
Полная версия:
Мама сказала, что отец умер. Теперь она заперла нас вместе

В.К. Косс
Мама сказала, что отец умер. Теперь она заперла нас вместе
ЧАСТЬ I. ОН НЕ УМЕР
Глава 1. Птица с одним глазом
Сначала я узнал птицу.
На маленькой картинке рядом со значком видео она была похожа на деревянную прищепку: толстое туловище, короткий хвост, одно крыло торчало выше другого. Я увеличил изображение грязным пальцем и оставил на стекле светлый след от клея.
«Илья, пожалуйста, посмотри. Если не захочешь отвечать, больше писать не буду».
Сообщение пришло на рабочий номер. Туда присылали фотографии продавленных диванов, ножек, которые «просто отвалились», и комодов, по ошибке перекрашенных краской для батарей. Обычно к вечеру пятницы я переставал открывать новые запросы. Этот открыл.
Мужчина в кадре сидел перед пустой стеной. Телефон снимал снизу, и сначала я увидел только подбородок и ворот рубашки. Потом он наклонился, посмотрел куда-то в сторону и подвинул аппарат.
— Вот так, кажется.
Он поднял птицу. Крыло качнулось.
— Помнишь ее? Эта новая. Старая у тебя осталась, наверное. Или пропала.
Пальцем он прикрыл единственный черный глаз.
— Второй ты на корабль забрал. У штурвала ручки не хватало. Я тогда сказал, что птичка теперь должна боком летать, а ты ответил, что она пиратская.
За стеной работал компрессор. Три коротких толчка, пауза, длинный. Я не расслышал следующие слова и включил видео заново.
Когда оно закончилось во второй раз, я все еще держал кисть над перевернутым стулом. Клей собрался на щетине в прозрачную каплю.
— Илья, у тебя течет, — сказала Вера.
Я посмотрел на нее.
Она стояла у раскройного стола с полосой зеленой ткани на плече. Две булавки держала губами. Увидев мое лицо, вынула их и воткнула в подушечку на запястье.
— Кисть положи.
Я положил ее прямо на верстак.
Вера подставила крышку от банки, перевела взгляд на стул и подтянула к себе струбцину.
— Соединение дожимаем или ты уже передумал?
— Дожимаем.
— Тогда подержи здесь.
Она говорила обычным рабочим голосом. Я прижал царгу к ножке, Вера затянула винт. Мы занимались этим стулом с обеда: до нас его уже чинили саморезами, потом залили неподходящим клеем, а хозяйка удивлялась, почему все снова разошлось. Теперь ножка стояла ровно. Я проверил угол два раза и только после этого убрал руку.
— Что случилось? — спросила Вера.
Я посмотрел на экран. Мужчина замер с птицей у щеки. На рубашке у него темнело пятно, то ли мокрое, то ли так легла тень.
— Не знаю.
Это было точнее, чем любое другое объяснение.
Вера не потянулась к телефону. Она сняла ткань с плеча и аккуратно повесила на перекладину.
Восемь месяцев назад я еще считал ее аккуратность способом показать, насколько неряшливо работаю я. Потом понял, что она просто не выносит искать то, что минуту назад лежало под рукой. Наш общий степлер был привязан к столу шнурком. На шнурке висела бирка: «Я не уходил. Меня унесли».
Сейчас я смотрел на эту бирку, потому что на человека в телефоне смотреть было трудно.
— Мне прислали видео, — сказал я. — С детской игрушкой.
— С твоей?
— С такой же.
Вера подождала.
— Я забрал у нее глаз. Для корабля. Это правда было.
О том корабле я не вспоминал много лет. Теперь вдруг отчетливо увидел подоконник в старой квартире: краска вздулась у рамы, на батарее сохли варежки. Корабль был сделан из обрезка доски, с перекошенной мачтой. Вместо штурвала я приколотил круглую крышку, а черную бусину приклеил к краю. Она отвалилась в первый же день. Отец предложил просверлить ее насквозь. Я отказался, потому что у настоящего корабля не бывает дырявого руля.
Или он тогда сказал что-то другое. В памяти сохранились стол, бусина и мое собственное возмущение. Его лица я не увидел.
На фотографии в мамином альбоме отец был молодым, с темными волосами и небольшими усами. Мужчина в телефоне носил короткую седую щетину. Верхняя губа стала тоньше, у виска обозначилась впадина. Я пытался мысленно убрать эти восемнадцать лет и не справлялся.
— Кто прислал? — спросила Вера.
— В профиле написано: Антон Громов.
Она знала мою прежнюю фамилию. Когда мы оформляли аренду, в старых дипломах она отличалась от нынешней.
— Твоего отца так звали?
Я кивнул.
— Но он ведь…
— Да.
Вера посмотрела на птицу.
— Сам номер знакомый?
— Нет.
— Тогда пока ничего не отправляй. Ни документов, ни денег.
Она взяла свой телефон.
— Хочешь, я поищу, откуда он мог взять сведения?
Мне стало легче от самого устройства ее предложения. Сведения можно было откуда-то взять. Видео можно было изготовить. Деревянную игрушку — повторить по фотографии. У этого было объяснение, для которого не требовалось заново проживать половину жизни.
Но фотографий птицы я не помнил. Корабль тем более никто не снимал.
Вера ушла в переднюю закрыть дверь. По пятницам к нам иногда заходили без предупреждения — всего лишь спросить цену, всего лишь показать табуретку в багажнике. Она перевернула табличку на стекле, вернулась и села на край стола.
Я нажал на значок звонка.
Сразу отменил.
— Что ему сказать?
— Спроси, откуда он про тебя знает.
Я снова нажал. На экране появилось собственное лицо: опилки у ворота, красная полоска от защитных очков на переносице. Я потер щеку о плечо, хотя след от очков остался на переносице.
Мужчина ответил не сразу. Сначала что-то упало, потом мелькнул потолок. Наконец он устроил телефон вертикально.
— Илья?
В записи его голос показался мне чужим. Теперь в том, как он произнес мое имя, я услышал знакомую торопливость. Он будто начинал разговор, на который у нас уже оставалось мало времени.
— Да. Я смотрел видео.
Он кивнул несколько раз.
— Спасибо.
— Откуда у вас мой номер?
— На странице мастерской. Там кнопка, чтобы связаться.
— А страницу откуда нашли?
— В статье. Про старое депо. Вы там помещение сняли, правильно? Я фамилию увидел, фотографию. Потом уже искал.
Статью опубликовали в июле. Журналистка написала о бывшем трамвайном депо, где разместились мастерские, пекарня и школа танцев. Мы с Верой попали на фотографию случайно — разгружали кресло и спорили, кто пойдет задом по лестнице. Мама вырезала тот снимок из бумажной газеты. Два экземпляра купила.
— Как вы поняли, что это я?
Он наклонился к экрану.
— По лицу. И по возрасту. Там написали: двадцать восемь. Я подумал, надо хотя бы спросить.
В комнате за его спиной была узкая кровать с аккуратно сложенным покрывалом. У стены стояла спортивная сумка, на подоконнике — электрический чайник. Мужчина сел слишком близко к телефону, потом отодвинулся. Я заметил шрам у основания большого пальца на левой руке.
У отца был такой шрам. Я помнил, как запускал под него ноготь, когда сидел у него на коленях. Историю о том, откуда он взялся, я забыл — помнил только плотную белую полоску и теплую ладонь.
— Как звали нашу собаку? — спросил я.
— У нас не было собаки.
— А у соседей?
— С какой стороны?
— Не знаю. С любой.
Он впервые слегка улыбнулся.
— У тети Нины был Пончик. Черный, мелкий. Ты его боялся, но говорил, что это он тебя боится.
Я подвинул телефон. Часть лица ушла за край кадра.
— Почему у меня на подбородке шрам?
Он перестал улыбаться.
— Ты с бордюра упал. На велосипеде. Я отпустил багажник раньше, чем обещал. Ты потом мне долго не давал за велосипед браться.
Я провел пальцем под нижней губой. Шрам почти не чувствовался.
Вера поднялась, чтобы уйти, но я покачал головой. Она остановилась у стеллажа, вне поля камеры.
— Мама говорила, я на лестнице упал.
Мужчина опустил глаза.
— Может, еще и на лестнице. Я про велосипед помню.
Мне хотелось, чтобы он уверенно поправил маму. Рассказал что-то, после чего не осталось бы сомнений. Он сидел перед камерой, положив руки на колени, и ждал следующего вопроса.
— Как меня звали дома?
— По-разному. Илька. Кнопка, когда маленький совсем.
— Не надо так.
— Хорошо. Илья.
Он сказал это сразу, без обиды. Я почему-то отметил именно это.
Компрессор за стеной наконец выключился. В тишине стало слышно, как на улице гремит тележкой охранник депо.
— Вы понимаете, что я вас похороненным считал?
Мужчина открыл рот и закрыл. Потом взял со стола птицу, посмотрел на нее и положил обратно.
— Теперь понимаю. До этого не знал.
— Мама сказала, вы погибли. На трассе.
— Я не погиб.
— Это я вижу. Где вы были?
Он не стал отворачиваться.
— В заключении.
Я увидел, как Вера сжала пальцы на полке. Сам я не пошевелился.
— Сколько?
— Восемнадцать лет. С учетом того времени, пока дело шло.
Я попытался прикинуть: десять плюс восемнадцать. Получилось двадцать восемь. Никакой ошибки, которая дала бы возможность переспросить и услышать другое, не было.
— За что?
— После пожара на производстве.
— Какого пожара?
Он посмотрел на меня внимательнее.
— На нашем. В Речном.
Я знал название поселка. Знал запах сырой доски в отцовской мастерской, помнил, как мать ругалась из-за стружки в обуви. Пожара среди этих воспоминаний не было.
— Илья, я хочу объяснить. Только я не знаю, с чего ты… что тебе известно.
— Мне известно, что мой отец умер.
Он медленно кивнул.
— Да.
— Когда вы вышли?
— В августе. Почти шесть недель назад.
— А до этого написать не могли?
Он потер щетину.
— Я писал.
Я взял со стола сухую тряпку, вытер палец, потом другой. Клей на коже уже схватился и скатывался белыми нитками.
— Куда?
— Матери. На адрес, который знал. Она отвечала. Потом письма возвращаться стали.
— Что отвечала?
Вера сделала шаг к верстаку. Я снова покачал головой, хотя она ничего не предлагала.
— Что ты не хочешь, — сказал он. — Я не должен был этим ограничиваться. Но тогда я думал…
— Подождите.
Он замолчал.
Я смотрел на его комнату. На электрический чайник с коротким проводом, на стакан с чайным пакетиком. В комнате было слишком светло: голая лампа висела прямо над головой. Все это существовало сейчас, в ту же пятницу, когда я собирался заказать еду, досмотреть сериал и в субботу поехать к матери проверить петлю на воротах.
— Где вы сейчас?
— В Бережках. Комнату снимаю у вокзала. Приехал, когда нашел мастерскую.
— Сюда приходили?
— Нет. Хотел сначала написать.
— Я позвоню маме, — сказал я.
Он чуть подался вперед.
— Конечно.
— Потом вам.
— Хорошо.
— Ничего не обещаю.
— Я понял.
До того, как я выключил звонок, он успел спросить:
— А со стулом что?
Я посмотрел за плечо. В кадр попала зажатая ножка.
— Шип разбит. Вставку сделал.
— А. Хорошо.
Мы зачем-то еще несколько секунд смотрели друг на друга. Потом я нажал красную кнопку.
Вера подошла к столу, убрала из-под моего локтя открытую банку с клеем и закрутила крышку.
— Сядь нормально, — сказала она. — Ты сейчас со стола съедешь.
Я сел на табурет.
Она налила воды в кружку. Не в мою, а в свою, чистую: в моей с утра стоял холодный кофе. Я выпил половину и поставил кружку на телефон.
— Подожди минуту, прежде чем звонить, — сказала Вера.
— Зачем?
Она посмотрела на мои руки.
— Чтобы ты мог договорить то, что хочешь сказать.
Я встал, дошел до раковины и вымыл ладони. Посмотрел в маленькое зеркало над краном. Прежде я не замечал у себя складки возле рта, такой же, как у мужчины на видео. Теперь видел только ее.
Мама ответила на третьем гудке.
— Да, Илюш. Ты завтра во сколько будешь? Я воротам подпорку поставила, но ветер опять…
— Мам, мне Антон Громов написал.
Она замолчала.
Я смотрел на свое отражение. На тумбочке позади меня лежала забытая Верой перчатка, пальцами вниз. Снизу капала вода из плохо закрытого крана.
— Ты ему что-нибудь отправил? — спросила мама.
— Мы говорили.
— Документы, фотографии? Деньги просил?
— Нет. Мам, это он?
— Послушай меня внимательно. Заблокируй этот номер.
Я закрыл кран.
— Ты знала, что он живой?
— Где ты сейчас?
— Ответь.
Она шумно вдохнула. Так мама дышала перед тем, как объяснить очевидную вещь человеку, который намеренно все усложняет.
— Я не хотела, чтобы ты об этом узнал таким образом.
Я опустил руку на край раковины.
— А каким хотела?
Мама не ответила.
Вера тихо закрыла дверь между передней и мастерской. Я остался у раковины, прижимая телефон к уху. Впервые за весь разговор мама ждала, что я скажу дальше.
Глава 2. Мама сказала: не приезжай
— Он мне сказал, что писал тебе.
Мама заговорила сразу, будто ждала именно этого.
— Илья, ты разговаривал с ним сколько? Десять минут? Пятнадцать? А со мной ты прожил восемнадцать лет после того, как его забрали. Давай хотя бы это учитывать.
— Забрали куда, ты мне не говорила.
— Ты был ребенком.
— Потом перестал им быть.
Она ответила не сразу.
— Я приеду. Это не телефонный разговор.
— Так приезжай.
— Сейчас уже темно. У меня машина у ворот, надо переставлять подпорку. Утром приеду.
Я вцепился пальцами в край раковины и заставил себя отпустить.
— Ты мне сказала, его похоронили. Что машина сгорела после аварии и меня поэтому не повезли. Я спрашивал, где могила.
— Я помню.
— И что ты отвечала, помнишь?
— Что далеко.
— Ты все это придумала?
В мастерской что-то щелкнуло: Вера выключила настольную лампу. Я до сих пор не знал, слышит ли она нас через дверь, и почему-то не хотел, чтобы слышала именно это.
— Приезжай ко мне сейчас, — сказал я. — Или я приеду.
— Не приезжай. Ты сейчас за руль сядешь в таком состоянии, я потом еще и за тебя буду переживать.
— В каком состоянии?
— Не надо со мной так говорить.
На эту фразу я обычно замолкал. В тот раз замолчал тоже, но не потому, что согласился. Я пытался понять, как спросить еще раз, чтобы она наконец ответила.
— Почему ты мне не сказала, когда мне стало восемнадцать?
— Ты поступил. У тебя все наконец пошло нормально.
— А в двадцать?
— Ты собираешься сейчас каждый год перечислить?
Я сел на край тумбы. Под ладонью хрустнул пакет с губками.
— Мам, он действительно мой отец?
— Да.
Я ждал этого ответа с того момента, как увидел птицу. Услышав, не понял, что с ним делать.
— Утром я буду у вас, — сказала она. — Часов в десять. До этого не встречайся с ним. Обещай мне хотя бы это.
Я ничего не пообещал.
После звонка Вера нашла меня на том же месте. Сказала, что стул больше не нуждается в нашем присутствии, и положила мой рабочий фартук на крючок. Я не помнил, когда успел его снять.
— Есть хочешь?
— Нет.
— Я хочу. Пойдем до пекарни, пока они не закрылись.
Мне предстояло убрать инструменты. Я прошел к верстаку и начал раскладывать стамески в ящик. Вера подождала, потом указала на одну, оставшуюся под тряпкой. Не стала убирать за меня. Я накрыл стул от пыли, мы выключили свет и вышли во двор.
Танцевальная школа наверху еще работала. Через открытое окно доносился голос преподавателя: «Сначала медленно. Не пытайтесь обогнать музыку». По двору ехал доставщик с пустым коробом. Возле пекарни женщина в деловом костюме кормила крошками худого кота.
Никто не посмотрел на меня дольше обычного. Оказалось, можно идти мимо людей и никак не показывать, что только что получил обратно умершего родителя.
Мы взяли два последних пирога с капустой. Вера съела свой стоя под козырьком. Я отломил угол, пожевал, убрал остаток в пакет.
— Мама завтра приедет, — сказал я.
— Сюда?
— В десять.
Вера стряхнула с пальцев крошки.
— Мне уйти?
Я хотел ответить, что, конечно, это семейное. Так у нас дома говорили, когда при посторонних могли возникнуть лишние вопросы.
— Побудь пока, — сказал я.
Она кивнула и сунула руки в карманы куртки.
Мы вернулись в мастерскую за Вериным рюкзаком. Я положил пакет с пирогом на стол и вызвал машину, чтобы не ехать самому. По дороге написал Антону: «Завтра поговорю с матерью. Нужен какой-то документ, что вы действительно освободились. Фото можно с закрытыми личными данными».
Он ответил почти сразу: «Сейчас попрошу, чтобы нормально сняли».
Через десять минут пришла фотография справки. Часть листа прикрывал чистый конверт. Фамилия, имя, дата рождения и дата освобождения оставались видны. На фотографии в справке был тот же человек, только без щетины. Он смотрел немного мимо объектива.
Я увеличил дату рождения. Пятьдесят четыре. Маме было пятьдесят один. Вместе эти числа выглядели привычно, как правильно подобранные детали. Возраст отца я никогда не считал. Умершие на фотографиях не старели.
Квартира встретила холодным запахом мокрой одежды. Я утром повесил куртку на батарею, но отопление еще не включили. Мама купила эту квартиру после переезда, потом жила главным образом за городом, в доме, доставшемся ей от бабушки. Я остался в двух комнатах, которые по привычке называл своими. Раз в неделю она приезжала и находила, что нужно поправить: заменить губку, докупить лампочки, вымыть за холодильником. Когда Вера однажды спросила, почему у матери есть ключи от моего жилья, я ответил, что квартира вообще-то ее.
Сейчас я впервые запер входную дверь еще и на верхний замок. Не потому, что ждал ее ночью. Просто захотелось самому услышать, если кто-нибудь придет.
Я открыл ноутбук и набрал имя отца. Потом добавил «Речное», «пожар», год.
Появились однофамильцы, объявления о продаже станков, старый форум с обсуждением сгоревшего цеха. Кто-то писал, что все началось из-за проводки. Другой отвечал: хозяина посадили, при чем здесь проводка. Ссылки вели на страницы, которых больше не было. В архиве районной газеты были только обложки нескольких номеров и предложение обратиться в редакцию.
На форуме осталась короткая цитата: «При пожаре погибла дежурная».
Я перечитал ее. До этого речь шла про моего отца, мою мать, про то, сколько лет у меня отняли. Дежурная в это не помещалась. Я не знал, сколько ей было лет и почему она оказалась в цехе ночью. Открыл еще две страницы, но они повторяли тот же обрывок.
На часах было без четверти два.
Я написал Вере: «Действительно был пожар. Кто-то погиб».
Она ответила утром: «Я сегодня пораньше приду».
Заснуть я смог только под утро. Приснился коридор старой квартиры. Отец стоял на кухне спиной ко мне, и я не мог определить, молодой он или такой, как сейчас. Проснувшись, я долго лежал, слушая, как сосед сверху катит по полу стул.
В мастерскую я приехал к половине десятого. Вера уже была там, заправляла нитку в машину. Поставила передо мной контейнер с бутербродами, рядом положила бумажную салфетку.
— Кофе сам. Я твой опять слишком крепким сделаю.
Я съел бутерброд почти не жуя.
— Спасибо.
— Второй тоже тебе. Я завтракала.
Мне хотелось прикоснуться к ее плечу. Я протянул руку к чайнику.
Мама пришла без трех минут десять. В синем пальто, с тяжелой сумкой на сгибе локтя. Волосы были еще влажными у висков. Она всегда мыла голову перед серьезным разговором или поездкой, даже если потом жаловалась, что нельзя выходить с мокрыми волосами.
— Ты не выспался, — сказала она вместо приветствия.
Поставила сумку на свободный край стола, вынула контейнер и пакет с домашними яблоками. Увидев Веру, улыбнулась.
— Доброе утро. Я вам на двоих привезла. Илья обычно забывает поесть.
— Спасибо, Екатерина Павловна. Мы уже позавтракали.
Вера взяла рулон ткани и ушла в дальний конец мастерской. Швейная машина пока не работала. Я подвинул к матери стул.
Она села, сняла перчатки и положила их одну на другую.
— Покажи, что он прислал.
— Зачем?
— Я хочу понимать, о чем мы разговариваем.
Я разблокировал телефон и положил его на стол. Код мама знала: в первые недели после открытия мастерской она помогала мне разбирать заявки, а поменять его я с тех пор не собрался.
Я включил видео. Мама смотрела, не наклоняясь. Когда Антон поднял птицу, она отвела взгляд к окну.
— Эту штуку он всегда умел.
— Какую?
— Вспомнить что-нибудь хорошее в нужный момент.
Я убрал телефон.
— За что он сидел?
— За поджог. Там погиб человек. Женщина, которая дежурила.
— Он поджег вашу мастерскую?
— Производство. Там еще склад был. Из мастерской у него только долги остались.
Она сняла с пальто невидимую нитку.
— Я работала с документами, он занимался всем остальным. В последние месяцы мы уже почти не разговаривали. Он срывался. Мог уйти на ночь и не сказать, куда. Потом случился пожар. Мне позвонили.
— Кто?
Мама посмотрела на меня.
— Илья, я сейчас не вспомню, кто первый. Восемнадцать лет прошло.
— Ты была на суде?
— Была.
— И что он говорил?
— Что виноват.
Я посмотрел на ее руки. Маникюр был старый, лак у основания ногтей отрос. Обычная мамина рука лежала на столе рядом с контейнером. В детстве она проверяла такой ладонью, есть ли у меня температура. В ночь после моего выпускного держала таз, пока я уверял, что больше никогда не буду пить. Не получалось одновременно помнить это и спрашивать, зачем она придумала похороны.
— Почему ты не сказала мне про суд?
— Потому что ты был маленький.
— Мне было десять. Я бы понял, что он в тюрьме.
— И начал бы ждать.
Она произнесла это тихо.
— Ты бы считал дни, писал ему, ездил туда. Он бы давал тебе советы, как жить. О человеке судят по поступкам, Илья. Я увидела его поступки и решила, что тебе хватит.
— А то, что ты решила, — это не поступок?
Мама расправила перчатки.
Из дальней комнаты донесся звук машины. Вера начала шить. Ровный стрекот помогал не слышать каждую паузу так отчетливо.
— Я не могу отменить то, что сказала, — ответила мама. — Я могу объяснить, почему. У нас тогда денег на неделю оставалось. Ты болел. У тебя ночами температура поднималась, я боялась, что в больницу заберут, а я с тобой даже вещи не успела собрать. Мне надо было из того места уехать, работу найти. А он сидел и писал, как скучает.

