Наши сердца

Имани слушала его молча. Она уже отказалась от минералки и пила обжигающую текилу наравне с ними. Её молчание было плотным, осязаемым, как пауза в оркестровой партитуре, как полное отсутствие звука, как пространство, в котором этот звук созревает перед ударом.

– А вы, Имани? – Реми наклонился к ней почти вплотную, позволяя себе ту наглую близость, которую демонстрируют пьяные мужчины. – Чем вы зарабатываете на жизнь?

– Я учительница, – спокойно ответила она. – При католическом приходе в небольшом провинциальном городке. Учу маленьких детей читать, писать и считать.

– Католический приход? – француз цинично усмехнулся. – И вы верите во всю эту чушь с распятием?

– Я верю, – её глаза блеснули в темноте. – А вы, доктор?

– Я француз, – гордо заявил Реми, и это прозвучало одновременно как диагноз, как приговор и как нелепое извинение перед вселенной.

Имани улыбнулась своей ровной, водной улыбкой, и в этой улыбке Лео преломлённым текилой зрением увидел глубокое, почти материнское сострадание. Так смотрят на смертельно раненого солдата, который ещё не понял, что его внутренности вывалились на траву.

– Лео, а вы? – она впервые обратилась к нему по имени, и его имя в её устах обрело совершенно иное звучание – не короткое «Лео», к какому он привык в Бостоне, а протяжное, с густым ударением на втором слоге, превращая имя в античное описание хищника: лев. – Зачем вы приехали сюда?

– Официальная миссия ВОЗ, – с трудом выговорил он, стараясь, чтобы язык не заплетался. – Мобильная клиника, лагеря беженцев в Верхней Катанге.

– Верхняя Катанга… – повторила она, и в её голосе прорезался холод. – Что ж. Может быть, мы увидимся там, за холмами.

– Вы едете туда?

– Я иногда там бываю, – тихо произнесла Имани. – Знаете, Лео, Катанга – это такое место, из которого невозможно уехать навсегда. Земля, которая никогда и никого не отпускает живым.

Она сказала это обыденно, но сквозь хмель он уловил в её интонации нечто свинцовое, первобытное. На мгновение ему стало по-настоящему страшно, но это был страшный восторг самоубийцы, который уже стоит на парапете и знает, что шагнёт вниз – нет, не из-за того так хочет умереть – просто гравитация бездны сильнее его воли.

…Won't you wrap the night around me…

Музыка продолжала душить бар. Текила в бутылке иссякла. Реми что-то яростно доказывал бармену: поминал короля Леопольда, резиновые плантации, отрубленные руки конголезцев, бельгийский колониальный позор. Французы всегда начинают без умолку говорить, когда алкоголь обнажает их внутреннее одиночество. Но Лео уже не слышал Реми. Он слушал только её: не слова – плотное молчание между ними, ритм её глубокого дыхания, шелковистое шуршание ткани платья о её гладкую кожу, едва слышный скрип высокого стула, когда она слегка поворачивала торс.

– Так откуда вы, Имани? – наконец-то спросил он.

– Потанцуйте со мной, – вместо ответа произнесла она.

Не «давайте потанцуем», не «вы не хотите потанцевать?». Это было как повелительное наклонение. Как древнее заклинание. И Лео поднялся со стула послушным манекеном, подчиняясь импульсу: его мышцы сработали раньше, чем разум успел выставить логические барьеры.

Он плохо помнил сам танец. Точнее, память сохранила лишь ослепительные, пересвеченные алкоголем осколки той ночи, никак не связанные между собой законами рацио.

Один из этих осколков, обжигающий пальцы: её рука на его плече. Её пальцы – длинные, сильные, с коротко обстриженными ногтями – лежали на грубой ткани его рубашки, и от этого простого прикосновения ткань мгновенно растворилась, исчезла, и её ладонь неспешно легла на его голые ключицы, и кожа под её пальцами вспыхнула чистым термическим огнём.

Другой осколок ночи, пахнущий тёмно-красными листьями и надвигающейся грозой: её лицо в нескольких сантиметрах от его лица. Теперь он точно знал, откуда исходил этот одурманивающий цветочный аромат – он шёл от её кожи, от её дыхания, от её открытого затылка. Это не был парфюм, купленный в магазине, это был её собственный запах, встроенный в тело, неотделимый от плоти, как пахнет дикое растение после полуденного ливня.

Ещё одна вспышка памяти: её приглушённый голос, шепчущий слова на непонятном языке, который не был похож ни на французский, ни на лингала, ни на суахили. Язык был гортанным, утробным, и эти чужие слова складывались в странную песню. В этой песне не было привычной мелодии – лишь дикий, необузданный ритм, который с пугающей точностью совпадал со стуком его собственного сердца, ускоряя его вопреки законам медицины.

А затем – она смеялась. Тихо, с хрипотцой, обнажая ровные белые зубы. И этот смех был странным – скорее освобождённым, чем весёлым – как смеётся узник, с которого после долгих лет заточения в кромешной тьме наконец-то сбросили железные оковы.

И снова текила. Прозрачная жидкость, льющаяся в стаканы, тёплое пиво, которое они пили прямо из горлышка. Имани запрокидывала голову, и Лео заворожённо смотрел на безупречную линию её шеи – длинную, беззащитную, с глубокой пульсирующей ямкой между ключицами. Он отчётливо видел, как под её тонкой кожей бьётся живая, горячая тёмная кровь.

Короткий отблеск уличных фар: Реми. Француз остался сидеть у барной стойки в полном одиночестве, глядя на них сквозь стекло своей пустой рюмки. На какую-то долю секунды его лицо показалось Лео настолько покинутым и старым, что у него болезненно сжалось сердце. Но Имани сделала резкое движение, развернулась, прижалась к нему всем телом, и весь мир снова сузился до размеров её зрачков.

А потом – такси. Жёлтый, разваливающийся на куски дребезжащий «Мерседес» с молчаливым водителем, который даже не оборачивался назад. За мутным окном проносился ночной город: ядовитые неоновые вывески, длинные уродливые тени на бетонных стенах, уличные торговцы алкоголем и дурью, треск мотоциклов, костры, горящие на грязных обочинах, удушливый запах гниющего мусора и жареных бананов. Всё это мелькало перед глазами, как рваные кадры в испорченном кинопроекторе, когда плёнка начинает плавиться от тепла лампы.

Она сидела на заднем сиденье рядом с ним. Её ладонь лежала на его колене. Пальцы – сильные, тёплые – сжимали его сустав с той безжалостной точностью, которая говорила: я знаю, где ты сейчас находишься, я знаю, кто ты такой на самом деле, я знаю каждую твою тайную мысль, и тебе не нужно ничего мне объяснять.

– Ты насквозь пахнешь страхом, белый доктор, – произнесла она тихо, шепча ему в губы. Её дыхание обжигало.

– Я не боюсь, – соврал он, чувствуя, как пересыхает во рту.

– Это не обвинение, Лео. Страх – это единственная честная правда человеческого тела. Тело всегда гораздо честнее твоего гордого разума.

Он хотел возразить, хотел сказать, что он окончил Гарвард, что он полевой медик, что он видел смерть десятки раз и умеет держать себя в руках, но слова намертво застряли в горле. Вместо ответа он наклонился и поцеловал её. Её губы были горячими, влажными, с горьким привкусом кукурузной водки, соли и чего-то исконного, земляного. От этого поцелуя у Лео закружилась голова – физически, по-настоящему, как кружится голова у человека, летящего с крыши небоскрёба без парашюта.

Последний проявленный осколок ночи: тёмный коридор гостиницы. Крутая винтовая лестница. Номер – его собственный или чужой, он уже не соображал. Скрежет ключа в ржавом замке. Склизкая тьма внутри комнаты, и лишь узкая полоса жёлтого света от уличного фонаря, пробившаяся сквозь щель в ставнях, упала на серую стену. На этой стене они увидели свою тень – одну-единственную, слитную, огромную, неразделимую тень монстра, у которого было два сердца.

Кровать. Жёсткие простыни. Их общий запах, заполнивший комнату, как удушливый газ. Этот запах очертил новую территорию, невидимую границу, пересечение которой для Лео было абсолютно необратимым.

И её шёпот. Чужие, вибрирующие слова проникали в его ушную раковину. От этой вибрации колебалась его барабанная перепонка, передавая дрожь дальше, в позвоночник, в кости, в кровь. А потом наступила тишина. Глубокая, звенящая, как тишина на поле боя после взрыва крупнокалиберного снаряда, в которой переплелись два рваных дыхания.

Провал. Абсолютная темнота.

…Oh my heart…

Громкий, настойчивый стук в дверь разорвал пелену забвения.

Лео резко открыл глаза. Вентилятор над головой продолжал крутиться с прежней монотонностью. Белые лопасти отсчитывали секунды его новой, разбитой реальности. Он лежал на простынях совершенно один. Вся кожа была липкой, покрытой подсохшим слоем чужого и своего пота. Бутылка из-под Lotoko валялась на полу, а сквозь щели деревянных ставней пробивался ядовитый, пыльный утренний свет Киншасы.

Стук повторился, на этот раз громче.

– Мистер Гонзалес?

Голос за дверью был женским, низким и вежливым – профессиональный голос гостиничной горничной, привыкшей будить постояльцев после бурных ночей. В этом голосе не было ничего личного, никакой тайны – чистая функция.

– Мистер Гонзалес, я принесла ваш утренний кофе и грейпфрутовый сок.

Лео рывком сел на кровати. Деревянный каркас протестующе скрипнул. Голова была неподъёмной, свинцовой, как после плохого наркоза. Каждое движение отзывалось тупой болью в затылке, виски бешено пульсировали.

– Поставьте поднос у двери, – крикнул он, и его собственный голос показался ему хриплым, надсаженным, чужим. – Я сейчас встану.

За дверью послышались лёгкие, быстрые шаги горничной, удаляющейся по длинному коридору.

– Я разве это заказывал? – крикнул он ей вдогонку, но ответом ему была лишь глухая тишина гостиницы.

Лео несколько минут сидел на краю матраса, опустив голову на ладони и пытаясь удержать ускользающие обрывки ночных видений. Потом он встал – резко, сжав зубы. Профессиональные рефлексы и холодный аналитический ум, вбитые годами тренировок, моментально включились, заглушая похмельный бред. Классический сценарий для белого дурака-туриста: красивая местная девушка в портовом кабаке, текила, провал в памяти, скополамин в стакане, пустые карманы. Каким же кретином нужно быть, чтобы подставиться в первую же ночь в Африке!

Он бросился к стулу, где бесформенной кучей валялась его одежда. Джинсы. Рубашка. Он лихорадочно выхватил кожаный бумажник и раскрыл его. Пачка наличных долларов – на месте, до последней купюры. Корпоративная кредитная карта Visa – на месте. Удостоверение сотрудника ВОЗ, международное водительское разрешение – всё лежало в строго определённых кармашках, нетронутое, неподвижное.

Он перевёл взгляд на рюкзак, стоявший у стены. Молния главного отделения застёгнута, пломба-индикатор на замке цела. Он сорвал её, открыл рюкзак: рабочий ноутбук со сложным двойным шифрованием лежал на своём месте. Паспорт, командировочные документы миссии в запечатанном конверте – всё было в идеальном порядке. Медицинский кейс с ампулами заперт на кодовый замок. Ни одна вещь в комнате не сдвинулась ни на миллиметр.

Всё было на месте.

Она ничего не взяла.

Эта мысль ударила его первой, как автоматический удар под дых. За ней следом пришла вторая, такая же липкая, как его пот, и стыдная: почему он вообще проверял? Он проверял, потому что так предписывали инструкции, потому что во всех этих прифронтовых и неблагополучных городах, где ему уже пришлось побывать по долгу службы – Найроби, Амман, Дакка, – всегда ходили одинаковые жуткие истории об экспатах, проснувшихся в дешёвых номерах без денег, документов или с грубым швом на боку вместо почки. Лео проверял вещи не оттого, что не доверял Имани – он не знал её – просто потому, что он уже перестал доверять этому миру.

Или всё-таки доверял ей?

Он взял со стола телефон, разблокировал экран и зашёл в список контактов. Прокрутил пальцем историю за вчерашний день. Бар. Такси. Гостиничный коридор. Он отчётливо, до боли в суставах помнил, как уже здесь, в номере, удерживая её за тонкую талию, открыл телефон, и она продиктовала ему свой номер, а он нажимал пальцами на цифры. Она ещё улыбнулась тогда своей странной улыбкой и шепнула: «Смотри не потеряй, белый доктор».

В телефоне не было ничего. Ни одной новой записи. Никакого имени на букву «I». Никакого пропущенного или набранного номера. Список вызовов был девственно чист, как будто вчерашний вечер, бар «Ле Копакабана», текила и сама Имани Нгой были лишь плодом его воспалённого похмельного воображения.

Лео медленно положил телефон обратно на тумбочку. Постоял секунду, слушая мерзкий скрежет потолочного вентилятора, затем накинул халат, приоткрыл дверь номера и забрал с пола поднос. На нём стояла белая керамическая чашка с дымящимся чёрным кофе, высокий стакан с мутной розоватой жидкостью грейпфрутового сока и два кубика сахара в бумажной обёртке. Горечь к горечи. Стандартный завтрак для стандартного постояльца.

Он перенёс поднос на стол и направился в ванную комнату, чтобы принять ледяной душ и смыть с себя этот навязчивый, сводящий с ума налёт прошедшей ночи. Включил свет. Архаичная люминесцентная лампа под потолком натужно зажужжала, моргнула несколько раз и наконец залила мертвенно-белым светом пожелтевший кафель стены.

Лео подошёл к раковине и поднял глаза на зеркало.

На большом, слегка запотевшем от утренней сырости стекле горела размашистая надпись. Буквы были выведены крупно, с яростным, уверенным нажимом. Жирная, ярко-бордовая губная помада. Рука, писавшая это в полутьме, явно не дрожала от страха и точно знала, что эти слова прочтут.

Я найду тебя.

Глава вторая. Витражи

Её укрытие пахло перегретым пальмовым маслом, жжёным луком и сладковатым дымом древесного угля. За рваным брезентовым навесом уличной жаровни, где грузная женщина переворачивала в кипящем фритюре золотистые шарики аккра, Имани была полностью скрыта от чужих глаз. Плотная завеса чада и пара надёжно отделяла её от шумной улицы.

Она стояла абсолютно неподвижно. На ней было длинное, строгое белое платье из плотного хлопка с высоким закрытым воротом. Голову покрывал белый платок, повязанный по традиции католических приходов Верхней Катанги – туго, полностью скрывая волосы и шею. В этом облачении её тонкий силуэт казался выточенным из слоновой кости, а лицо на контрасте с белоснежной тканью выглядело ещё темнее, глубже и выразительнее, подобно тёмной воде лесного озера перед грозой.

Она ждала его.

Это ожидание существовало вне логики и решений. Оно жило в самом её дыхании, в биении пульса на запястьях, в том непостижимом чувстве, которое пригнало её сюда ранним утром через мокрый, лениво просыпающийся город. И это ожидание было телесным: как не может не дышать лёгкое, как не может не биться сердце.

Она стояла на углу авеню Каса-Вубу, наблюдая за фасадом костёла Святого Петра, и смотрела, как жаркое солнце неторопливо зажигает его неоготические башни. Сначала оранжевый отблеск коснулся верхних карнизов, затем золотая волна спустилась к подножию ступеней, и, наконец, витражная розетка над входом вспыхнула изнутри густым, ослепительным светом.

В восемь пятнадцать появился Гонзалес. Лео.

Имани узнала его шаг ещё до того, как разглядела лицо. Быстрый, собранный, чеканный шаг человека, привыкшего переступать пороги больничных палат. Он шёл в светлой рубашке, с рюкзаком через плечо. Из-за брезентового навеса Имани вглядывалась в его черты и поражалась увиденному: в его облике не осталось и следа от безумной, бессонной ночи и выпитого алкоголя. Он выглядел абсолютно свежим, собранным, умытым, с ещё сырыми после душа тёмными волосами. Это безупречное бесстрашие его тела, способность выглядеть чистым посреди тропического хаоса заставили её сердце сжаться.

Когда Лео остановился у подножия лестницы и поднял голову к розетке, утреннее солнце ударило ему прямо в лицо. Кожа его сразу вспыхнула неправдоподобной бронзой и золотом, как на древней фреске.

В груди Имани оборвалась тонкая, натянутая нить. На её место пришла волна невиданной прежде нежности – глубокой, оглушающей, почти святотатственной. Это было совершенно новое чувство, непохожее ни на что из того, что она знала раньше. К собственному мужу она никогда не испытывала ничего подобного: там всё строилось на долге, тени и замалчиваемой боли. А здесь, перед лицом этого незнакомого белого врача, в ней проснулся дикий, отчаянный порыв. Ей нестерпимо захотелось выбежать из тёмного укрытия, пересечь улицу, обнять его изо всех сил, прижать его голову к своей груди и держать так, не отпуская ни на сантиметр.

Это было то самое объятие, каким её саму когда-то обнимал дедушка. В те далёкие, страшные дни, когда бабушка молча собирала свои, только ей одной принадлежавшие вещи и уходила из дома в глухую темноту, в сторону джунглей, оставляя после себя лишь запах разрытой земли и засушенных трав. В такие дни дед садился на деревянный порог, усаживал маленькую Имани на колени и прижимал к себе с такой силой, словно пытался заслонить своим телом от всего мира. В том старом дедовском тепле не было слов или обещаний – одна лишь глухая, спасительная защита.

Сейчас Имани хотела стать такой же защитой для Лео. Она ощущала, как вокруг него смыкается невидимое кольцо опасности, центром которого была она. И эта отчаянная жажда уберечь его жгла её изнутри.

Она дождалась, пока громоздкая дубовая дверь костёла поглотит фигуру американца. Выждав три минуты, Имани вышла из-за брезента и бесшумно направилась к храму.

Внутри царила благословенная, гулкая прохлада. Толстые каменные стены удерживали ночную свежесть, защищая пространство от подступающего полуденного зноя. Но главным в костёле был свет. Утреннее солнце уже поднялось достаточно высоко, и узкие стрельчатые витражи зажглись в полную силу. Высокие цветные столбы – сапфирово-синий, насыщенный рубиново-красный, янтарно-золотой – пронзали полумрак насквозь, разрезая воздух острыми, пульсирующими лезвиями. Пылинки танцевали в этих лучах, превращая внутреннее пространство в сияющий, молитвенный колодец.

Лео сидел во втором ряду от алтаря. Его голова была опущена, пальцы сцеплены в тугой замок. Он молился, погружённый в знакомый с детства католический канон, находя в нём единственную опору посреди этого странного, конголезского мира. Рядом с ним на полированной скамье лежал потёртый чёрный рюкзак с пришитой вручную, слегка кривоватой эмблемой ВОЗ – в этой неровной строчке проглядывала трогательная человеческая усталость.

Имани подошла, не издав ни звука, и тихо опустилась на скамью рядом с ним.

Лео вздрогнул. Его молитва оборвалась. Он повернул голову, и в его карих глазах, подсвеченных снизу цветным отблеском витражей, вспыхнуло чистое, ошеломлённое изумление.

– Имани?.. – прошептал он.

– Тише, – едва слышно шепнула она, указывая взглядом на алтарь. – Мы в доме Божьем.

– Как ты... откуда?

– Ты сам спросил меня прошлой ночью, – её голос звучал тихо, но заполнял всё пространство между ними, подобно воде, наливаемой в хрустальный сосуд. – Ты спросил, где здесь можно помолиться на рассвете. Я ответила: костёл Святого Петра, в восемь утра.

Лео нахмурился, тщетно пытаясь выудить это воспоминание из мутных провалов памяти:

– Спросил? Когда? Я не помню этого...

– Я знаю.

Витражи продолжали лить свой пронзительный свет. Синий и красный лучи скрещивались прямо на её белом платье, окрашивая ткань в пурпур. Взгляд Лео скользнул к её шее. Там, поверх строгого ворота, в том месте, где ключицы сходятся в V, где кожа тонкая и под ней видна пульсация, на тёмном шнурке висел амулет, которого не было накануне вечером.

Он не был похож на крест. Он не был похож на икону. Он был другим, древним, чужим, – и в то же время Имани носила его поверх белого платья, поверх белого платка, – и это поверх было не вызовом, не противоречием, а естественным сосуществованием: два мира, два взгляда, два понимания, живущие в одном теле, на одной шее, рядом, вместе, не мешая друг другу. Это был небольшой, отполированный от времени деревянный цилиндр, обмотанный сухими жилами и исписанный тонкой резьбой, узором – круг, внутри которого точка, а вокруг точки – спираль.

Лео вгляделся в узор, и его голос понизился до профессионального шёпота:

– Это Нкиси?

В глазах Имани блеснул живой, изумлённый огонёк:

– Ты знаешь это слово?

– Я читал о Конго перед поездкой, – ответил Лео, сохраняя дистанцию. – Нкиси это... Дух? Предмет силы? Хранитель?.. Я читал разные интерпретации.

– Хранитель, – мягко повторила она, и в её интонации прозвучала глубокая, древняя уважительность к человеку, который попытался понять её мир. – Да. Можно назвать это так.

– Хранитель, – повторил Лео. Посмотрел на амулет. Потом снова на неё. В глаза. – А что он хранит?

Имани не ответила. Она полезла в свою небольшую сумочку из пальмового волокна и извлекла оттуда массивный предмет. Это был толстый медный браслет, покрытый потемневшей от времени гравировкой – те же спирали и точки, что и на деревянном амулете. Металл казался удивительно тёплым, как будто бы он хранил в себе живое человеческое дыхание.

Имани взяла Лео за правую руку – на левой у него тускло поблёскивал стальной корпус часов. Её движения были плавными, но абсолютно непреклонными. Кожа была слегка покрасневшей от утреннего солнца, сухой, с тонкими тёмными волосками на руках, с видимой голубой веной, пульсирующей ровно, спокойно, и Имани подумала (не головой, пальцами, кончиками пальцев, подушечками, – пальцы её думали сами по себе, как думают отдельные существа), что пульс этот бьётся в ритме, знакомом только ей ритме, который она слышала раньше, с самого детства, там – дома… И надавив пальцами на его запястье, она соскользнула медным кольцом на его кожу.

Металл плотно облёк сустав. Лео почувствовал странный, глубокий импульс, прошедший сначала от запястья к плечу, а затем дальше – вниз по спине.

– Там, куда вы едете, может быть опасно, – сказала Имани, удерживая его руку в своих ладонях. – Там может быть опасно по-настоящему.

– Я знаю, – ответил Лео, не сводя глаз с её лица, рассечённого фиолетовым лучом витража.

– Ты не знаешь, – она чуть наклонила голову, и этот жест, тот самый, тот, из бара, – заставил Лео замолчать. – Ты думаешь, что знаешь. Ты читал свои бумаги, смотрел карты, изучал протоколы. Но бумага не пахнет. Карты не дышат. Протоколы не плачут по ночам.

Она замолчала, глядя куда-то вперёд, за алтарь.

– В Катанге Эбола? – посмотрев на него, спросила она.

– Мы не знаем. Пока нет точных данных. Поэтому мы с Гайяром и отправляемся туда.

Лео сделал паузу, всматриваясь в её тёмные зрачки, вокруг которых в свете солнца проступали янтарные ободки:

– Почему ты удалила свой номер из моего телефона?

– Я не удаляла.

– В моём телефоне нет...

– Ладно, Лео, – она прервала его, и на её губах появилась печальная, мудрая улыбка. – Там, куда вы едете, мобильная связь не работает. Нет вышек. Нет спутников. Нет ничего. Телефон – это вещь. А вещи, – она помолчала, – вещи теряют смысл, когда выходят за пределы того, для чего они были сделаны. Телефон сделан для связи. А там связь устанавливается иначе.

Она медленно поднялась со скамьи. Белая хлопковая ткань проскользнула по полированному дереву.

– Я приеду туда, – произнесла она тихо, глядя в сторону светящегося распятия. – Я родом из Верхней Катанги. Прости, что не рассказала сразу… Это моя земля, Лео. Иногда нужно возвращаться домой.

Прежде чем он успел ответить, Имани наклонилась, обхватила его правую руку – ту, на которой сияла тёмная медь, – и сжала её с такой страстной, отчаянной силой, что у Лео перехватило дыхание. В этом её пожатии была вся нерастраченная нежность, вся тревога и вся дикая, необъяснимая связь, возникшая между ними. И от этого сжатия он почувствовал, как кровь в его запястье замедлилась, как пульс успокоился, как тело расслабилось, – и физическими, химическими, медицинскими терминами это было не объяснить.

– Береги себя, белый доктор, – шепнула она.

Развернулась и пошла к выходу. Её светлое платье двигалось сквозь цветные столбы витражного света, растворяясь в золотой пыли, пока дубовая дверь не закрылась за ней без единого звука. В воздухе остался лишь её запах – тёмный, ночной, пахнущий ночными цветами и сырой землёй.

Лео продел руки в лямки рюкзака, перекрестился и вышел на улицу.

Утренний зной Киншасы ударил в лицо плотной, влажной волной. У подножия ступеней, прислонившись к обшарпанному жёлтому такси, стоял Реми Гайяр.

Француз с аппетитом уплетал местную шаурму – ту самую, киншасскую, завёрнутую в промасленную газету, с рубленым мясом, жареным луком, зелёным перцем и жёлтым, острым соусом, который тёк по пальцам и капал на брюки, и Реми не обращал на это ни малейшего внимания, потому что есть для него было процессом самоутверждения в мире, своего рода действием, формой присутствия, – есть – значит быть здесь и сейчас.

Рядом с ним на капоте лежала вторая шаурма, завёрнутая в такую же газету.