечатал.

— И что?

— Ничего. Говорила, что я придираюсь.

Я разрезала рыбную котлету. Внутри она оказалась холодной, но жаловаться было опасно: Павел наверняка умел объяснить и котлете, что она делает не так.

В анкету он поместил фотографию с собакой. Собака смотрела в объектив с таким терпением, что теперь я начала понимать, кому принадлежало это выражение. Про неё Павел пока не сказал ни слова. За сорок три минуты я узнала о разводе, ипотеке, сантехнике, который обманул его на восемьсот рублей, и бывшей тёще, способной испортить любой семейный праздник. О себе я сообщила имя и то, что не ем кинзу. Второе он оспорил.

— Ты её просто правильно не пробовала.

Я не стала перечислять способы. Последние полгода я училась не доказывать людям право не любить кинзу. Пока получалось с переменным успехом.

— А ты давно здесь? — вдруг спросил он.

— Одиннадцать дней.

— Переехала?

— Временно вернулась.

— Ну, после Москвы здесь тяжело. Я бы на твоём месте вообще не уезжал оттуда. Там перспективы.

На моём месте много кто справлялся лучше меня. Мама не довела бы себя до того состояния, в котором телефонный звонок вызывает тошноту. Коллега Лена грамотно распределила бы нагрузку. Бывший, Андрей, своевременно объяснил бы руководителю, что сверхурочные оплачиваются отдельно. Все они знали, как следует жить, и почти никто не спрашивал, как я живу на самом деле.

— Квартира от бабушки осталась, — сказала я. — Нужно заняться.

— Продашь?

— Собираюсь.

Павел отложил вилку. Оказалось, недвижимость занимала в его системе ценностей место выше посудомойки.

— Главное, не торопись. Есть знакомый риелтор. Хороший. Правда, характер тяжёлый, но они все такие. Документы смотрел кто-нибудь?

— Я смотрела.

— Сама?

В этом коротком слове было столько удивления, что я впервые внимательно на него посмотрела. Красивые руки. Аккуратная борода. Хорошая рубашка, явно подобранная человеком, который ещё надеялся на благоприятный исход наших переговоров.

— Павел, мне пора.

— Мы же десерт не заказали.

— Я не буду.

— Ты сладкое не ешь?

— Иногда ем.

Он окинул меня оценивающим взглядом, потом снова посмотрел в лицо. Я подняла руку, подзывая официанта.

Свою часть счёта я оплатила сама. Павел позволил мне это с выражением человека, предоставившего ценную возможность проявить самостоятельность. У выхода предложил подвезти. Я отказалась.

— Правильно, — сказал он. — Осторожность никому не мешает. Сейчас ведь разные бывают.

И только на улице, когда за моей спиной закрылась стеклянная дверь, я наконец рассмеялась.

Город пах мокрыми листьями и хлебом. За время моего отсутствия на углу появилась пекарня с французским названием, а обувной магазин превратился в пункт выдачи. Аптека осталась на месте. Неизменным был и бордюр возле неё: я споткнулась ровно там, где спотыкалась в школьные годы.

В кармане завибрировал телефон.

«Ну?» — написала моя подруга Саша.

Я сфотографировала перед собой лужу и отправила ей.

«Это метафора или ты утопила мужчину?»

«Не пришлось. Он сам справляется».

«Дома запишешь. Я укладываю. Если сейчас включу, Артём тоже захочет свидание».

Её сыну было четыре. Он считал, что свидание — это место, где взрослым дают мороженое, и пока никто не смог убедительно объяснить, почему его туда не берут.

Я убрала телефон. В тёмном окне автобуса, остановившегося у тротуара, отражалась женщина в синем пальто. У неё был мой нос и очень уставшее лицо. Перед свиданием я накрасилась, впервые за неделю высушила волосы феном и достала серёжки, подаренные себе на тридцатилетие. Тогда мне казалось, что тридцать — возраст, к которому жизнь уже должна принять окончательную форму. Через два года она выглядела как мои вещи, уложенные в пакеты при срочном переезде.

Можно было вызвать такси, но я пошла пешком. На ужин с человеком, умеющим загрузить посудомойку, я уже потратила больше, чем собиралась.

В доме бабушки работал домофон, а лифт всё ещё требовал доверия. Между вторым и третьим этажом он вздрагивал. Я всякий раз сгибала колени, будто этим могла ему помочь.

На площадке меня встретила Тамара Павловна. В руках она держала пустую банку.

— Верочка, заходила к тебе. Думала, дома.

— Гуляла.

— Хорошо. Надо гулять. А то ты всё сидишь. Баночку заберёшь?

Банка когда-то принадлежала бабушке. Теперь Тамара Павловна возвращала по одной все вещи, которые успела у неё одолжить. Чашку, дуршлаг, три контейнера. Каждое возвращение требовало разговора, и соседка приносила предметы по отдельности, чтобы не лишаться повода.

— Конечно. Спасибо.

— Я её вымыла. Там крышка немного пахнет чесноком, ты не обращай внимания. Бабушка твоя в ней огурцы давала. В августе ещё.

Я взяла банку и стала искать ключ. После слов «в августе ещё» нам полагалось помолчать. Тамара Павловна смотрела на меня. Я — на круглый след от наклейки на стекле.

— Чай будешь? — спросила она.

— Сегодня нет. Я уже поужинала.

— Так чай не ужин. Ладно. Если что, стучи.

За дверью квартиры было темно и прохладно. Бабушка держала двадцать четыре градуса даже в сентябре, потому что, по её мнению, сырость проникала через ноги. Я проветрила все комнаты в первый же день и теперь почему-то чувствовала, что внесла этим неуместную поправку в чужую жизнь.

На кухне стояли две коробки. На одной я написала «Отдать», на другой «Подумать». Вторая давно переполнилась. В неё попали стеклянная маслёнка, стопка журналов с выкройками, маленький транзисторный приёмник и чашка с отбитой ручкой. Отдавать их было некому. Оставлять тоже незачем. Я переставляла вещи из шкафа в коробку, из коробки на стол, потом обратно и называла это подготовкой квартиры к продаже.

Я сняла пальто, повесила его на спинку стула и заметила на рукаве соус. Во время ужина Павел довольно энергично объяснял устройство нижней корзины. Наверное, тогда.

Из телефона послышался знакомый звук рабочей почты.

«Вера, добрый вечер. Знаю, что вы в отпуске, но сможете одним глазом посмотреть аннотацию? Тут буквально минут на десять».

Ни одна аннотация в нашем издательстве не занимала десять минут. В десять минут помещалось выяснение, кто именно принял текст, в котором девочка одиннадцати лет успевала стать дипломированным ветеринаром.

Я раскрыла вложение. Прочла первый абзац. Автор утверждал, что роман научит читателя доверять себе, миру и собственным решениям. Читатель пока не знал, о чём роман, но уже получил три задания.

В голове сразу сложилась новая версия. Я могла написать её, переслать и ещё час обсуждать, почему в ней не сохранилось слово «судьбоносный». Могла. Села на табуретку, подержала телефон обеими руками и закрыла письмо.

На одиннадцатый день отпуска это далось почти без головной боли.

В морозилке нашлись вареники. Я поставила воду. Есть после ужина было стыдно только в присутствии Павла, а его, к счастью, рядом не было.

Пока вода грелась, мама позвонила в мессенджере.

— Ты как?

— Нормально.

— Голос какой-то странный.

— На улице замёрзла.

— Я говорила, надо куртку взять. Пальто продувается.

Она сидела у себя в комнате, за спиной светился телевизор без звука. На столике я заметила бабушкину фотографию, которой раньше там не было.

— Ты ела?

— Да.

— А квартиру показывали?

— В четверг риелтор придёт.

— Ты с ценой не соглашайся сразу. Они будут сбивать. И вещи не выбрасывай, пока я не посмотрю.

— Мам, ты же говорила, что тебе ничего не нужно.

— Сейчас так кажется. Потом пожалеем.

Я посмотрела на коробку «Подумать». Если бы мама приехала, нам понадобилась бы ещё одна.

Мы поговорили о её давлении, о дяде Олеге, который опять потерял очки, и о соседском ремонте. Она не спросила, что я собираюсь делать после продажи квартиры. За это я была ей благодарна. Мне самой хотелось узнать ответ, но пока я могла только сообщить дату встречи с риелтором.

Когда мы попрощались, вода выкипела на треть. Я бросила вареники и наконец вспомнила, кому должна подробный отчёт.

Сашина переписка затерялась в списке под рабочими чатами и доставкой мебели, от которой я отписывалась второй месяц. Я нажала поиск, набрала «Саша», открыла первый результат и прижала значок микрофона.

— Слушай, я дома. Значит, докладываю. Человек приличный, рубашка чистая, зубы все на месте. Но мне теперь кажется, что его бывшая жена просто хотела есть из грязных тарелок назло мужу. Сорок минут про посудомойку, Саш. Сорок. Я столько даже про любимые книги не выдержу. И он сказал, что кинзу я неправильно пробовала. Ты понимаешь масштаб бедствия? У меня в тридцать два обнаружилась неверная биография употребления зелени.

Вода снова зашумела. Я убавила огонь, не отпуская микрофон.

— А главное, я всё время думала: вот человек пришёл на свидание и точно знает, что о себе рассказывать. У него во всех историях виноват кто-то другой. Удобно, наверное. Я-то не могу сказать, что в Москве у меня закончилась батарейка и я приехала разбирать бабушкины полотенца, потому что с полотенцами проще. Они хотя бы не просят посмотреть одним глазом, пока ты лежишь лицом в подушку. Ладно. Сейчас буду есть вареники. Да, я уже ужинала. Нет, не комментируй. Потом позвоню, когда Артём уснёт.

Отправила. Положила телефон возле солонки. Сняла кастрюлю с плиты.

Вареники слиплись. Я ковырнула один вилкой, потом второй. Моя самостоятельная жизнь требовала хотя бы сметаны. Она нашлась в холодильнике, за баночкой бабушкиной горчицы.

Я ела стоя. Одна ступня тёрлась о другую: всё-таки замёрзла. На часах было половина десятого. До сна оставалось пережить ещё примерно два часа, чтобы не проснуться среди ночи с ощущением, что опоздала куда-то, хотя идти было некуда.

Телефон загорелся.

Я взяла его, ожидая Сашиного привычного «господи, Вера». Посмотрела на экран и не сразу поняла, почему вместо её фотографии вверху стоит серая буква.

Саша.

Последнее сообщение над моим голосовым было датировано семью годами раньше. Точнее, приложение показывало только дату, но год я помнила. Короткое «Доехала?».

Под ним — моё «Да».

Ниже шла запись длиной в две минуты и одиннадцать секунд.

Я отложила вилку. Потом взяла телефон ближе к лицу, как будто расстояние мешало правильно прочесть имя.

Это был другой Саша.

В груди стало горячо. Я нажала на сообщение, удержала палец. Появилось меню. Удалить. Конечно, удалить. Дальше приложение предложило варианты, и я зависла, пытаясь вспомнить, какой из них уберёт запись с его телефона.

В эту секунду под сообщением изменился значок. Прослушано.

— Ну вот, — сказала я кухне.

От кухонного окна потянуло холодом. За стеной Тамара Павловна что-то уронила, выругалась вполголоса. Обычная жизнь продолжалась с такой бесцеремонностью, будто я только что не отправила бывшему мужчине рассказ о чужой посудомойке и собственном истощении.

Я открыла клавиатуру.

«Прости, ошиблась».

Стёрла. Написала: «Это не тебе».

Выглядело грубо. Стёрла снова.

Я могла бы просто удалить сообщение и сделать вид, что никакой Веры в его жизни не существует. Семь лет эта версия прекрасно работала. За это время я поменяла три телефона, перенесла контакты, потеряла фотографии с одного отпуска и почему-то сохранила его номер. Не намеренно. Он был там, где номера мастеров, старых коллег и людей, которым я никогда больше не собиралась звонить.

Мы расстались до того, как у меня выработалась привычка чистить переписки. Потом удалять стало странно: пришлось бы специально искать.

Вверху появились маленькие буквы. Печатает.

Я смотрела на них, не моргая. Саша мог ответить что-нибудь вежливое. Мог спросить, кто это. Мог прислать смайлик — и вот этого я, кажется, боялась сильнее всего. Чтобы человек, когда-то знавший, как я сплю и чего боюсь, ответил жёлтым лицом.

Сообщение пришло короткое.

«А кинзу надо было сначала замочить согласно инструкции».

Я фыркнула и чуть не подавилась: как раз успела откусить вареник. Прикрыла рот ладонью, отдышалась.

Потом пришло второе.

«Привет, Вера».

Я села. На пальто, которое так и висело на стуле. Телефон был тёплым от моих рук.

На кухне ничего не изменилось. В коробке лежали вещи, с которыми я не знала, что делать. В кастрюле остывала вода. На столе стояла банка Тамары Павловны с крышкой, пахнущей чесноком.

Я прочла его приветствие ещё раз и вдруг обнаружила, что перестала мёрзнуть.

Глава 2. Семь лет в двух сообщениях

Я ответила не сразу. Успела убрать вареники, вымыть кастрюлю, протереть плиту и вытереть чистой тряпкой стол. Когда начала оттирать невидимое пятно на холодильнике, стало понятно, что хозяйственностью это уже не объяснить.

«Привет. Прости, запись предназначалась подруге».

Он прочёл почти сразу.

«Я догадался. Артёма уложить не обещаю».

Я прислонилась к холодильнику и посмотрела на облупившийся край подоконника. Подоконник нуждался в покраске. Очень своевременная мысль. Можно было написать Саше, что запись предназначалась подруге, ещё один раз, а потом всю ночь изучать краски.

«Неловко получилось».

«Бывает».

Он не задал ни одного вопроса. Это должно было меня успокоить. Вместо этого я почувствовала себя человеком, который вошёл в чужую комнату, опрокинул лампу и теперь стоит у двери, ожидая приглашения присесть.

«Ты как?» — написала я.

На этот раз он ответил через несколько минут.

«Сейчас нормально. До этого искал, где гудит».

«Нашёл?»

«Да. Очень хочется сказать, что в голове, но в кабеле».

Я поставила чайник. Раньше он тоже отвечал так: сначала что-нибудь конкретное, потом небольшой обход вокруг вопроса. Я успела забыть о его вечно неисправных кабелях. Или решила, что забыла.

«Ты ещё работаешь со звуком?»

«В театре. Иногда записи. Ты с книгами?»

Я посмотрела на рабочее письмо. На экране всё ещё светилось слово «судьбоносный».

«Да. Редактор. Сейчас отпуск».

Вместо вопроса о театре я напечатала «Я очень рада» и сразу стёрла. Нельзя было бросаться такими словами. Рада чему? Тому, что он нашёл гудящий кабель? Что не стал спрашивать, зачем я записала ему два абзаца о полотенцах?

Он снова появился в сети.

«Про бабушку не знал. Соболезную».

От этой фразы захотелось отойти от холодильника. Я села за стол.

«Спасибо. В ноябре умерла. Я тогда приезжала на несколько дней. Теперь вот разбираю квартиру».

«Помню, как она заставляла меня есть».

Я помнила тоже. Бабушка называла его Сашенькой, хотя он был выше её на две головы. Считала, что молодой человек с такими локтями постоянно недоедает. Саша отказывался от добавки один раз, для приличия, потом придвигал тарелку. Я всегда знала, что он согласится. Бабушка знала раньше меня.

«Она всех заставляла».

«Тебя не заставляла. С тобой шли переговоры».

Я улыбнулась. Это было правдой. Мне разрешалось оставить две ложки супа, если в обмен я обещала надеть носки.

«Ты её недавно видел?»

«Года три назад. Возле рынка. Она сказала, что тебе в Москве некогда есть».

Бабушка ничего мне не рассказала. Или рассказала, а я пропустила, слушая вполуха, пока поправляла чью-то аннотацию. В последние годы её звонки часто сопровождались моей работой. Она говорила, я ставила запятые, обе делали вид, что ничего другого в этот момент не происходит.

Я поднесла чай к губам и обожглась.

«Она всем это говорила».

«Наверное».

Новых сообщений не было. Я не знала, сидит ли он так же с телефоном в руках или давно убрал его и вернулся к своим делам.

Подруга прислала вопросительный знак.

Я открыла её чат. На фотографии Саша держала перед лицом ложку, которой Артём пытался её покормить. Даже при небольшом усилии я могла бы отличить её от серой буквы.

«Произошло непредвиденное».

«Ты всё-таки утопила?»

«Хуже. Отправила запись Саше».

«Мне ничего не пришло».

«Другому».

Телефон немедленно зазвонил.

— Тихо говори, — предупредила она. — Я в ванной. Здесь эхо, и он может решить, что я купаюсь без него.

— Я ошиблась в поиске.

— Я поняла способ. Результат какой?

— Мы разговариваем.

— О чём?

— О работе. О бабушке.

— Он женат?

— Откуда мне знать?

— Ты можешь спросить.

— Зачем?

Она помолчала. На её стороне что-то шуршало: наверное, передвигала кремы, освобождая место на краю ванны.

— Затем, что ты мне сейчас пересказываешь эту историю голосом человека, который второй раз за день вышел на свидание.

— Саша.

— Что, Саша? Я знаю, как ты говоришь про работу. Это совершенно другой темп. Сейчас между словами ты ждёшь, не напишет ли он.

Телефон в самом деле коротко завибрировал возле уха.

— У тебя там пришло что-то?

— Рабочее.

— В отпуске? Передай работе, что я запрещаю.

Я не стала проверять уведомление. Положила телефон на стол, включила громкую связь и принялась отклеивать этикетку с возвращённой банки.

Подруга знала Александра только по моим рассказам. Мы подружились уже в Москве, когда я снимала комнату с дверью, которую приходилось подпирать стулом. Ей досталась версия, где я смело начала новую жизнь, а мужчина из прошлого не сумел вовремя решить, нужна ли ему наша общая. В первые месяцы мне самой нравился такой пересказ. В нём не было места тому, как я плакала в привокзальном туалете, потому что не могла найти свободную кабинку.

— Я просто извинилась, — сказала я.

— Хорошо.

— И спросила, как дела. Было бы невежливо не спросить.

— Вера, я не обвиняю тебя в вежливости.

За дверью ванной раздался сонный голос:

— Мам, ты куда?

— Я здесь, зайчик.

— А почему здесь?

— Потому что нужно.

— А мне тоже нужно.

Она вздохнула.

— Ладно, завтра дослушаю про посудомойку. Я бы только сейчас не решала, что это всё означает. Можно просто поговорить.

Когда мы отключились, новое сообщение оказалось от него.

«Надолго приехала?»

Я сначала написала «Посмотрим». Потом удалила. Люди, которые хотят просто поговорить, способны назвать срок.

«На два месяца примерно. Пока продам квартиру. А дальше ещё не знаю».

Отправила и сразу почувствовала лишнюю откровенность последней фразы. До этого я всем говорила, что вернусь к работе, хотя отпуск заканчивался намного раньше, чем планируемые два месяца. Оставшееся время предстояло согласовать. Меня могли ждать, могли заменить, могли предложить работать из бабушкиной кухни в прежнем режиме. Я избегала разговора, словно за десять дней отсутствие решения само превратится в решение.

«Понял».

Он не добавил ничего. Я смотрела на это слово, пока чай не остыл.

Саша никогда не умел сообщать, что именно понял. Когда-то меня это не тревожило. Я дополняла короткие ответы чем хотела. Потом выяснилось, что фантазия не помогает договариваться о жилье и переезде.

Под окном проехал автобус. Стекло дрогнуло. Я заметила своё отражение в кухонном окне: размазанная тушь, волосы с одной стороны примялись под воротником пальто. Подошла к раковине, умылась, промокнула лицо полотенцем. Бабушкино полотенце было жёстким, как маленькое воспитательное мероприятие.

Вернулась к телефону.

«Ты из театра только пришёл?»

«Ещё здесь. Завтра прогон».

«Допоздна?»

«Минут через двадцать закончим. Если больше ничего не загудит».

Я представила его в полутёмном помещении, среди проводов и маленьких огоньков. Когда мы познакомились, он учился и подрабатывал на концертах. Брал меня на пустые площадки. Я сидела в первом ряду, пока он проверял микрофоны, и чувствовала себя приглашённой туда, куда посетители обычно не попадали.

Воспоминание было таким ясным, что захотелось быстро от него избавиться.

«Не отвлекаю тогда».

«Ты не отвлекаешь. Жду, пока подключат».

Буквы стали появляться раньше, чем я придумала следующий безопасный вопрос.

«Кстати, с ужином разобралась?»

«Да. Вареники пережили».

«С картошкой?»

«А с чем ещё?»

«Мало ли. Семь лет прошло».

Эти семь лет впервые оказались написаны прямо. Я положила телефон экраном вниз и прошла в большую комнату. На раскладном диване лежал ноутбук. Рядом стояла сумка, которую я ещё не разобрала полностью. Всё нужное было сверху, до остального руки не доходили.

Я открыла сумку, достала толстую книгу, купленную в дороге, и поставила на полку. Между словарём иностранных слов и бабушкиной записной книжкой. В записной книжке хранились телефоны людей, у которых давно были другие номера. Бабушка всё равно её не выбрасывала.

Мне тридцать два года, подумала я. Я взрослая женщина. Я могу переписываться с человеком, которого когда-то любила, не разбирая при этом собственную биографию на предмет улик.

Вернулась на кухню.

«Вареники те же. Всё остальное местами поменялось».

«У меня тоже».

Мы пожелали друг другу спокойной ночи. Это заняло ещё пятнадцать минут: он написал, что кабель оказался целым, подвёл переходник; я спросила, как называется спектакль; он прислал название и фотографию сцены. На фотографии были три стула и огромное красное окно. В угол кадра попал его ботинок.

Я увеличила снимок, якобы чтобы разглядеть декорации.

Потом выключила кухонный свет и легла. Из-под простыни торчал угол дивана. Я так и не научилась застилать его, не оставляя одну складку под поясницей. Лежала на спине, слушала, как сосед сверху переставляет что-то тяжёлое. Телефон положила рядом на подушку.

Андрей когда-то просил убирать телефон на ночь в другую комнату. Говорил, что так мы хотя бы перед сном будем принадлежать друг другу. Я соглашалась. Потом он начинал смотреть на своём новости. Я делала замечание, он объяснял, что это всего две минуты. Они обычно длились до моего сна.

Теперь телефон лежал рядом и никому не мешал.

Утром я проснулась в семь сорок. Первым делом проверила сообщения. Оправдала это ожиданием ответа от риелтора, хотя риелтор обещала позвонить после десяти.

Александр ничего не написал. У меня тоже не было причин писать. Я выключила экран, пошла чистить зубы и случайно выдавила пасту на палец вместо щётки.

Через час я сидела за ноутбуком и составляла письмо руководителю. Слово «неоплачиваемый» звучало как небольшая капитуляция. Но продлевать отпуск требовалось, а сохранять зарплату за время, когда я не работала, никто не обещал.

«Мне необходимо дополнительное время по семейным обстоятельствам».

Это было удобное выражение. Под семейными обстоятельствами можно было понимать умершую бабушку, наследство, собственную голову и пачку вареников. Я дописала даты, прочла письмо трижды и отправила.

Позвонила риелтор. Елена Викторовна говорила быстро и уверенно. Спросила площадь, этаж, вид собственности. Уточнила, нет ли зарегистрированных жильцов. Я достала папку и отвечала по документам.