Пыли не бойся

— Вы кто? — ее голос трясся, как руки.

— Во-первых, я тебя не трону. Газ убери.

Она не только не убрала его, но достала еще и шокер (Бог ты мой, это новое поколение никому не верит и боится всех, кто старше тридцати). Девчонка прижалась к двери, наставив на меня шокер и газ, пока я вылезала из спальника и надевала третий свитер.

— Безоружна, успокойся, — подняла я руки. — Гамовер.

Она убрала свои доспехи в карманы, бросила рюкзак на пол и втащила еще и салатовый чемодан.

____________________________________________________________________

Эта старая тетка в спальном мешке

была похожа на пропавшего моряка,

которого уже почти перестали искать,

но иногда вспоминают и

вызванивают,

если родственники спрашивают,

не слыхать ли о нем.

Ее жирные волосы с проседью

висели, как рыбные сети.

Может, когда-то она и ловила ими

чьи-то взгляды,

но сейчас не мешало

хотя бы помыть их.

Напоминает одну из тех старых

патлатых рок-певиц,

которых любит слушать мой дед.

К чему эта малиновая бандана на голове?

К голубым глазам совсем не идет.

Огромное деревянное кольцо

на большом пальце?

Она что им — орехи колет?

Я убрала баллончик и шокер

в карманы и села на кровать.

Воняло ролтоном и луком.

Тимур спецом искал

не дом, а яхту,

чтобы если уж менять обстановку,

то реально менять.

Он нашел этот город,

где лед на Волге уже растаял

и лодки уже спустили на воду.

Сказал, что снял яхту

для меня одной,

что она пустая стоит в речном порту и

я могу жить в ней, сколько захочу.

— Я знаю, что меня здесь быть не должно, —

сказала тетка еще до того, как я успела задать вопрос. —

Ты сняла эту яхту, да? Просто хозяин сказал, что ее

давно никто не снимает, и я могу здесь жить-присматривать за ней,

когда она не в ангаре зимой.

— Да, сняла. И у меня много вопросов к хозяину.

— Он в Тайланде давно живет, а лодку сдает обычно,

но ее редко снимают. По-любому, путняк какой-то

вышла.

— По-любому, кто-то здесь нелегально живет.

— Нелегально? А сколько тебе лет, девочка? Твои родители-то

в курсе, где ты шаришься?

— Шаритесь — это вы. До пенсии дожили, а спать негде.

— Я не на пенсии, мне только сорок девять!

— Ну и вонь, — я открыла дверь, чтобы проветрить.

— Это ты зря, здесь жутко холодно.

— Это вы зря тут поселились,

потому что теперь вам придется отсюда валить.

— Слушай, я до утра останусь, ладно?

— Сюда клининг можно вызвать? Чтоб выбросили вот это вот все.

— Вот это вот все — вещи хозяина, и трогать их нельзя.

Остальное сама уберу, — она укуталась в спальный мешок. —

Здесь есть еще один спальник. Там, в ящике.

Нифига!

Пока эта душнила здесь,

меня здесь не будет!

Я забрала чемодан и пошла в порт искать такси.

Какой-то усатый мужик на старой «Ниве»

с наклейкой на заднем стекле

«В какой яме мои налоги?»

вызвался меня отвезти,

но я заказала такси.

Приехал тот же усатый

мужик на «Ниве»

и повез меня в город —

на гору.

Всю дорогу до отеля

я держалась за шокер

в кармане,

больше держаться мне

реально было не за что.

Отель был пуст,

и администратор выплеснула на меня

все свое внимание, накопившееся

за время отсутствия гостей.

Люкс был свободен,

как и все остальное в этом старом отеле.

Огромное фойе напоминало

бальный зал с давящими

хрустальными люстрами

и тяжелыми занавесками.

Хотелось скорее оказаться

в горячей ванной,

но администратор

открыла мой паспорт и

тут же его закрыла.

— Простите, но я не могу вас заселить.

Вам нет восемнадцати, а несовершеннолетних можно

заселять только при наличии нотариально заверенного

согласия одного из родителей. Приезжайте через год.

— Через год? Реально? Но у вас же пустой отель, какая разница?

— Я не имею права. Это закон.

— Послушайте, а вы знаете, что есть закон,

согласно которому в полночь пятитысячная купюра

превращается в нотариально заверенное — как вы там сказали?

Согласие одного из родителей — вот!

— Вы что — хотите меня подкупить?

Это подсудное дело.

Администратор швырнула мой паспорт на стойку

и принялась копить внимание,

которым она сможет

окатить более законопослушного клиента.

Тимур не отвечал на звонки,

и я уже не знала,

куда податься.

Что если и в других

отелях — то же самое?

Ночевать с этой луковой

теткой не хотелось,

а до утра еще долго.

Хорошо хоть яхту Тимур

снял на свое имя,

а то и оттуда меня бы поперли.

Ему двадцать пять,

и его эти проблемы

уже не волнуют.

Остается торчать

в этом пафосном фойе

и ждать утра.

Я забралась на широкий

подоконник над батареей

и затащила туда чемодан.

Неплохая получалась кровать.

Не знаю, происходит ли

здесь ночью что-то

за окном,

но оно смотрит на центральную улицу.

Старые здания надолго

заняли свои места.

Они разбухли от времени и

осели — вместе с жильцами, обоями

и вещами.

Никогда не понимала, как можно

жить в доме, где до тебя кто-то жил.

Как будто подселяешься к кому-то

и никогда не бываешь одна.

Я всегда выбирала только что построенные

дома и квартиры,

и заходила туда первая, как кот.

С другой стороны, если бы все

селились только в новых домах,

куда девать старые?

Их же овердофига, на планете

не осталось бы места.

Жутко представить —

по всей земле стоят

пустые старые дома,

в которых уже никто не живет.

Они зарастают травой,

плесенью и странным шумом.

Теперь в них живут уличные коты

и собаки.

И куча насекомых, которые

наконец-то получили парадный доступ в квартиры

и могут больше не протискиваться сквозь щели

с черного входа.

Прохожие, идущие

по центральной улице,

поворачивают головы

на огромные огни отеля,

думают, что внутри все хорошо.

Внутри отелей всегда все хорошо.

Приятно думать, что в мире

есть места, где все хорошо,

пусть даже это совсем не так.

— Вы что — собираетесь лежать тут всю ночь? —

возникла у окна администратор. На лице ее

не было и щепотки того внимания, которое

она обрушила на меня в начале. — Прошу вас

покинуть отель.

— Прошу вас показать мне закон, по которому

несовершеннолетние не могут находиться

в фойе отеля без нотариально заверенного

согласия одного из родителей.

Администратор поджала губы

и вернулась за стойку.

Она протерла пыль,

повозилась с бумагами,

полила цветы в фойе,

выпила воды из кулера,

подмела вокруг стойки,

добавила конфет в стеклянную чашу,

долго говорила по телефону,

называя кого-то «попугайчиком»,

выпила кофе,

расчесала волосы,

собрала их в хвост,

подмела волосы,

закрыла дверцу шкафа,

закрепила штору в

в держателе соседнего окна,

посмотрела на меня,

я притворилась, что сплю,

ответила на звонок и

рассказала о скидках

на стандартные номера,

перевесила плакат

с сезонной акцией

с одной колонны на другую,

протерла стекла входной двери,

выпила еще воды из кулера,

съела три конфеты из стеклянной чаши,

погладила и покормила серого кота,

который запрыгнул на соседний подоконник,

ушла минут на пятнадцать,

и пока ее не было,

телефон на ресепшене

звонил три раза,

отказалась заселить мужчину,

пришедшего без паспорта,

сказала, что вызовет полицию,

если он будет настаивать,

опять посмотрела на меня,

и я опять притворилась, что сплю,

снова куда-то ушла и вернулась

с бутербродом,

судя по запаху,

с рыбой,

выключила верхний свет,

включила вторую лампу над ресепшеном,

позвонила «попугайчику»

и извинялась, что его разбудила,

сняла туфли на шпильках

и надела балетки,

распустила волосы,

сняла пиджак,

села в кресло и закинула ноги

на пуф,

задремала и захрапела так,

что проснулся кот на соседнем окне,

посмотрела на меня,

взяла кота и задремала с ним на кресле.

Я снова повернулась лицом к центральной

улице, где

уже совсем никого не было.

В супермаркете напротив погас свет,

и три сотрудницы вышли из магазина.

Усталость в их походках

была какой-то бесконечной.

Она не прекратится утром,

а будет длиться еще несколько дней,

и, может быть, недель или лет.

Не знаю, ту же усталость я чувствую,

лежа здесь, на подоконнике,

или это совсем другое.

Мама говорит,

что я пропускаю свою молодость

и не наслаждаюсь жизнью.

Отец, когда у меня получается дозвониться

в перерывах между его взлетами и посадками, —

что мне надо чем-то заняться,

кроме подкаста.

Брат-мозговед — что мне надо сменить обстановку.

Но ничего из этого нифига не помогает.

Я как будто падаю все ниже и ниже,

и не могу ни за что схватиться,

чтобы это застопить.

Но усталость от мыслей по кругу —

хорошее снотворное,

даже если оказываешься на

чужом подоконнике.

Утром я проснулась оттого,

что по мне ходил кот.

Точнее, по одеялу,

которым меня кто-то ночью укрыл.

На центральной улице

прохожих стало больше.

Ее как будто снова открыли для

пешеходного движения.

Администратор принесла мне чая

(цикория у них не оказалось)

и сказала,

что лучше бы мне убраться,

через час придет директор.

— Моей дочери пятнадцать, — сказала она мне,

протягивая печенье, пока я пила чай. — И не хотела бы я,

чтобы директор какого-то отеля взял ее за шкирку и дал

пинок под зад посреди ночи.

Она забрала одеяло,

сложила его,

убрала в шкаф,

сняла балетки,

надела шпильки, пиджак

и собрала высокий хвост.

Ее смена заканчивалась,

скоро можно будет пойти

домой, встать под душ и

надеть одежду,

которая не жмет.

Ее не будет тошнить от дома,

ей будет там хорошо.

Все лампочки горят и

подчиняются выключателю.

На кухне не валяется скорлупа,

напротив — стоит такой же дом,

а не лес.

После обеда дочь вернется

с учебы, и они сядут обедать.

Хотя бы раз в день должна быть горячая пища.

Пища.

Пища.

Слово, похожее на мокрый песок,

быстро сохнущий в жаркую погоду.

Она помоет полы,

она часто моет полы.

Наверное, в детстве любила, когда

выпадал снег и прятал под собой всю грязь.

Или потому что в квартире кот.

Вечером прилетит «попугайчик»,

и ей придется снова надеть туфли на шпильках.

Они жмут,

у дочери ноги — на размер меньше.

Когда стемнеет,

центральная улица снова закроется

для пешеходов,

и на большие огни отеля некому будет смотреть.

Разве что сотрудникам супермаркета,

запирающим двери после

ночной смены.

Я взяла чемодан и вышла из отеля.

____________________________________________________________________

Рано или поздно меня бы отсюда поперли — дело ясное, но лучше бы поздно, чем сейчас. Выбор теперь херовый — или жить в мастерской, где еще холоднее, чем на лодке, и завелись тараканы (не такие, как в моем детстве, а какие-то новые, с черным оттенком) или снять хату на те бабки, что у меня остались (может, хватит только на комнату, надо прикинуть). Главное — это то, что придется жить на горе, далеко от реки, а здесь я — рядом, здесь — рядом Волга, течет и ответа не требует. Не вовремя приперлась эта девчонка с синим пучком на башке. Ты уж или все волосы крась или вообще не крась. А то вымазала пучок синим — и что дальше? Еще этот салатовый чемодан. Кто вообще покупает чемодан такого, блин, цвета? (Да я бы вообще спросила: кто их производит?) В спальнике стало совсем жарко, и я спустила его до пояса. Уже светло, надо собирать вещи, скоро девчонка припрется и выгонит меня отсюда. Что ей делать одной на этой яхте? Что она задумала? Понятия не имею, как люди воспитывают детей, но ее точно никто не воспитывал. Шастает ночами по портам, хамит и тратит деньги на салатовые чемоданы. Как она дальше-то жить будет? Хотя, как дальше жить, я тоже понятия не имею.

Чтобы собрать вещи быстро, нужно знать, что тебе нужно. С одеждой более менее понятно — хватай все, что теплее рубашки, — а вот с вещами сложнее. Турку для кофе взять — это само собой. Брать ли все эти бесконечные глиняные фигурки, которые я делала, когда нечем было занять руки? Радиоприемник определенно нужно взять (мне не нравятся, как голоса звучат из других приемников). Жратву я на гору не попру, пусть эта девчонка ей хоть весь свой салатовый чемодан набьет. Хотя вряд ли она будет жрать бэпешки, лук, сало, сушеную рыбу и булгур (смотри-ка, я успела обжить эту лодку, как дом!) Понаставила всего, что теперь хоть грузовик вызывай — лишь ему под силу поднять сие барахло на гору. Я все это не дотащу, у меня только рюкзак и одна большая сумка. Заныкаю по углам и заберу потом, когда синий пучок свалит отсюда. Но турку я все-таки заберу — мне ее в Греции подарил жилистый рыбак, с которым мы в море ходили (или не только в море?), такие вещи оставлять без присмотра нельзя.

Когда все было собрано, я вышла из каюты с чашкой кофе. Волга была спокойная, как будто ничего и не произошло. В принципе, у нее-то и не произошло, все случилось у меня. В реке меня всегда радовала ее способность продолжать движение, не смотря ни на что — против природы не попрешь. Когда живешь на реке, вписываешься в ее ритм, а свой уже и не слышишь (впрочем, может, ее ритм и твой — один и тот же, особенно после двух бутылок нефильтрованного). На горе все по-другому. На горе думают, что могут остановить реку или повернуть ее, если понадобится. Но так не бывает — даже если поначалу кажется, что река затихла, она все равно вернется и зашумит. Ничего нет знакомее этого звука, ничего нет непонятнее и ближе. Если простою тут еще полчаса, то покроюсь, блин, водорослями и песком, пора сваливать.

— Привет матросам! — Ромка с соседней парусно-моторной яхты возился с дверью каюты. Он приходит сюда каждый день: сначала с тренером, теперь научился и справляется один. Учится, чтобы права на маломерки получить. — На работу?

— Насовсем. Яхту сняли, придется валить.

— Кто снял?

К причалу подъехала «Нива», из которой вышел усатый таксист. Он достал из багажника салатовый чемодан и протянул его той самой девчонке.

— Она.

Ромка смотрел, как синий пучок тащит чемодан к яхте, закутываясь в белую легкую куртку с большими серыми пятнами, которые она, по-видимому, получила, выбираясь из грязного такси.

— Не подходит ей эта лодка.

— Я бы сказала, ей ничего здесь не подходит.

Она буркнула под нос несколько слов, когда проходила мимо меня, и нырнула в каюту.

— Ключи, — сказала девчонка таким тоном, как будто ключи ей не нужны, но она знает, что в таких случаях вторые ключи надо забрать.

— Лови.

Она не смогла их поймать, и ключи упали. Несколько секунд наши взгляды боролись за право не нагибаться за ключами, пока девчонка не подняла их. Ромка посмеялся над нами и спустился в свою каюту.

— Объяснишь, как тут все работает?

— Здесь половина уже не работает, но тебе хватит.

— Цикорий смогу заварить?

— Какой нахрен цикорий? Тебе что — сто лет?

— На фото все это выглядело по-другому.

Я объяснила ей, для чего нужны все кнопки, как работает плитка, как глючит обогреватель, куда втыкать чайник и как обслуживать туалет.

— А вода здесь есть?

— Двести пятьдесят литров.

— Значит, душ могу принять?

— Сломался.

— И как же вы?

— В мастерской у себя моюсь.

— Мастерской?

— Гончарной. Сувениры, посуда, другое такое дело. Туристоны любят забираться на гору и наполнять свои рюкзаки всяким барахлом.

Она посмотрела на мои грязные волосы и снова заглянула в душ.

— Но душ ведь можно починить?

— Попробуй.

Девчонка открыла шторку иллюминатора и рассматривала окрестности.

— Здесь есть тот, кто чинит? Я бы заплатила.

— Здесь есть Ромка, — он как раз появился снаружи. — Может, он разрешит тебе принимать душ у него. Ну, или отремонтит твой.

Она закрыла шторку и села на кровать, наблюдая, как я убираю радио в сумку.

— Ты что — и радио забираешь?

— Это мой приемник, не хозяина.

— А как здесь вообще? Охрана есть?

— На въезде в порт стоит будка какая-то.

— Ну, пока ты тут жила, никто к тебе не лез?

— Стучался как-то алкаш один, День военно-морского флота предлагал отметить. А, да, был еще упырь, который пытался сфотать на лодке свою деваху в тельняхе. Средь бела дня заперлись сюда, оба — бухие в ноль, еле выперла. Так иногда, по ночам шарится кто-то, ничего особенного.

— А этот парень — как его? — она показала за шторку. — Он ночует здесь?

— Ромка? Неа. Днем тут, а по вечерам курьером работает. Жратву доставляет.

— То есть, здесь в порту вообще никто на ночь не остается?

— Бывает, остается кто-то, но это больше летом — сейчас холодно.

Теперь девчонка задернула шторки и включила свет.

— Если электрика барахлить будет, там в шкафу свечка есть. Обогреватель глючит, но жить можно. Бывай.

Сумки были тяжелые, но не настолько, чтобы тянуть меня назад. Постукивая по ляжкам, они уравновешивали походку, как буи, а рюкзак держал спину. Жить надо так, чтобы все твое могло уместиться в двух сумках (ну, ладно, еще и в одном рюкзаке). Вот она — жизнь — вся на мне, нестираная, потертая, а где-то уже и неисправная, как планшет, который то фурычит, то нет.

Я ждала такси, сидя на бетонном бортике, который волны Волги пытались бить каждый раз с еще большей надеждой. Река никогда не теряет надежды, даже если замерзает на зиму. Она-то знает, что весной зальет все вокруг и продолжит движение. Завядший сырок «Янтарь», на который я наткнулась в рюкзаке, был вполне съедобным. Грязную половину, торчавшую из порванной упаковки, кинула хмурой чайке, остальное умяла сама. Сыр она есть не стала, только подергала его клювом, сделала еще несколько кругов вокруг меня и улетела. «Янтарь» вконец почернел и был похожим на один из валяющихся у реки камней. Откуда-то вдруг запела Дженис Джоплин. Где она? (Чайки умеют петь ее голосом?) Радио само включилось в сумке, я забыла вынуть батарейки. Ее медленный голос был полон чего-то непрожитого и большого. Того, что в горле не помещалось. Однако оно не текло через край, а держалось внутри, держалось наплаву и чуть слышно растекалось по берегу реки, бетону, грязному сыру, холодной воде и выбеленным утренним светом лодкам.

Таксист убрал мои сумки в багажник белой «Тойоты», а я не стала выключать радио. В нос втошнил запах елки-ароматизатора, висевшей в салоне на зеркале заднего вида.

— Открою окно?

— Холодно, — буркнул таксист.

— Шеф, блевану сейчас от этой елки, честное слово!