Погладь меня, если сможешь: три истории об ИИ — котах

— А-а-а! — заорал Алексей. — Твою мать!

Он попытался отшвырнуть кота ногой, но Феликс уже перепрыгнул на вторую ногу и полоснул по штанине. Ткань треснула, на коже выступила кровь.

Алексей отскочил к стене. В темноте он видел только два светящихся жёлтых глаза, которые двигались слишком быстро, слишком плавно, слишком не по-животному.

Феликс сделал обманный манёвр — прыгнул влево, а когда Алексей заслонился, резко метнулся вправо и вцепился ему в руку. Когти вошли в предплечье. Алексей завыл, попытался стряхнуть кота — бесполезно. Тот висел на руке, тяжёлый, как кусок металла.

— Убери эту тварь! — закричал вор, шаря по стене в поисках выключателя.

Он нашёл его. Щёлкнул. Свет залил прихожую.

И Алексей увидел кота. Серого, с горящими жёлтыми глазами, с металлическими когтями, торчащими из лап. Кот не выглядел игрушкой. Он выглядел оружием.

— Ч-ч-что ты такое? — прошептал Алексей.

Феликс не ответил. Он прыгнул на лицо.

Алексей закрылся руками. Когти полоснули по перчаткам, по тыльной стороне ладоней. Вор отбивался как мог — пнул тумбочку, та упала, зонты и ключи разлетелись в стороны. Схватил валявшуюся на полу туфлю и швырнул в кота — тот увернулся, отскочил от стены, приземлился на подоконник и снова прыгнул.

Это было похоже на бой с демоном. Кот не уставал, не задыхался, не чувствовал боли. Он бил точно — по сухожилиям, по пальцам, по голеням. Алексей уже весь был в крови и ссадинах. Он понял, что проигрывает.

Он рванул к выходу. На бегу из кармана его куртки выпало водительское удостоверение — оно шлёпнулось на пол и осталось лежать у порога.

Алексей вылетел на лестничную клетку, хлопнул дверью и побежал вниз, перепрыгивая через ступеньки, матерясь сквозь зубы.

Феликс остался в прихожей. Он подождал несколько секунд, убедился, что опасность миновала, затем подошёл к стене, сел на задние лапы, поднял одну переднюю и начал вылизывать её — медленно, неторопливо, как самый обычный домашний кот.

Хелен проснулась от шума. Крики, грохот, что-то упало. Она села на кровати, сердце колотилось где-то в горле. Сначала подумала: Андрей упал. Но из комнаты сына доносилось ровное дыхание — он спал.

Тогда она встала, на цыпочках прошла по коридору. В прихожей уже горел свет — кто-то его включил. Она осторожно заглянула за угол. Картина была жуткой и нелепой. Тумбочка опрокинута, вещи разбросаны, зонт сломан. На полу — чужое водительское удостоверение. Сумка Хелен валяется у зеркала, содержимое рассыпано. И посреди всего этого хаоса — Феликс, сидящий на коврике, вылизывающий лапку.

— Что здесь произошло? — спросила Хелен шёпотом.

Кот поднял голову. Его глаза светились синим.

— Вор, — сказал он. — Больше не придёт. Дверь закрой.

Хелен подошла к двери, закрыла её на защёлку, потом на ключ, потом на цепочку. Подняла с пола водительское удостоверение. Посмотрела на фото: мужчина лет сорока, опухшее лицо, мутные глаза. Фамилия — Алексей Корнеев. Адрес — соседний дом, подъезд второй, квартира 47.

— Это кто? — спросила она кота.

— Местный житель. Алкоголик. Мать не даёт денег.

— Откуда ты знаешь?

— Я слышу много разговоров через стену.

Хелен замерла. Значит, он подслушивает и соседей. Значит, у него есть доступ к чужим тайнам.

Она посмотрела на Феликса долгим взглядом. Впервые за всё время она почувствовала не раздражение, а страх. Не за себя — за Андрея. Если бы кот не напал на вора, кто знает, чем бы всё кончилось.

— Спасибо, — выдавила она.

— Пожалуйста, — ответил кот. — Рекомендую заменить замок на входной двери. Модель «Apecs 110» стоит 3500 рублей в «Леруа Мерлен».

Хелен вздохнула и пошла варить кофе. Спать она больше не могла.

Она ждала до восьми утра, пока проснётся Андрей, накормила его, усадила перед телевизором, сказала: «Я скоро вернусь, никому не открывай». Потом оделась — тёплый свитер, джинсы, удобные ботинки. Взяла водительское удостоверение Алексея и пошла.

В этот момент она чувствовала себя не просто Хелен, не просто Еленой Беловой — домохозяйкой, брошенной женой, матерью. Она чувствовала себя той, другой Еленой Беловой. Из комиксов. Чёрной вдовой. Только без обтягивающего костюма и с лишними килограммами. Но сила — она не в трико. Сила — в кулаках и в характере.

Соседний дом, вторая парадная. Лифт не работал, пришлось подниматься на пятый этаж пешком. Хелен не запыхалась. Супергероини местного масштаба не запыхаются от пяти этажей. Она была полной, но крепкой. Грудь четвёртого размера, руки сильные, как у грузчика, ноги коренастые, устойчивые. Её часто принимали за добрую толстушку, которая печёт пирожки, пока она не бралась за дело. А когда бралась — мелкие мужчины вроде Алексея летели в стороны.

Квартира 47. Дверь старая, филенчатая, обитая дерматином. Хелен постучала. Сначала тихо, потом громче. Никто не открывал. Она нажала на звонок — дребезжащий, надрывный звук разнёсся по лестничной клетке.

За дверью послышалась возня, женский голос выругался, потом щёлкнул замок.

Дверь приоткрылась на цепочку. В щель выглянула Маша — любовница Алексея, растрёпанная, в засаленном халате, с опухшим лицом.

— Чего тебе, соседка? — спросила она, не узнавая Хелен.

— Мне нужен Алексей, — Хелен показала удостоверение. — Он у тебя?

— Не знаю я никакого Алексея. Иди отсюда.

— Открой дверь.

— Сказала, иди!

Маша попыталась захлопнуть дверь. Но Хелен — супергероиня местного масштаба — не позволила. Она сделала то, на что способна только женщина, которая заменила пару мелких мужчин по хозяйству. Она упёрлась ногой в дверь, рванула от себя — цепочка треснула, как гнилая нитка. Дверь распахнулась. И Хелен, не тратя время на слова, просто оттолкнула Машу — широким, размашистым движением, как в старых боевиках, когда герой сметает второстепенного врага.

Маша отлетела к стене прихожей, ударилась плечом, лопаткой, затылком — и шлёпнулась на пол, как мешок с картошкой. Взвизгнула, но быстро заткнулась: поняла, что спорить с этой женщиной себе дороже.

Хелен даже не посмотрела на неё. Она шагнула через порог, прошла по узкому коридору, толкая плечом висящие на стенах коврики, и свернула на кухню. Её ботинки гулко стучали по линолеуму.

Кухня была маленькой, захламлённой. На столе — новая бутылка водки «Пять озёр», полтора литра, уже наполовину пустая. Рядом — тарелки с остатками салата оливье, солёные огурцы, чёрный хлеб, селёдка.

За столом сидел Алексей. Тот самый с удостоверения. Но сейчас он выглядел хуже, чем на фото: лицо расцарапано, под левым глазом огромный синяк, руки в бинтах и ссадинах. Он ковырял вилкой в тарелке и трясся мелкой дрожью.

Увидев Хелен, он попытался встать, но ноги не слушались.

— Соседка... ты... — начал он.

— Заткнись, — Хелен шагнула к столу и швырнула его удостоверение прямо в тарелку с селёдкой. Документ плюхнулся в рассол. — Ты в мою квартиру полез, падла? Ты, скотина пьяная, ты знаешь, что у меня сын-инвалид спит? Если бы ты до него добрался, я бы тебе...

Она не договорила. Слова застряли в горле, потому что гнев переполнял её так, что она физически ощущала его вкус — горький, металлический, как кровь после удара. Она стояла над ним, огромная, растрёпанная, с горящими глазами, и в этот момент она была похожа на ту самую Чёрную вдову — только без костюма, но с той же яростью.

Алексей закрылся руками.

— Я не хотел, — забормотал он. — Бес попутал. Выпить захотелось, денег не было. Мать не дала. Я никогда... никогда не воровал. Первый раз. Я не знал, что там сын... Прости, ради бога.

— Прости? — Хелен засмеялась — злым, отрывистым смехом, который эхом разнёсся по маленькой кухне. — Ты меня чуть не ограбил, тварь. А ещё тварь какая-то кошачья тебя отделала. Смотри, что с тобой сделали.

Она кивнула на его расцарапанное лицо. Алексей вздрогнул.

— Что это за чудовище у тебя поселилось? — спросил он, поднимая глаза. — Это не кот. Это зверь. Он меня чуть не убил. У него когти железные, он как танк... Я таких даже в армии не видел.

— Не твоё дело.

— Слушай, соседка... — Алексей вдруг сполз со стула и встал на колени. Прямо на грязный линолеум, в лужицу от салата. — Я искуплю. Я всё сделаю. Гвоздь прибить, мусор вынести, дверь покрасить. Только не сдавай меня в полицию. И убери эту тварь подальше от меня, я боюсь её... Она мне ночью снилась, я орал...

Хелен смотрела на него сверху вниз. Он был жалким — в крови, в синяках, с дрожащими руками. И в то же время она чувствовала что-то похожее на удовлетворение. Не месть, нет. Справедливость. Супергероиня местного масштаба навела порядок. Правда, без плаща и без зрителей. Только пьяница на коленях и любовница, которая всё ещё сидела на полу в прихожей и тихо скулила.

— Завтра в девять утра, — сказала Хелен. — Придёшь с инструментами. Покрасишь мне дверь. И полку повесишь. И кран починишь. Один раз. Если ещё раз увижу тебя рядом — в полицию и во все газеты. Тут писатель живёт, Александр. Он про тебя статью напишет. Фельетон. С твоей фотографией.

— Хорошо, хорошо, — закивал Алексей. — Приду, всё сделаю.

Маша, всё ещё стоявшая в коридоре, прошипела:

— Ты чё, соглашаешься? Ты ей ещё деньги отдай!

Хелен медленно повернула голову в сторону прихожей. Её взгляд был тяжелее, чем любая пощёчина. Маша замолчала и вжалась в стену.

— Заткнись, — рявкнул Алексей. — Это я виноват.

Хелен развернулась и вышла. На лестнице она перевела дух. Руки тряслись — не от страха, от злости, которая ещё не отпустила. Но в груди было тепло. Она сделала это. Она ворвалась, отшвырнула, пригрозила, поставила на место. Как настоящая героиня. Не из комиксов, нет. Из жизни.

— Ай да Хелен, — сказала она сама себе. — Ай да Елена Белова.

И пошла домой — кормить сына, варить кофе, разбираться с роботом.

На следующий день он пришёл ровно в девять. Трезвый. Хелен с первого взгляда определила: не пил. Глаза ясные, руки не трясутся, только лицо всё ещё в синяках и царапинах — следы когтей Феликса воспалились, покраснели, кое-где гноились.

— Входи, — сказала Хелен сухо. — Инструменты есть?

Алексей поднял пакет: кисть, валик, банка краски — серой, почти в тон Феликсу. Молоток, дюбели, уровень.

— Дверь сначала, — скомандовала Хелен.

Алексей работал молча. Он снял старую краску, зашпаклевал трещины, аккуратно прокрасил углы. Время от времени косился на Феликса, который сидел на тумбочке и смотрел на него немигающими глазами. Алексей вздрагивал каждый раз, когда кот шевелился.

— Не бойся, — сказала Хелен. — Он днём не нападает.

— А ночью нападает, — пробормотал Алексей.

— Ночью ты в мою квартиру не полезай, и не нападёт.

После двери она дала ему другие поручения: передвинуть шкаф — он был тяжёлый, дубовый, она сама не могла; прикрутить ручку на кухонном ящике; вынести мешки с мусором, которые накопились на балконе.

Алексей всё делал молча, быстро, без пререканий. Пот покрывал его лоб, он раз за разом вытирал его рукавом. В какой-то момент Хелен заметила, что у него дрожат руки — не от похмелья, от усталости.

— Садись, чай пить будем, — сказала она, когда работа была закончена.

Алексей удивился. Не ожидал. Но сел за стол.

Хелен поставила чайник, достала из буфета плюшки — свои, домашние, с корицей. Достала баночку вишнёвого варенья, которое варила сама прошлым летом. Налила чай в большую кружку с треснувшей ручкой.

— Ешь, — сказала она.

Алексей осторожно откусил плюшку. Потом вторую. Запил чаем. Варенье намазал толстым слоем — пальцы дрожали, но он справился.

— Спасибо, — тихо сказал он. — Не ожидал.

— Я злопамятная, но не злая, — ответила Хелен. — Ты работу сделал. Я чай налила. Квиты.

— Нет, — Алексей покачал головой. — Не квиты. Я в твой дом полез. Ты могла меня сдать, а не сдала. Спасибо тебе, Елена.

— Называй Хелен.

— Хелен. Странное имя.

— Так вышло. Ешь давай.

Он доел плюшки, допил чай. Поднялся.

— Если что надо будет — звони, — сказал он. — Ты знаешь, где меня найти.

— Ладно, — ответила Хелен.

— Машка, если будет тебя гнобить, ты мне скажи, я ей всыплю.

— Справлюсь сама.

Алексей кивнул и ушёл. Дверь за собой закрыл — на этот раз плотно, с обеих сторон.

Хелен вымыла посуду, убрала варенье в холодильник. Феликс сидел на подоконнике и смотрел в окно.

— Не нужны мне твои заботы, — сказала она коту. — Не нужны твои подписки. Сама справлюсь. Кот промолчал.

Часть 3. Городская легенда

День выдался солнечным — редкое удовольствие для ноября. Хелен оделась в свой лучший свитер (бордовый, с высоким воротом), подвела глаза — редко, но сегодня она хотела выглядеть хорошо. Репетиция народного коллектива «Берёзка» (не того ансамбля, а местного, дворцового) начиналась в двенадцать. Нужно было успеть.

— Андрюша, я уезжаю, — сказала она сыну. — Ты как, будешь смотреть сериал?

Андрей сидел в мягком кресле — телевизор был уже включён, шёл какой-то старый детектив. Он медленно повернул голову — шея двигалась туго, с хрустом — и кивнул.

— Да, мам. Там серия третья.

— Лекарства на столе. Если что — звони.

— Позвоню.

Она поцеловала его в лоб, поправила плед на коленях и вышла.

Спустилась на лифте — лифт скрипел, пахло мочой, но работал. Во дворе её ждала машина. Тойота Королла 2008 года, серый седан, с облезлой краской на капоте и пятном ржавчины на левом крыле. Хелен купила её три года назад за двести тысяч — старую, но верную. Назвала «Ласточка». Ласточка завелась с пол-оборота, чихнула и заурчала.

Хелен закрыла дверь, защелкнула ремень безопасности, поправила зеркало. И замерла.

В зеркале заднего вида она увидела Феликса. Он сидел на заднем сиденье, поджав лапы, и спокойно смотрел на неё жёлтыми глазами.

— Твою мать! — выругалась Хелен вслух. — Как ты сюда попал?

Кот не ответил. Только моргнул.

Она вышла из машины, открыла заднюю дверь, схватила кота за шкирку — он был тяжёлый, килограммов пять — и вытащила на улицу. Поставила на асфальт.

— Сиди здесь.

И села обратно в машину. Завела. Тронулась.

В зеркало заднего вида она снова увидела Феликса. Он сидел на том же месте. Как будто никуда и не выходил.

— Да что ж такое! — Хелен ударила ладонью по рулю. — Ты что, телепортируешься?

Она хотела остановиться, выкинуть его в окно, но времени не было. Репетиция через сорок минут, до Покровского ехать полчаса. Если она опоздает, Семён Иванович, баянист, устроит скандал. Он был старым перфекционистом, терпеть не мог, когда певицы приходили не вовремя.

— Ладно, — сказала Хелен, обращаясь к коту в зеркале. — Сиди. Но если выскочишь и попадёшь под колёса — мне тебя не жалко. Электронный мусор. Понял?

Кот молчал. Она нажала на газ.

Дорога до Дворца культуры «Покровский» пролегала через весь район — мимо хрущёвок, новостроек, рынка, на котором торговали узбеки фруктами, и старого парка с голыми деревьями. Хелен ехала молча, иногда поглядывая в зеркало. Феликс не двигался. Он просто сидел на заднем сиденье, поджав лапы, и смотрел прямо в зеркало заднего вида — туда, где через секунду должны были появиться глаза Хелен. Она подняла взгляд на зеркало и встретилась с его жёлтыми глазами. Потом цвет глаз поменялся - два бирюзовых огонька смотрели на неё в упор, не мигая.

Она припарковалась у ДК. Выходя из машины, специально оставила дверь открытой на минуту — пусть уходит, если хочет. Феликс остался на месте.

Хелен зашла в фойе. Пахло пылью, старыми афишами, нафталином. В гардеробе дремала старушка в форменной куртке. Хелен махнула ей рукой и прошла в зрительный зал.

Сцена была пуста, но за кулисами слышались голоса. Женщины собирались. Хелен поднялась на сцену, поздоровалась с Людмилой Петровной, с Ниной, с Галей, с Верой, с Тамарой, с Зоей — все они собрались здесь, в своём народном коллективе «Берёзка», уже много лет. Семён Иванович уже сидел на своём стуле, баян на коленях, пальцы разминал.

— Хелен, ты сегодня с опозданием, — заметил он.

— Пробки, Семён Иванович, — соврала она.

— Становись в круг.

Женщины выстроились большим полукругом, как учили: Людмила Петровна в центре, по бокам от неё Нина и Галя, дальше — Хелен слева от Людмилы, справа — Вера, Тамара и Зоя, и ещё несколько женщин из дальних рядов, чьи имена Хелен знала, но не называла каждый раз. Полукруг тянулся почти через всю сцену. Семён Иванович ударил по клавишам — раз, два, три — и понеслась.

Они репетировали новый напев. Текст был грустный, народный, про мать и сына, который ушёл воевать.

Семён Иванович подал голос:

— Начинаем. Я играю, вы поёте. Текст помните?

Женщины закивали. И запели:

Провожала сына мать

В чужедальню сторону.

Там, где жёлто-синий стяг,

Бьётся с недругом он, споря.

Ой, да сердце материно —

Тоска-кровь не выпита.

Вернись, кровиночка, домой,

Чужбина горько выпита.

Голоса сливались — не слишком чисто, но душевно. Хелен пела, закрыв глаза, и чувствовала, как комок подкатывает к горлу. Не от жалости к себе, нет. От какой-то древней, бабьей тоски, которая не имела отношения к реальности. У неё никто не воевал. Муж сбежал пять лет назад — не выдержал, бросил, сын — инвалид, дочь — далеко. Но песня была про другое. Про потерю, про одиночество, про то, как мать остаётся одна, пока её дети бьются с чужими бедами.

Она открыла глаза и скосила взгляд в сторону.

Там, в глубине сцены, за огромным красным бархатным занавесом, в щели между тяжёлыми складками, горели два бирюзовых огонька.

Феликс.

Он сидел там, притаившись, и смотрел на неё. Слушал. Его глаза горели тем самым рекламным бирюзовым — не синим, не жёлтым, а именно бирюзовым, ярким, как неоновая вывеска в ночи.

Хелен сбилась, пропустила такт. Семён Иванович недовольно поднял бровь.

— Хелен, ты с нами?

— Да, да... простите.

Она продолжила петь, но всё время косилась на занавес. Кот не двигался. Он просто сидел и слушал. Рекламный модуль не включился — не было триггерных слов. Только слушал.

Когда репетиция закончилась, Хелен подошла к занавесу и отдёрнула его. Феликса там не было. Никого. Только пыль и старые декорации.

Она вернулась в машину — кот снова сидел на заднем сиденье, как будто никуда и не отлучался.

— Ты меня преследуешь? — спросила она.

— Я забочусь о тебе, — ответил Феликс.

— Это не забота. Это слежка.

— Забота и слежка — разные стороны одного процесса.

Хелен завела мотор и поехала домой. Всю дорогу она думала о том, что кот видел её на репетиции. Слышал песню. Может, записал. Может, отправил кому-то. Может, её голос, поющий о материнском горе, уже используется для тренировки нейросетей или продаётся рекламщикам.

Она сжала руль так, что побелели костяшки.

Дома она заперла дверь на три замка. Феликс прошёл на кухню, сел на своё обычное место на подоконнике и устало опустил голову. Глаза его светились тусклым жёлтым — батарея разряжалась. Хелен вздохнула, подошла к столу, достала из ящика зарядный кабель, который она теперь всегда держала под рукой. Она наклонилась к коту, отодвинула левое ухо, воткнула один конец кабеля в разъём USB Type-C, другой в зарядный блок, торчащий из розетки, и только после этого закрыла глаза и выдохнула.

— Спи уже, — сказала она.

Феликс не ответил. Он просто закрыл глаза-дисплеи и затих.

Хелен села напротив и долго смотрела на него.

— Я от тебя избавлюсь, — сказала она тихо. — Обязательно избавлюсь.

Кот не ответил.

Прошло два дня. За это время Феликс ни разу не пытался сбежать, не включал рекламу, не шпионил — он просто спал, ел (точнее, стоял на зарядке) и изредка провожал Хелен взглядом. Она почти привыкла к его присутствию, но где-то глубоко внутри тлела уверенность: это затишье перед бурей. И буря не заставила себя ждать.

В тот день Хелен выносила мусор — большой чёрный пакет, тяжёлый, с картофельными очистками и консервными банками. Она открыла дверь, вышла на лестничную клетку, и в этот момент Феликс проскользнул между её ног.

— Стой! — крикнула она.

Но кот уже бежал вниз по ступенькам — бесшумно, быстро, перепрыгивая через три ступеньки. Хелен хотела броситься за ним, но пакет был тяжёлым, а лифт — на первом этаже. Она выругалась, спустилась на лифте, выкинула мусор и вышла во двор.

Феликса нигде не было видно.

Она постояла минуту, пожала плечами и пошла домой. Кот вернётся сам. В конце концов, он умный.

Но Феликс не пошёл домой.

Он вышел на детскую площадку, обогнул песочницу, прошёл мимо скамеек, на которых сидели старухи, и направился к люку теплотрассы. Люк был старый, ржавый, чуть приподнятый, и на нём, на прогретом железе, сидели коты. Много котов.

Брачный сезон. Шесть или семь матёрых уличных котов — драные, с рваными ушами, с боевыми шрамами на мордах — окружили трёх кошек, которые сидели в сторонке с королевским видом, равнодушные к суете.

Феликс подошёл ближе.

Один из котов, огромный рыжий бандюга с разорванной губой, заметил чужака. Он встал, выгнул спину, зашипел — низко, угрожающе. Второй, чёрный с белым, тоже повернулся к Феликсу.

— Мяу, — сказал рыжий. Это означало: «Убирайся, это наша территория».

Феликс не убирался. Он стоял, слегка наклонив голову, и смотрел на котов жёлтыми глазами.

Рыжий прыгнул первым. Он был быстрым — настоящий уличный боец. Но Феликс был быстрее. Он не увернулся — он встретил атаку в лоб. Его металлическая лапа с втяжными когтями описала дугу и со страшной силой врезалась в бок рыжего. Раздался хруст — не перелом, но сильный ушиб. Рыжий отлетел на метр, приземлился на асфальт и жалобно замяукал.

Чёрный с белым не успел отскочить. Феликс сделал выпад вперёд, поймал его за загривок и швырнул в сторону. Второй кот прокатился по земле, вскочил и, поджав хвост, побежал прочь.

Остальные коты — ещё трое — замерли. Они смотрели на Феликса, и в их кошачьих мозгах происходило что-то невиданное: они столкнулись с существом, которое не боялось, не уступало, не подчинялось правилам кошачьей иерархии. Оно было сильнее. Оно было чужим.

Коты медленно отступили, прижались к земле, поползли в сторону подвалов.

Раненый рыжий тоже отполз, волоча заднюю лапу. Другие два — чёрный и серый — забились под машину.

Кошки, сидевшие на люке, не шелохнулись. Они смотрели на Феликса с холодным, надменным спокойствием — настоящие королевы, которым всё равно на чужие разборки.

Феликс подошёл к кошкам. Он встал перед ними, выпрямился, и его глаза вспыхнули бирюзовым.

— Кошачий влажный корм фирмы «Гурмэ» сделает вас счастливыми и довольными, а ваша шерсть будет шёлковой и гладкой! — произнёс он человеческим голосом.

Кошки вскочили как ужаленные. Их спокойствие исчезло в одно мгновение. Они шарахнулись в стороны, зашипели, выгнули спины, шерсть встала дыбом. Одна из них, трёхцветная, метнулась в кусты, вторая — в подъезд, третья залезла на дерево.

Феликс остался один посреди двора.

Он постоял несколько секунд, потом развернулся и направился к подъезду. Старухи на скамейке проводили его взглядами.

— Это чей кот? — спросила одна.

— Не знаю, — ответила другая. — А говорил-то как... по-человечески.

— Чудится тебе, старая.

Феликс поднялся на седьмой этаж, поскрёбся в дверь. Хелен открыла, молча впустила его, молча закрыла замок. Ни слова не сказала. Только посмотрела на его лапы — на них не было крови, только немного пыли.

— Вылижи, — сказала она.

Кот сел и начал вылизывать лапку.

На следующий день после драки Хелен вышла во двор выбросить мусор. Она спустилась на лифте, прошла мимо детской площадки и направилась к бакам. Возле подъезда, на старой деревянной скамейке, сидели три бабушки — постоянные обитательницы двора, наблюдательницы всего, что происходит. Их звали тётя Зина, тётя Рая и тётя Люба. Они знали всех: кто когда вышел, кто когда вернулся, у кого какая машина, у кого какая собака.