Пыли не бойся

кроме того, что мне нужно.

Чтобы сделала хоть какое-то движение.

Все равно же, лампочка в ванной

перегорела, говорит он.

Последняя лампочка в доме.

В студию с микрофоном

я даже не заглядываю.

Не могу туда заходить.

Там слишком тихо,

нет моего голоса.

Микрофон опустил голову,

надо хотя бы прикрыть его

от пыли.

Я взяла полотенце

и хотела зайти

в студию,

но остановилась в дверях.

Здесь был солнечный свет,

и пыль в нем стала заметнее.

Когда я накрыла микрофон полотенцем,

он не ответил.

Дом выгоняет меня наружу, как и

брат-мозговед.

А что, если все как раз так,

как он говорит?

Может, реально,

мне надо побыть

в другом месте?

Все думают, я счастлива,

у меня все есть,

хотят тоже все это иметь.

Но не секут, что у меня ничего нет,

кроме этого микрофона.

Единственного микрофона.

____________________________________________________________________

К сорока девяти я заработала какое-никакое имя в мире гончарного дела, долги и геморрой. В принципе, мне хватает, но своя хата бы не помешала. И хорошая старая бэха, чтобы по часу не ждать автобус каждый раз, когда надо выбраться из этой мокрой дыры и забраться на гору. Когда ждешь автобус, слишком много думаешь. Сначала о том, как холодно, как ужасно холодно даже в апреле. А дальше валит самый нудяк — думаешь о себе, о том, что негде и не с кем жить (вот о чем думать не надо никогда). Как только начинается это, кончается все остальное: нормальная жизнь (что, блин, это вообще такое — «нормальная жизнь»? ), сухие ботинки (через дырку на подошве все идет на стопу) и тачилы на трассе, которые могли бы подкинуть. И эти повторяющиеся вопросы: «Почему ты всегда отказываешься от помощи?» Но самый треш — это возвращаться. Кажется, вернешься в другое место, а возвращаешься — в то же самое, вот в чем дело. Та же река, та же обшарпанная яхта в порту, тот же цемзавод пылит на воду, та же вонючая не стиранная сто лет постель. Тот же холод, в котором могли бы уместиться холода всего остального мира. Впрочем, не факт, что он существует. Может, есть только этот порт, этот город на горе, куда надо взбираться, чтобы попасть в гончарную мастерскую, а все остальное — я выдумала. Как в детстве мы выдумываем крутых друзей, путешествия, которых никогда не было, или подарки, которые мы никогда не получали. Выдумала весь остальной мир, чтобы он не казался мне маленьким холодным местом в речном порту, а огромным прекрасным шаром, где откидывают одеяла посреди ночи (потому что вдруг бросило в жар (а так бывает?)), где по чистым полам ходят босиком, где посуда из летних открытых окон означает приближение обеда, где можно услышать знакомые голоса (знакомые, блин, приятные голоса). Но что если мир и есть — это маленькое холодное место под горой?

Возвращаться в него — еще полдела. Сложнее — переодеться, не успев замерзнуть. Для этого понадобится ровно пять секунд, если больше — будешь ежиться и вздрагивать. Ничего такого, чего бы я не заслужила, в этом дерьме нет, но я радуюсь каждый раз, когда у меня получается от него увернуться. Всего-то и надо — научиться ускользать от холода, остальное — тухляк. Казалось бы, всего несколько простых движений, но надо зачехляться очень быстро, чтобы холод не успел в тебе расположиться. Дальше — проще: врубаешь радио, и надеваешь второй свитер. Второй должен быть теплее первого и уж, конечно, намного толще. Надеваешь — и не чувствуешь ледяной речной ветряк хотя бы час. Когда живешь на речной яхте с глючным обогревателем, хорошо бы заныкать три сотни свитеров и расчехлять новый каждый час.

Но радио хватит и одного — лишь бы батарейка не вырубилась. Два голоса — мягкий мужской и низкий женский — взахлеб перебивают друг друга, вспоминая, какие раньше были люди. Да, они так и говорят: люди раньше были не такие, другие — им все было нужно, до всего было дело. Потом они молчат, и мужской голос — тоном уже смирившимся — продолжает: а мы — все еще те же люди, или тоже — другие? Женский голос, помекав, отвечает: мне кажется (полагаю, она не уверена?), что мы — те же. Она сказала это таким тоном, как будто быть теми же — означает быть избранными. А эти — другие — сбились с пути (или натворили чего еще страшнее — изменились). Алле, народ, что с вами? Мужской голос возвращается. Вместе с женским они все громче и громче убеждают друг друга, что они-то точно — те же, они еще держатся, как сваи из сибирской лиственницы, и как бы вода не изменила направление, свое русло не бросят.

Пока они убеждали друг друга и дозвонившегося до них беднягу с тихим голосом, заикнувшегося было про движение и прогресс, что они — те самые и есть, я успела заварить бэпешку и скипятить чайник. Ждала срача, но тихоня сдулся. Порезала лук в селедку (жирная, как я люблю) и разложила стол. Хотелось колбасы, но не получилось сегодня в супермаркете. Ушлый у них охранник. Не врублю, почему у тех сопляков получилось вынести батончики, а у меня колбасу — нет? Тот же охранник. Тот же магазин. Какая-то пьеса «Колбаса» получилась.

КАССИР

Пакет нужен?

РИТА

Нет.

ОХРАННИК

Пакет женщине понадобится, в ее рюкзак не всё поместится.

РИТА

Почему же? Всё как раз помещается.

ОХРАННИК

А колбаса?

КАССИР

Какая колбаса? Я колбасу не пробила?

ОХРАННИК

Не пробила.

КАССИР

А где колбаса?

ОХРАННИК

А где — колбаса?

РИТА

Какая колбаса?

КАССИР

Я колбасу не пробивала!

РИТА

Она колбасу — не пробивала!

КАССИР

Не пробивала!

ОХРАННИК

А где — колбаса?

ЧЕЛОВЕК ИЗ ОЧЕРЕДИ

Где колбаса?

КАССИР

Да не пробивала я колбасу!

Охранник молча и долго смотрит на Риту, не моргая.

РИТА

(вынимает колбасу из внутреннего кармана куртки, бросает у кассы)

Да подавитесь вы своей колбасой!

КАССИР

А, вот она где! Колбасу пробила!

РИТА

Как пробила? Теперь возврат делайте, у меня денег нет.

ОХРАННИК

До пенсии дожила, а на колбасу денег нет.

РИТА

Какая пенсия, алле? Мне сорок девять!

Да, сноровку я потеряла.

Позвать на ужин было некого — с соседних лодок народ уже разбежался: они крутятся здесь только днем, а вечером забираются в город — на гору, и я остаюсь здесь — под горой — одна. Но ужинать с этими двумя голосами, убежденными в том, что именно они держат мир как тысячелетние черепахи, — тоже ничего. Можно подумать, что подслушал какой-то тайный заговор, который раскрыла только ты, но на всякий случай пока придерживаешь эту тайнищу. Селедка ушла быстро, а бэпешку придется завтра скормить чайкам, хотя они явно предпочли бы селедку. Пока бубнит радио, все хорошо. Надо просто не забывать менять батарейки. Голоса ушли на рекламу, а Волга завыла. Реки всегда так делают — воют и воют, даже когда отдаляешься от них. В этом вое все знакомо, кроме одного — ритма. Сегодня он был каким-то другим — сбивчивым или даже нервным (он что не слышал, что сохраняться прежним гораздо нравственнее?). Если так продолжится, придется расчехлить третий свитер.

____________________________________________________________________

Все поезда везут нас не туда,

куда мы хотим,

а туда, куда

направляют их рельсы.

Только кажется,

что приедешь в место,

которое изменит твою жизнь.

В реале

просто приезжаешь

на жд станцию очередного

города, где все так же,

как и сто лет назад,

как и тысячи лет назад.

За это мой дед любил трамваи —

они не могли свернуть с рельсов.

За это я не люблю поезда.

Может быть много причин

сесть в поезд, кроме одной —

увидеть что-то новое.

Те же мятые лица,

которые сели в поезд

в надежде на новое.

Новое место работы.

Новый город.

Новая встреча.

Но изо дня в день они садятся

в одни и те же поезда,

чтобы приезжать

в одни и те же места.

Я смотрела в окно и

не видела за ним ничего

другого, только это —

безлюдность.

Ехала из одного места, полного людей,

в другое — полное людей.

А между ними — безлюдность.

Земле надо сохранять такие

пустые расстояния,

чтобы люди не захламили их

торговыми центрами и мусором.

Напротив меня сидел парень в ушах,

«теннис» на башке.

Заговори он со мной тогда,

может, чего бы и вышло.

Но он молчал и копался в телефоне.

Еле уместил длинные ноги перед креслом,

показывая свои нью бэланс.

На меня не падал

ни один его взгляд.

Глаза его — большие, карие — бегали за окно,

по вагону, по пустому соседнему

креслу, по проходу — по всему,

кроме меня.

То ли я не подходила под его

саундтрек в ушах.

То ли ему было на меня пофиг.

Еще месяц назад я бы

развернула в своем подкасте

целый тред на эту тему,

а теперь от одной мысли

об эфире меня выворачивало.

Нечего мой голос

слушать миллионам.

Мой голос — только мой голос.

И никто не должен иметь к нему доступ.

Еще один лям прослушиваний —

и мой голос исчезнет,

как пропадает за окном поезда

деревня, которую я даже

не успеваю запомнить.

Чем ближе к Волге,

тем больше мостов.

Парень напротив пересаживается к окну

и прибавляет громкость,

но поезд говорит громче.

Я даже не расслышала вопрос проводницы,

и она повторила его.

Нет, кофе я не хочу.

— Нет ли у вас цикория?

Она посмотрела на меня

как на пенсионерку,

спрятала колу в карман и ушла.

А что мне делать,

если от кофе у меня трясутся руки?

Всю оставшуюся дорогу проводница

с толстой длинной косой

предлагала мне журналы про вязание,

сканворды и тапочки.

Ору!

Спасибо, что не зубные протезы.

Хотя, мне всегда интереснее

говорить с пенсионерами,

чем с такими, как я.

По крайней мере, старики

всегда смотрят на меня с любопытством,

а не воротят взгляд,

когда я сижу напротив.

Поезд вдруг остановился,

затормозил прямо в лесу.

— Скажите, а почему мы вдруг остановились? — спросила я проводницу.

— Это плановая остановка.

— Но ведь никто не выходит. Здесь же лес. Даже тропинки ни одной нет.

— Это техническая остановка по плану.

— А кто ее запланировал? Ну, то есть, машинист знает об этом?

— Конечно, знает, не беспокойтесь. Сканворды? Тапочки?

Наверное, я родилась не в то время.

Записывала бы подкасты на пластинки,

и люди слушали бы их на граммофонах.

Оставалось еще полдня пути,

но мне уже реально хотелось сесть в

обратный поезд.

Вернуться в дом у леса,

включить свет в ванной,

налить горячей воды и

сидеть там, наблюдая,

как яичная скорлупа с моих ног

отчаливает от кожи и пускается

в одиночное плавание.

Бедный Тимур,

ему со мной капец как трудно.

Вчера пришлось отмазывать меня

от одной аудиорекламы и двух интервью.

Сегодня — от эфира на радио.

Тимур — мой помощник,

который думал, что

устроился работать с топовым

подкастером, а попал в

темный дом замерзшей Эли,

покрывшейся скорлупой.

Если бы не Тимур,

не знаю, как бы я разрулила

все эти запросы.

Тимур вопросов не задает —

Тимур на них отвечает.

Куда ты пропала?

У тебя творческий кризис?

Слышали, ты ходишь к психологу, это правда?

Когда мы услышим твой новый подкаст?

Видите, эти «когда» снова требуют

точного ответа.

Я же говорю, с ними надо быть

настороже.

Без юриста вообще

не отвечайте на вопрос «Когда?»

Или наймите Тимура,

который уверенным голосом скажет,

что ты просто ушла в саббатикал

и у тебя все в порядке.

Я бы нахамила или выключила мобильный.

Или не отвечала бы на звонки.

Тимур всегда отвечает на звонки,

находит, что сказать и как закончить разговор,

не обидев человека.

У каждого из нас должен быть такой Тимур,

который сможет при случае

дать остроумный ответ на

тупой вопрос.

Если едете на необитаемый остров,

не берите ничего и никого — только Тимура,

тогда у вас будет все остальное.

Из моего окна видно, как

первые вагоны поезда поворачивают направо,

пока мой еще едет прямо.

Есть в этом что-то верное.

Предупреждающее.

Я даже успокоилась,

хотя меня тревожили слишком чистые

окна в вагоне.

Как будто между мной и этими

безлюдными пейзажами

ничего не было.

Никакой границы.

Я ехала наедине с ними,

и была их частью,

отчего становилось еще страшнее.

Окна в поезде должны быть

хоть немного грязными.

Батончик кончился,

я провела рукой, измазанной шоколадом,

по стеклу.

Между мной и пустым пейзажем

появилась граница,

которую я переходить не собиралась.

Парень в наушниках посмотрел

на мою руку и протянул салфетку.

Я достала свою и вытерла руку.

За стеклом между пятнами шоколада

мелькали деревья и

профнастиловые заборы.

Теперь они относились не ко мне,

а к чему-то другому —

большому и бесконечному.

Мне такого не осилить,

мне хватит одного этого вагона.

Салфетка в руках парня высохла,

и он засунул ее в карман.

Снова смотрел в окно,

и я снова перестала существовать.

Нельзя же не чувствовать, что я

за ним наблюдаю.

Значит, он намеренно меня игнорирует.

А его салфетка — это просто вежливость.

И пусть он засунет ее в задницу.

Проходившая мимо проводница

заметила пятна на стекле

и вытерла их.

Вся эта громада за окном снова

поперла на меня,

и я отвернулась к проходу.

Оно движется справа,

его холод летит по руке,

но пока я смотрю в другую сторону,

тревога отступает.

Поезд не остановится,

и нам не придется ночевать в лесу.

Мы доедем,

обязательно доедем, и то,

что за стеклом,

нам не помешает.

У него своя жизнь,

у нас — своя.

Парень в ушах повернулся к окну

и вытер слезу рукавом.

Как будто этого никто не видел,

но я заметила.

Он всматривался в стекло так,

словно хотел, чтобы оно

исчезло.

Чтобы он мог стать частью того

заоконного гигантского мира,

обрести его бесконечность,

но вдруг отскочил от стекла.

Огромный кленовый лист,

залетевший в весну из

прошлой осени,

прилепился с обратной стороны окна,

чертил границу.

Парень положил мобильный с ушами

на кресло и направился в конец вагона.

Когда он закрыл дверь туалета,

я надела его уши и

тут же бросила их на кресло.

Оттуда шел мой голос.

Наполнял вагон

моими противными интонациями, всеми этими

м-м-м, хм-м-м и э-э-э.

Скоро вагон переполнится,

и пассажиров придется эвакуировать.

Как выключить этот треш?!

Я жала все кнопки подряд,

но мой голос теперь звучал еще громче —

провод ушей вылетел из мобильного.

Выпуск последнего подкаста про потери

уже слышал весь вагон,

а я все никак не могла найти,

как отключить свой голос.

Как сделать так, чтобы он замолчал,

чтобы внутри стало тихо и

мои руки не тряслись.

Лица пассажиров мелькали в проходе

один за другим.

Им хотелось понять,

кто нарушил их дорожную тишину

и когда уже проводница

примет меры.

Опять это «когда», видите?

Дверь туалета открылась,

и парень направился к своему месту.

Его бровь чуть дернулась,

когда он понял,

что весь вагон слушает то,

из-за чего он чуть не разрыдался.

Не знаю, успел ли он увидеть,

как я бросила мобильный и уши

на его кресло.

Парень вставил штекер

в телефон и повернулся к окну.

Листа на стекле уже не было.

Он снял уши и повернулся ко мне:

— Слушаешь ее подкаст?

— Чей?

— Какая-то Эля. Подкаст называется «Сентябэль».

— Дурацкое название.

— Типа сентябрь любит, она говорила.

— Это то, что сейчас на весь вагон было слышно? — я пыталась изменить голос, но у меня плохо получалось.

— Да, последний выпуск. Пропала куда-то. Говорят, чилит где-то.

— Занудная какая-то.

— Есть такое. Но я бы хотел еще раз ее услышать.

— Почему?

— Она какая-то не такая. Как из другого времени. Но как будто все про нас знает.

— А ты про нее что-то знаешь? Какая она? Кто такая?

— Никто не знает, как она выглядит. Интервью она только по почте дает или на радио — по телефону.

— Может, это вообще мужик. Изменил голос компьютерной программой и все. Чей-то проект.

— Нет, она существует.

— Откуда ты знаешь? Тогда почему она скрывается?

— Боится чего-то. Она там такие вещи рассказывает. Не хочет, наверное, чтобы ее родители слышали это или друзья. Или, может, просто маркетинг. Загадку создает — так будет больше слушателей. Хотел бы я ее увидеть.

— И что бы ты спросил?

— Ну, например, когда понимаешь, что в таком возрасте, у тебя уже все есть — тонны бабла, дофига славы, как тогда жить?

Я встала, пошла в вагон-ресторан.

Мои тонкие ноги в челси —

лапы чайки в галошах.

Бежевая зубастая подошва,

черный верх.

Челси типа уже не носят,

но мне нравятся.

Платформа дает высоту.

Не видно моего маленького роста.

Шаг кажется уверенным.

Наступаю на землю,

и она не проваливается.

Иду по вагону —

и он не проваливается,

он есть под ногами.

Как и вагон-ресторан,

где я села за стойку

и смотрела в окно.

В таких ситуациях

мне нравится

наобум открывать атлас растений

и смотреть,

какое выпало на этот раз.

Сегодня —

шелковица, или,

как называет ее моя бабушка,

тутовник.

Пишут, что

сок черной шелковицы

можно очистить с рук

соком белой.

Как интересно,

вот если бы я могла

своим молчанием

снова вернуть себе

голос и заговорить в микрофон.

____________________________________________________________________

В спальнике тепло — третий свитер не расчехляем. Новый темп реки нарушил все ритуалы — под старый я давно научилась подстраиваться, засыпать, но этот обвел, блин, меня вокруг волны. Выявить в нем какую-то закономерность не получалось: счет сначала телепался ровный, а потом вдруг сбивался и переходил на незнакомую песню, в которой нет ни слов, ни повторяющегося припева, ни катарсиса, что вот-вот должен был случиться, но все никак не происходил. Чашки и тарелки включились в этот ритм (алле, чашки, вы что — с рекой заодно, а как же я?). Нужно бы подняться и переставить их, но в спальнике теплынь. Звуков становилось все большое, и я уже не была уверена, что это место мое — оно теперь принадлежало шуму реки, звону глиняных чашек, буханью ветра и чего-то еще. Того, что я никак не могла различить в этом новом многоголосии. К этому шуму добавился новый. Чьи-то шаги были не уверены, что им сюда, но шарашили именно сюда. Так идут, когда ищут вход. Когда знают, что вход где-то здесь, осталось только нырнуть в него в темноте. И через несколько секунд его нашли.

Ключ в замке вертелся быстро, дверь каюты сразу открылась. Рано или поздно это должно было случиться, но почему, блин, именно сейчас, когда я лежала в этом уже горячем спальнике и почти пропала в дреме? Чтобы войти, человеку пришлось нагнуться. Темнота не давала двинуться дальше, первой пошла рука — в поисках выключателя она ерзала по стене, как будто искала спасение. К поискам подключился фонарь мобильного, в зону света которого я пока не попадала (алле, я здесь, свети уже мне в лицо, раз зашел!)

Наконец, человек догадался повернуться к другой стене и включил свет. Испуганная девчонка с зелеными глазами уставилась на меня, как на жар-птицу, и вытащила газовый баллончик. Судя по тому, как тряслись ее руки, вряд ли она смогла бы его заюзать, но настроена была серьезно.