Читать книгу Мама сказала, что отец умер. Теперь она заперла нас вместе (В.К. Косс) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Мама сказала, что отец умер. Теперь она заперла нас вместе
Мама сказала, что отец умер. Теперь она заперла нас вместе
Оценить:

4

Полная версия:

Мама сказала, что отец умер. Теперь она заперла нас вместе

Я помнил ту болезнь. Запотевшее окно, влажное полотенце на шее, маму в кресле возле кровати. Она засыпала сидя, потому что я просыпался и звал, стоило ей лечь в другой комнате.

— Можно было потом сказать, — произнес я.

— Потом ты стал спать. Потом перестал каждый раз спрашивать. У тебя школа появилась, друзья. Ты начал смеяться. Что я должна была сделать? В один день опять все перевернуть?

— Ты его письма мне не передавала?

Она сжала перчатки.

— Не все.

— Какие передала?

Мы посмотрели друг на друга.

Мама сложила перчатки в сумку.

— Мне жаль, что так получилось. Но с ним ты не останешься один. Об этом даже разговора нет.

— Я все равно встречусь.

Она не сразу ответила. В первый раз за утро внимательно осмотрела мастерскую: стеллажи, вытяжку, новенькую ленточную пилу. Когда мы покупали ее, мама настояла, чтобы я взял модель дороже. Сказала, на работе нельзя экономить.

— Здесь он не будет появляться, — сказала она. — У вас клиенты.

Я уже открыл рот, чтобы напомнить, чья это мастерская. Посмотрел на пилу и вместо этого спросил:

— Где ты предлагаешь?

— Мне бы лучше вообще этого не устраивать.

— Мам.

Она выдохнула.

— В доме тогда. Там хоть посторонние слушать не будут. Сегодня в два. Я до вечера свободна, покупателей завтра жду.

— Ты продаешь дом?

— Я тебе говорила. Держать его одной больше не хочу.

Может, говорила. Последние месяцы я слушал ее между звонками заказчиков, и новости о доме сливались для меня в один бесконечный рассказ про ремонт.

— В два, — повторил я. — Только ты не уйдешь от разговора.

— Я и не ухожу. Ты же видишь, я здесь.

После ее отъезда швейная машина сразу остановилась.

Вера вышла, держа недошитую подушку.

— В доме встречаться будете?

Я кивнул.

— Может, лучше где-нибудь в городе? В кафе. Вы сможете уйти по отдельности, если станет тяжело.

— Она туда не пойдет. Не хочет, чтобы кто-то слушал.

— А ты чего хочешь?

— Чтобы они оба при мне поговорили. Один раз хотя бы.

Вера прислонила подушку к столу.

— Я могу отвезти.

— Не надо. Мама и так думает, что ты все слышала.

Она посмотрела на меня и промолчала.

— Не в этом дело, — поправился я. — Мне надо самому. Сначала самому.

— Ладно. Тогда что у нас с Никитиными?

Я оглянулся на два стула.

— Каркасы я до отъезда закончу. Ты успеешь с сиденьями?

— К понедельнику, как обещали. Но завтра ты нужен здесь. Одной мне и паковать, и грузить неудобно.

— Буду.

— Сегодня позвони в шесть. Скажи, когда тебя завтра ждать. Я тоже выходной планировала.

Я хотел ответить привычное «да не забуду», но посмотрел на нее и достал телефон.

— Поставлю напоминание.

Вера кивнула.

Я переслал ей точку на карте. До маминого дома было двадцать восемь километров, последний участок шел от старого шоссе через поселок Липки. Вера была там однажды, когда мы забирали оставшиеся после закрытия гостевых комнат кресла.

Антону я написал время и адрес. Он позвонил.

— Мать согласилась?

— Да. В два.

— Она тебе что сказала?

Я посмотрел на пакет с яблоками. Одно было с коричневым боком; мама аккуратно положила его пятном вниз.

— Что ты виноват. Что на суде признался.

В трубке послышалось движение, будто Антон встал.

— Илья, я тебе объясню.

— При ней. Я хочу, чтобы вы при мне объяснили.

Он помолчал.

— Хорошо.

Я работал до часа. Проверил второй каркас, подписал пакет с винтами, убрал подальше от прохода мокрую ветошь. Вера измеряла поролон и не торопила. Когда я надел куртку, она спросила, заряжен ли телефон. На экране было двенадцать процентов: ночью я так и не подключил его к розетке, а утром зарядку занял рабочий планшет.

— В машине подзаряжу.

— У тебя провод отходит.

— У мамы есть.

Она протянула мне пакет с оставшимся пирогом, который я вчера принес обратно и забыл на столе.

— Этот уже не ешь. Выброси по дороге.

Я вдруг засмеялся. Неловко, слишком громко. Вера тоже улыбнулась, но быстро перестала.

— Позвони в шесть, — сказала она.

Я вышел к машине и перед тем, как сесть, написал маме, что выезжаю. Она ответила: «Осторожно. Чай поставлю».

Глава 3. Снаружи

На повороте в Липки телефон показал шесть процентов и предложил экономить заряд. Провод в машине действительно отходил. Я прижал штекер большим пальцем, дождался значка батареи, отпустил — значок исчез.

До дома оставалось четыре километра. Я убрал телефон в карман и поехал дальше.

Мамин дом стоял последним на нашей улице. За ним начинались огороды, потом полоса кустарника и овраг. Соседняя усадьба уже второй год пустовала; хозяева приезжали летом косить траву. Сюда сворачивали редко, только к нам или к ним.

Раньше на воротах висела деревянная табличка с названием гостевого дома. Теперь ее сняли, и на потемневших досках остался светлый прямоугольник. Мама закрыла комнаты для постояльцев еще в июне. Объясняла, что устала стирать чужое белье и ждать людей, которые обещают приехать к восьми, а звонят после полуночи.

Я припарковался под рябиной. Подпорка ворот упиралась в кирпич. Над верхней петлей оторвался кусок старой краски — то самое место, о котором мама говорила вчера, до того как я назвал ей отцовское имя.

Антон стоял у крыльца. В руках держал прозрачный пакет с документами. На нем была та же рубашка, что на видео, только сверху он надел серую куртку. Увидев машину, спустился на одну ступеньку и остановился.

Я заглушил двигатель. Не спешил выходить. Он тоже не двигался.

В детстве мне казалось, что отец очень высокий. Теперь человек возле крыльца был примерно моего роста, возможно, на пару сантиметров ниже. Он держал плечи приподнятыми, как от холода, хотя день выдался теплый.

Я вышел.

— Здравствуйте.

Он посмотрел на меня, потом на протянутую руку и пожал ее. Ладонь была сухой, жесткой по краям. Шрам возле большого пальца оказался глубже, чем на экране.

— Здравствуй, Илья.

Он не выпустил руку сразу. Я чуть отступил. Антон разжал пальцы и сунул свободную ладонь в карман.

— Долго добирался? — спросил я.

— На автобусе до магазина. Оттуда пешком.

— Тут от магазина четыре километра.

— Я вышел заранее.

Я хотел сказать, что мог забрать его с остановки, если бы знал. Вместо этого посмотрел на входную дверь.

— Мама дома?

— Дома.

Ни один из нас не стал объяснять, почему тогда он ждал снаружи.

Мама открыла раньше, чем я поднялся на крыльцо. На ней был домашний свитер с закатанными рукавами. Пальто, в котором она приезжала в мастерскую, висело в прихожей на своем обычном крючке. Рядом стояли подготовленные для покупателей бахилы.

— Заходите. Не надо на улице стоять.

Она протянула руку к моей щеке. Я повернул голову к вешалке, будто не заметил. Мама опустила руку.

Я расстегнул куртку, убрал ключи от машины в карман и повесил ее на свободный крючок.

Антон вытер ноги о коврик, снял куртку и остался с ней в руках.

— Вешай, — сказала мама.

Он повесил рядом с моей курткой. Внизу, у скамьи, стояли две пары тапок. Одни я помнил давно, вторые были совсем новые, еще скрепленные пластиковым держателем.

Я оборвал держатель ногтем. Антон обулся молча.

В большой комнате исчезла часть мебели. Там, где раньше стояли кресла для гостей, на полу оставались вмятины. У стены громоздились коробки. На одной мама написала «Кухня, оставить», на другой — «Отдать».

— Совсем съезжать решила? — спросил я.

— Если договоримся с покупателями. Завтра приедут смотреть еще раз.

Она говорила со мной. На Антона почти не смотрела.

— Чай будете? Я яблоки нарезала.

У меня дернулась щека. В другой день я сказал бы, что после пирога обязательно придется чинить ворота. Мама ответила бы, что именно на это и рассчитывала.

— Давай сначала поговорим.

— Садись. Разговаривать и сидя можно.

Мы прошли на кухню. Скатерть была новая, белая в мелкую клетку. Три чашки стояли на блюдцах; ручки мама повернула так, чтобы брать правой рукой. Перед отцовским местом лежала дополнительная салфетка. Я подумал, помнит ли она, как он пил чай, и тут же разозлился на себя за эту мысль.

— Телефон заряжу, — сказал я.

— На холодильнике провод. Подключай.

Я положил аппарат на полку у розетки. Появился значок зарядки. Отодвинув рядом стоящую вазочку, я проверил, чтобы провод не перегибался.

Антон сел лицом к двери.

Мама остановилась напротив него.

— Только без съемки, пожалуйста.

Он посмотрел на нее.

— Я ничего не снимаю.

— Сейчас все можно включить и положить в карман. Я хочу нормально поговорить. Без того, чтобы потом кто-нибудь выкладывал.

— Кому мне выкладывать, Катя?

Она продолжала стоять.

Антон достал телефон в потрескавшемся чехле и положил на стол экраном вверх.

— Так устроит?

— Убери хотя бы от чашки, — сказала мама. — Зальешь.

Он переложил его на полку возле моего.

Мама села. Я подождал, пока она разгладит скатерть, потом спросил:

— Когда ты узнал, что мне сказали про аварию?

— Вчера. От тебя.

Антон смотрел на меня. Мама подняла подбородок.

— А когда он должен был узнать, по-твоему? В десять лет? Когда у нас дома все переворачивали?

— Катя, я спрашивал, как он. Ты отвечала, что нормально. Что школу поменял, привык.

— Он и привык. Я для этого все сделала.

Я поднял руку.

— Подождите. Я хочу понять про письма. Ты мне писал?

— Сначала нет, — сказал Антон.

Этот ответ не совпадал с тем, к чему я приготовился.

— Почему?

Он провел пальцем по краю блюдца.

— Стыдно было. Не знал, что писать. Мать сказала, тебе нужно время. Я согласился. Потом пытался. Но ты уже… Мне объяснили, что ты против.

— Ты хотя бы раз хотел услышать это от него самого? — спросила мама.

Антон повернулся к ней.

— Мне ты говорила, нельзя его тревожить.

— А решение все равно ты принимал.

Они оба замолчали. Я думал, что сейчас обязан встать на чью-то сторону. Вопрос про письма дал два ответа, и каждый можно было использовать против другого.

— Где они? — спросил я.

— Мои? — уточнила мама.

— Его. Тебе.

— Илья, ты представляешь, сколько переездов было?

— Коробки ведь не при каждом переезде разбирали. Часть так и стояла в доме. Может, и письма здесь?

Она взяла чайник, налила нам всем, хотя никто не просил.

— Что-то осталось. Надо смотреть. Но я предлагаю начать не с переписки. Пусть он сначала расскажет, что сделал.

Антон не притронулся к чашке.

— Я приехал рассказать.

— Вот и рассказывай.

Я посмотрел на отца. Он сидел, прижав колени друг к другу. На новой для него кухне, среди чашек, которые мать расставила заранее, он выглядел человеком, которого пригласили просить прощения по готовому порядку. Мне хотелось сказать ему, что он может не торопиться. Но погибла женщина. Я не имел права просто забыть о ней из-за его потерянного вида.

— Ты поджег мастерскую? — спросил я.

Антон поднял глаза.

— Я ее не поджигал.

Мама поставила чайник слишком близко к краю стола. Я автоматически передвинул его.

— На суде ты другое говорил.

— На суде я признал вину.

— И расписался. Своей рукой.

— Я помню, чем расписывался.

Он впервые сказал это жестко. Я выпрямился.

Мама сложила руки перед собой.

— Вот. Теперь ты видишь, как это будет. Он уже говорит, что ничего не делал. Дальше получится, что я все придумала. И суд тоже придумал.

— Я не сказал, что ничего не делал, — произнес Антон.

— А что ты делал? — спросил я.

Он повернулся ко мне, но мама уже встала.

— Я принесу бумаги. Иначе мы так до ночи будем ходить по кругу.

Она вышла из кухни. Мы остались вдвоем. Я слышал, как в большой комнате открывается шкаф, как что-то шуршит. Взглянул на полку: мой телефон заряжался, отцовский лежал рядом экраном вниз.

— Я все это время думал, ты меня не хочешь видеть, — сказал Антон.

Я посмотрел на него.

— Ты мог бы еще раз проверить.

Он кивнул.

Мне хотелось спросить, как именно он жил все эти годы, о чем думал по утрам, как нашел первую работу. И хотелось, чтобы он перестал смотреть на меня с таким ожиданием. Я не мог одновременно возвращать ему сына и разбираться, был ли мой отец убийцей.

Антон вышел в прихожую к своей куртке. Я услышал шорох, затем он вернулся с птицей, завернутой в полотенце, и положил ее возле моей чашки.

— Заберешь, если захочешь.

Вблизи она была светлее, чем на записи. Свежая древесина, не покрытая лаком. Крыло держалось на деревянной оси, к нижнему краю был прикреплен шнурок.

Я взял ее двумя пальцами и качнул. Неровное крыло стукнуло о бок.

— Здесь цепляет.

— Да. Надо снять немного. Инструмент пока какой был.

Я снова качнул крыло, попробовал надавить под другим углом. Представил, каким резцом удобнее подрезать паз. Несколько секунд я просто держал чужую недоделанную вещь и знал, как ее поправить.

— Дома доделаю, — сказал я.

Антон опустил глаза, будто я ответил на более важный вопрос. Я завернул птицу обратно.

Мама вернулась с тонкой папкой. Внутри лежали рекламные листки, перечень имущества и копии каких-то квитанций.

— Здесь нет, — сказала она. — Я когда к продаже разбирала, старые документы вниз отнесла. В синей коробке должны быть. Илья, поможешь поднять?

Я встал. Антон тоже поднялся.

— Там, наверное, и твое кое-что осталось, — сказала ему мама. — Из того, что с квартиры перевозили. Я уже не помню.

В коридоре она включила свет, хотя от окон было еще достаточно светло. Мы прошли мимо закрытых гостевых комнат. На дверях остались маленькие металлические номера. Мама собиралась снять их, но вечно откладывала.

В конце коридора висел план дома под стеклом. Старый технический чертеж с поправками, который она велела оформить в рамку после перепланировки. Когда приезжали проверять гостевые комнаты, по нему объясняли, где какой вход.

Я остановился, пока мама искала нужный выключатель. На нижнем листе был отдельно показан подвал. Две комнаты, лестница, узкий прямоугольник с пометкой «Хоз. помещение». Между ним и дальней комнатой чертежник обозначил проем. Я вспомнил деревянные ящики, которые когда-то стояли на том месте, и не смог вспомнить никакой двери.

— Ты боковую подсобку когда переделала? — спросил я.

— Давно. Там старый холодильник стоит. И ларь. Я туда теперь почти не хожу.

— Он работает еще?

— Холодильник? Нет. Вывезти надо. Покупатели сказали, им не нужен.

Она открыла дверь под лестницей, ведущей на второй этаж. За ней начинался короткий спуск. Внизу загорелась лампа в металлической сетке.

Я вспомнил, что оставил птицу на кухне. Решил взять на обратном пути.

— Там сухо? — спросил Антон.

— Сухо. Я же белье там держала.

Он спустился первым. Я пошел следом, держась за перила. Ступеньки были бетонные, с наклеенными полосками против скольжения. На нижней одна полоса завернулась, и я прижал ее носком.

За тяжелой дверью пахло картоном, прохладной штукатуркой и стиральным порошком. Слева стояли полки с банками и свернутыми скатертями, справа — разномастные коробки. Стена в глубине была обшита светлыми панелями. Я раньше этих панелей не видел.

Мама осталась на ступеньках.

— Синяя внизу, под той, где полотенца. Вдвоем снимите верхнюю, я ее одна еле поставила.

Антон взялся за коробку, я подхватил с другой стороны. Она оказалась легче, чем я ожидал. Внутри что-то мягко сдвинулось. Мы поставили ее на пол.

Под ней стояла синяя пластиковая коробка с защелками.

Я только протянул к ней руку, когда за спиной скрипнула дверь.

Обернулся. Мамин свитер мелькнул в сужавшемся просвете.

— Мам, подожди.

Дверь закрылась. Я шагнул к ней, нажал на ручку. Ручка свободно опустилась, но дверь не открылась.

С другой стороны что-то металлически ударило о крепление. Потом послышался длинный скользящий звук.

— Мам?

Я потянул сильнее. Дверь подалась на несколько миллиметров и остановилась. До меня дошло, что я слышал засов.

Антон поставил ладонь на край косяка. Ничего не сказал.

— Открой, — произнес я. — Ты что делаешь?

Несколько секунд за дверью было тихо. Потом мама ответила совсем близко, будто тоже стояла, положив руку на металл:

— Теперь вы поговорите без меня. Как хотели.

— Мы не хотели здесь сидеть. Открой дверь.

— Илья, не надо кричать. Свет есть, вода там на столе. Воздух поступает. Все нормально.

Я оглянулся. Между стеллажами действительно стоял маленький стол. На нем лежали две запечатанные бутылки, пачка печенья и фонарь.

— Открой сейчас.

— Когда он расскажет тебе правду, позовете. Я наверху буду.

— Мам!

Она уже поднималась по лестнице. Я ударил в дверь открытой ладонью.

— Я не согласен! Ты слышишь? Я не согласен здесь оставаться!

Шаги остановились.

— Ты сам настаивал, чтобы вас выслушали, — сказала мама. — Вот и выслушай сначала.

Потом закрылась верхняя дверь.

Глава 4. Пока вы не договоритесь

Я еще несколько раз ударил в дверь. Перестал, когда почувствовал в ладони жжение.

Засов был снаружи. Я это понимал, но снова нажал на ручку, поднял ее, потянул дверь на себя. Антон отступил, чтобы мне не мешать. Я проверил щель у пола, прошелся пальцами вдоль косяка, как будто там могло обнаружиться что-то, пропущенное в первый раз.

— Не дергай так, — сказал он. — Ручка останется в руках.

— Хорошо. Буду сидеть тихо.

Он не ответил.

Я положил ладонь на металл.

— Мам! Я понял, что ты хочешь. Выйдем, я его выслушаю. Обещаю.

Наверху было тихо.

— Я не уйду до разговора. Слышишь?

Ждать оказалось хуже, чем стучать. Я стоял близко к двери и не мог определить, есть за ней кто-нибудь или мать уже вернулась на кухню. Изнутри не было видно ни лестницы, ни света под верхней дверью.

Справа от моего лица находилось вентиляционное окошко. Узкий прямоугольник, затянутый снаружи мелкой сеткой. Я наклонился к нему. Пахло сырой штукатуркой лестничного спуска. С улицей оно не сообщалось.

— Мам, ответь.

Сверху донесся скрип половиц. Потом шаги.

Я чуть отошел, готовясь схватить дверь, как только откроется. Мать остановилась с другой стороны.

— Не надо меня пугать, Илья. Я прекрасно слышу.

— Тогда открой.

— Ты даже десяти минут его слушать не стал.

— Я тебя прошу выпустить меня. Не его. Меня.

Антон посмотрел на пол. Я только что предложил оставить его здесь одного, и все равно не исправился.

— Тебя он будет слушать, — сказала мама. — Меня давно не слушает.

— Он мне ничего не должен рассказывать, если я отсюда выйти не могу.

— Ну вот. Уже и рассказывать не должен.

Я ударил в дверь кулаком, один раз. Мама шумно вздохнула.

— Руку сломаешь. Ты ею работаешь, между прочим.

Я прижал кулак к животу.

— Я вызову полицию.

— Когда выйдешь, вызовешь, если посчитаешь нужным. Сейчас выслушай отца.

Она сказала это без угрозы, почти устало. Я приготовился спорить с человеком, который отрицает свой поступок, а мама его не отрицала. Она просто считала мою реакцию преждевременной.

— Как ты себе это представляешь? Мы поговорим, я скажу: «Спасибо, мама»?

— Я хочу, чтобы ты перестал верить первым десяти словам, которые он тебе сказал.

— Мне двадцать восемь лет.

— Я знаю, сколько тебе лет. Я тебя родила.

Антон шагнул к двери.

— Катя, выпусти его. Со мной останешься, если надо.

— Ты мне условия здесь не ставь.

— Он ни при чем.

— Тогда расскажи ему, при чем ты.

— Мама, — сказал я.

Она уже поднималась. Я еще слышал ее шаги, когда начал говорить, что здесь нет туалета. Ответ пришел сверху:

— Не на сутки же я вас закрыла.

Снова хлопнула верхняя дверь.

Я отвернулся от металла и увидел бутылки на столе. Мать поставила их заранее. Принесла воду и печенье, оставила фонарь. Может быть, еще пока я работал в мастерской. Она знала, во сколько мы приедем, и успела подготовиться.

В горле пересохло. Я взял бутылку, сорвал кольцо с крышки. Выпил слишком быстро, вода попала не туда, и я закашлялся.

Антон хотел подойти. Я поднял ладонь. Он остановился.

Когда удалось отдышаться, я спросил:

— Ты знал?

— Нет.

— Что она собирается так сделать.

— Нет, Илья.

— Почему ты тогда такой спокойный?

Он посмотрел на стол. Потом на дверь.

— Я не спокойный. Я боюсь, что ты сейчас себе руку повредишь, а открыть ее мы все равно не сможем.

Меня раздражало его «мы». За сутки мне предложили сразу две семьи. В одной нужно было не задавать вопросов, в другой — сразу стать сыном человеку, которого я едва узнал. Теперь мы оказались вдвоем в комнате, из которой не могли выйти.

Я взялся за коробку с полотенцами и отодвинул к стене. Синяя стояла под ней. Крышку держали две обычные защелки. Я открыл обе.

Внутри лежали старые гостевые книги, инструкции к водонагревателю, рулон ценников. Под ними я нашел папку с надписью «Ремонт». Пролистал счета за плитку, схемы электрики, гарантии на оборудование. Писем не было.

Я перевернул коробку на бок. На пол высыпались пластиковые держатели для табличек.

Антон присел, подобрал папку.

— Может, в другой.

— Может, вообще ни в какой.

Я прошел к дальней стене. В этой комнате было одно маленькое окно у потолка, заложенное снаружи стеклоблоками. Несколько лет назад мама поменяла простое стекло, потому что через него шел холод. Разбить стеклоблок я мог попробовать чем-нибудь тяжелым. За ним были земляной откос, приямок и металлическая решетка, которую поставили еще при бабушке. Я помнил это снаружи. Выбраться туда без инструмента и помощи не получалось.

Между полками обнаружился проход в другую комнату. Она была меньше, с низким потолком. Свет туда попадал через дверь. Я дернул шнурок свисающего светильника, лампа мигнула и загорелась.

Вдоль стены стояли снятые карнизы, раскладушки и разобранный шкаф. Я потянул одну из боковин. За ней была та же светлая обшивка. Слишком новая для остального подвала.

Я вспомнил план наверху.

— Здесь раньше проход был.

Антон подошел, положил ладонь на панель.

— Куда?

— В подсобку. С другой стороны дома. Пол там выше, но выход во двор есть. Я на чертеже видел.

bannerbanner