Монморанте

Флавио прочистил горло, но это не помогло – голос его всё равно сделался хриплым. Говорить о семье ему, очевидно, было непросто. И тем не менее, он ответил:

— Нет у меня семьи. Был отец, но совсем недавно он почил навечно. Влажность Венеции не пощадила его лёгкие. Он долго мучался от болезни и скончался. Эта квартира, кстати, принадлежала ему.

Слуга окинул взглядом комнату:

— Богатая, да. Вы, верно, считаете, что у простого слуги такого имущества быть не может. Это правда. Квартиры этой у меня не было бы, будь отец всё ещё жив. Но теперь она перешла мне в наследство.

— Кем же был твой отец? Не сомневаюсь, успешным человеком. И почему тогда ты стал всего лишь слугой?

Флавио встал и принялся нервно расхаживать вокруг. На лице его заиграли желваки. Воспоминания о родителе его явно злили.

— Отец был успешным врачом. Иронично! Ведь это не спасло его от преждевременной смерти. А ещё он являлся самым настоящим тираном. Жестоким, мерзким человеком, - Флавио скривился и выплюнул последние слова с презрением. – Иногда мне казалось, что он безумен. А ещё я верил, что врачом он стал лишь потому, что в какой-то степени любил наблюдать за людскими страданиями. Причинять боль. Так или иначе, нрав его был необузданным. Именно поэтому у нас не сложились отношения. Воспитывал он меня жестоко. Бил, наказывал так, как не наказывают, вероятно, даже заядлых преступников! И тем не менее, образование дать он мне хотел. Наверное, лишь для того, чтобы я не позорил его.

Флавио смолк ненадолго. Глаза его метались, словно перед собой он видел картинки, показывающие болезненное прошлое. И даже щёки у него раскраснелись.

Леон хотел было выказать непрошенную поддержку, но вдруг Флавио неприятно улыбнулся, взглянув на синьора:

— Он даже готов был раскошелиться для этого. Потратить кровно заработанные не для меня, а ради себя. И хотел отец, чтобы я пошёл по его стопам. Но, к сожалению, его планы с моими расходились. Я не желал быть врачом. Тогда отец впал в ярость и сказал, что иного будущего у меня не будет. Он грозился лишить меня всего: наследства, связей и выбора. Собственно, ему это удалось. И я решился на отчаянный шаг – опозорить его так, как он больше всего и боялся. Я не побрезговал стать слугой. Из дома меня выгнали. Я снимал жалкую комнатушку на пару с другим, подобным мне работягой. Но вот недавно получил известие о том, что отца больше нет. И очень удивился тому, что мне всё-таки оставили наследство.

Флавио спрятал руки в карманы штанов и пожал плечами:

— Не знаю, почему. Быть может, на смертном одре ему было настолько одиноко, что он думал обо мне. Решил, что его собственность пропадёт даром, не оставь он её родному сыну. В любом случае, теперь это для меня неважно.

— А кем же ты хотел стать, Флавио? – с живым интересом спросил Леон.

— Музыкантом. Отец был чёрствым и, вероятно, даже бесчувственным, потому что считал людей этой профессии отребьем. Мол, только тяжким и честным трудом можно заработать правильные деньги. А музыка – ерунда. Ребячество.

Леон не собирался судить уже мёртвого отца Флавио. Он вообще посчитал, что не имеет на это никакого права. Поэтому решил подбодрить слугу иначе:

— Зато теперь у тебя есть возможности следовать зову своего сердца. Купишь себе скрипку или ещё какой инструмент. И, быть может, через пару лет твоё имя будет сиять на объявлениях театров. Или устроим частное представление в моём палаццо. Я был бы рад.

Флавио обаятельно улыбнулся и, кажется, даже смутился – он снова поправил волосы, хотя в этом и не было необходимости.

— Благодарю за тёплые слова, мой синьор, - ответил слуга. – Надеюсь, будущее наше окажется светлым, и мы во всём разберёмся. А пока что – пока руки мои не добрались до инструментов – я побуду вашим слугой. В этой роли привычнее. Я очень уважал ваших родителей. И уважаю вас.

При упоминании родителей Леон снова ощутил прилив жара, но поспешил скрыть истинные эмоции. Дон стянул вдруг с шеи злосчастное жабо и спросил, не может ли Флавио одолжить ему какой-нибудь плащ, чтобы в дальнейшем не замёрзнуть на улице.

— Плащ я, конечно, найду. Но что касается костюмов… Думаю, нам придётся ходить в них. Придётся поддерживать карнавал. И сохранять маскарад. Поэтому, синьор, позвольте почистить ваш воротник? Будет лучше, если вы снова его наденете.

И Леон согласился. А когда Флавио удалился в соседнюю комнату, смог даже поразмышлять наедине с собой. Уставившись на пламя, приплясывающее в камине, Монморанте мысленно вычеркнул один пункт из списка переживаний: Флавио не преступник, и рассказ его звучал вполне убедительно. Ему можно доверять. Это хорошо. Он, к тому же, кажется очень преданным человеком. Но это уже покажет время.

Осталось только решить, как поступить дальше. Куда идти? Кого звать на помощь? Возможно, имело смысл добраться до церкви и там, упав на колени, молиться Господу о прощении? За всех венецианцев, за их грехи и лицемерие.

Леон самонадеянно предположил, что его всеобщий кошмар не затронул как раз потому, что он много молился. О душах родных своих умерших. А ещё о своей душе, нуждающейся более всего в покое и только в нём. В сокровенных беседах с Богом юный сирота искал утешение, потому являлся частым гостем церкви. Его и сейчас тянуло туда. Исповедаться в пьянстве.

Кстати об этом. Глаза Леона нещадно слипались. Сидя здесь, в уютном кресле, сильнее всего хотелось забыться. Сколько он уже не спал? Точно меньше, чем положено. Потому сопротивляться бессилию уже не смог и, опустив-таки веки, задремал.

Глава 3

— Так могу я иметь наглость вас спросить, синьор?

Леон вздрогнул. Голос Флавио прогнал дрёму.

Слуга вернулся в комнату и с собой принёс чистый, насколько это возможно, воротник.

— Спрашивай, - кивнул Леон, потерев сонные глаза.

Флавио опустил ему на колени жабо и сказал:

— Мой синьор, от воротника пахло дурно – сыростью и затхлостью, что присуща, так сказать, нашей местной грязи. Я взял на себя смелость надушить его своим парфюмом.

Леон никакой вони от воротника не ощущал, но не был против парфюма. Поэтому по обыкновению своему просто молча кивнул.

А Флавио спросил-таки то, что его так интересовало:

— Дон Леон, ответьте, почему же всё-таки вы плакали? Но я вовсе не настаиваю! Могу ли? Это просто любопытство, не более. Как вы и сказали, чужие слёзы до омерзения привлекательны.

Конечно, вот так просто душу не вывернешь. Не потому, что Флавио этого не заслуживал. А потому, что было больно. До одури, невыносимо больно. Пора бы уже отпустить и смириться, ведь целый год прошёл. Но этот карнавал Леон праздновал впервые без… без семьи. В одиночестве. Ещё и это гнетущее чувство вины, хоть в петлю лезь. Но умирать рано! Все ему так говорят.

— А ты не догадываешься, Флавио? – глухо поинтересовался дон. – Я думаю, догадываешься.

— Вы родных потеряли.

Он не спрашивал теперь, а утверждал. Леон кивнул.

— Об этом вся Венеция болтала. Чёрная оспа 1[9]проклятая унесла жизни ваших отца, матери, брата и сестры. А вы выжили.

Леон ощутил, как пересохло в горле. Он слабо произнёс:

— Видишь, ты и сам обо всём знаешь. Я сирота в свои двадцать лет. Меня не было здесь тогда. Я пребывал в университете, в Падуе2[10]. Туда мне и пришло тревожное письмо от матери о том, что отцу нездоровится. Она заверила меня не приезжать. И она многое недоговаривала. Скрыла истину.

Флавио внимательно слушал. И в этот момент Леону показалось его лицо слишком уж неподвижным и каким-то неестественно холодным. Те самые зелёные, живые глаза застыли и ничего не выражали. Но, несмотря на перемены в слуге, дон продолжил:

— На самом деле на тот момент отец был уже при смерти. И симптомы той же хвори обнаружились и у моей дорогой матери, и у совсем юных брата и сестры. Насколько я знаю, мою семью заперли в нашем палаццо. То было распоряжение врачей. Для того, чтобы болезнь одной семьи не переросла в эпидемию. Там все мои родные и умерли. Один за другим. В каждой комнате – по мертвецу. И узнал я об этом в следующем письме. Но даже вернуться сразу не мог: мне велели остаться в Падуе и переждать. Готовили палаццо, отмывали. И семью хоронили без меня.

К этому моменту Леон и сам застыл. Рассказывал, почти не умолкая. Методично, ровно. Тогда как внутри скреблась неумолимая скорбь. И даже сердце пару раз кольнуло так сильно, что пришлось впиться ногтями в собственные ладони – так легче переносить душевные тяготы.

Он должен был запомнить родных такими, какими они были перед его отъездом – здоровыми, счастливыми и красивыми. Коими они являлись всегда. Но вместо этого почему-то сознание играло злую шутку и рисовало иные образы. Леон видел и во сне, и наяву их лица. Лица, изуродованные болезнью, с кошмарными рубцами. Он чувствовал холодность их бездыханных тел. Весь дом, честно говоря, стал холодным. Они с собою забрали всё тепло.

И потому он плакал и пил. Пил и плакал. И этот первый карнавал в статусе сироты оказался непосильной ношей, слишком тяжким бременем. Леон, хоть и набил палаццо гостями, всё же облегчения не почувствовал. Ведь не было среди гостей его ярко разодетой мамы в маске, украшенной разноцветными перьями. Не было там отца, прячущегося за баутой, но выдающего себя прекрасными шутками и интересными разговорами. Не было и брата с сестрой, которых приходилось раньше всех отправлять спать в силу нежного возраста.

Был только Леон, его чувство вины и толпа незнакомых, чужих людей.

— Да, я очень виню себя… - вырвалось у него. Эти слова следовало бы придержать.

Флавио вдруг ожил и, проморгавшись, с непониманием спросил:

— За что же, мой синьор?

Молчать уже не было никакого смысла, поэтому Леон честно ответил дрожащим голосом:

— За то, что они мертвы, а я нет. Потому что переждал эту маленькую, но смертоносную эпидемию далеко от дома. И иногда мне кажется, что она всё-таки пришла за мной. Она сейчас здесь. Поэтому Венеция в хаосе. А я в здравом уме и трезвом рассудке наблюдаю со стороны. И жду, когда меня тоже поглотит этот кошмар. В наказание за то, что, как трус, избежал трагедии.

Губы его дрожащие вдруг растянулись в безумной улыбке отчаявшегося человека. За ней последовала горькая усмешка:

— Я иногда бродил по палаццо и намеренно останавливался в углах, вдыхая воздух полной грудью. Надеялся, что стены и полы отмыли недостаточно хорошо, и потому я смогу заразиться.

Флавио ахнул:

— Мой синьор, вы несправедливы к себе! И так молоды! Умоляю, бегите от этих мыслей: их не Господь, а сам дьявол вашему разуму посылает. Вам жить ещё и жить.

Но на это Леон ничего не ответил. Он вновь уставился на пламя. И взгляд его пустой совсем остекленел. Сказанное звучало как проклятие.

И тогда Флавио, видимо, решил сменить тему:

— Послушайте, я знаю, что нам делать дальше. Вернее, предполагаю, что это может сработать.

Леон сбросил с себя цепкое наваждение и теперь внимательно слушал. Флавио, завидев его интерес, продолжил:

— Это может прозвучать глупо, но не стоит ли нам обратиться с вопросами к алхимику?

Брови Леона поползли вверх:

— Алхимику? Это к какому же? Среди моих знакомых таких нет. И, насколько мне известно, их немалое количество во всём городе. И почему вообще ты решил пойти именно этим путём? Как мне кажется, все они поголовно обычные шарлатаны.

— Иных вариантов я не вижу, мой синьор. Алхимики ведь по грани яви и потустороннего ходят. Они мистических дел мастера. К тому же, я знаю одного. Вы, вероятно, о нём тоже могли слышать. Искать других не придётся.

Леон призадумался в попытках вспомнить хоть одного. И на ум пришло громкое имя, которое, что иронично, произносили всегда исключительно шёпотом.

Монморанте усмехнулся, решив, что Флавио пошутил, желая развеселить своего синьора:

— Ты про Гаэтано Эсте? Про городскую легенду, которой ребятишек малых пугают?

Но Флавио не смеялся, и во взгляде его снова сверкнула сталь.

— Он не городская легенда, мой синьор. – Слуга понизил голос и с опаской бросил взгляд на окно, будто кто-то мог подслушивать или даже заглянуть внезапно, напугав обитателей квартиры до смерти. – Он настоящий. Но пугают им обоснованно. Это очень опасный человек.

Он помолчал.

— И, честно говоря, я не уверен, человек ли.

Для набожного Леона изначально задумка эта казалась неправильной. Ощущалось так, словно он намеренно входил в горящее здание, мечтая расстаться с жизнью. А ещё ощущалось как плевок в священный лик Господа где-нибудь в церкви. Как можно связаться с алхимиком? Покровительствует им точно не Бог. А, значит, путь их и методы преисполнены зла и порочности.

Идея казалось самоубийственной. Но Леона она этим и влекла.

— А откуда ты его знаешь? – поинтересовался он.

Флавио охотно поведал:

— Сначала просто на улицах молва ходила. Потом услышал, как о нём перешёптываются служанки в вашем палаццо. Да и у гостей его имя на устах было. В общем, подслушал, каюсь. Говорили, что найти его возможно, но не так просто. Мол, сам город подскажет, по каким дорогам идти следует. Знаки выведут к нему.

— Это какие же знаки?

Флавио пожал плечами:

— Хотел бы я знать! Даже из праздного интереса. Придётся нам послоняться по улицам, посмотреть по сторонам во все глаза и навострить уши. Возможно, кто-то из венецианцев сболтнёт что-нибудь.

— А можно просто спросить. Главное, продолжать прикидываться, что мы одни из них. Таких же спящих и истину не видящих.

Флавио ничего ответить не успел. В дверь вдруг так громко постучали, что задребезжало стекло в окнах. Слуга подскочил, хватаясь за сердце, а Леон вжался в кресло, точно его мягкая обивка была способна поглотить дона полностью, чтобы спрятать от целого мира.

Стук повторился. Так же громко, даже оглушительно! Возникло такое чувство, что сейчас рухнет крыша, а вместе с ней и сам дом, погрузившись в Гранд-канал, как в могилу.

— Кочерга! Возьми кочергу! – сообразил Леон.

Но Флавио оцепенел. Он упал от страха на пол, застыл на месте и смотрел на входную дверь в неподдельном ужасе. Даже глаза сделались мокрыми – настолько велик оказался его испуг.

Тогда Леон решил действовать самостоятельно. Он тихими шагами подбежал к камину, схватил кочергу и, занеся её над головой, принялся на цыпочках продвигаться к двери.

— Н-не открывайте!.. С-синьор, не н-надо! – шёпотом взмолил Флавио.

Но невыносимый стук не прекращался и лишь набирал силу. Даже если не открыть дверь, рано или поздно некто по ту сторону просто снесёт её с петель. Её деревянная основа уже неутешительно потрескивала, грозясь не выдержать.

— Пистолет! У меня есть пистолет, синьор! – вспомнил наконец Флавио.

Слуга едва слышно скрылся в соседней комнате, но уже через секунду вернулся с обыкновенным однозарядным кремниевым пистолетом в трясущейся руке.

— В нём есть одна пуля, - предупредил он. – Но… н-но я не уверен, что умею стрелять.

Леон умел. И непослушные руки перепуганного Флавио не внушали ему доверия. Поэтому дон поспешно забрал у него оружие и на всякий случай перепроверил, действительно ли оно заряжено. Кочергу же вручил слуге.

Следующий стук в дверь оказался почти фатальным. Некто по ту сторону грохнул с такой силой, что по потолку побежала зловещая трещина. Люстра качнулась, задрожали в панике огоньки свечей на ней.

Леон слегка подтолкнул Флавио к центру комнаты, и тот послушно отступил, встав за спиной своего синьора. Сам Монморанте уверенно вытянул руку, сжимающую пистолет, и прицелился.

— Мы вооружены, - выкрикнул он предупреждение. – И я не побоюсь выстрелить. Кто бы там ни был, прекратите!

Флавио заботливо напомнил тихим голосом:

— Мой синьор, помните: пуля всего одна.

Интересно, как долго выдержат дверные петли? А замок? Проверять не пришлось, ведь стук внезапно прекратился. И дверь с жалобным скрипом медленно открылась. В этот момент Леон был готов поседеть от страха, но продолжал неистово стоять на месте, целясь в незримого злодея. Однако на пороге никого не оказалось. Лишь на полу лежал сложенный вчетверо листок бумаги.

Флавио осел, закрывая голову руками и тяжело дыша. А Леон осмелился подойти к двери поближе и осмотреться. Там же он подобрал листок.

Конечно, за дверью никого не было. И вообще теперь стояла какая-то неестественная тишина. Это было необычно, ведь на улицах и в домах во всю продолжали праздновать карнавал. Отовсюду доносились музыка и несмолкающие разговоры. А сейчас нет. Неужели в соседних квартирах никого? Дон даже задержался на пороге и прислушался. И впрямь тихо. Ни звука. По коже от этого осознания пробежал мороз. Почему-то, именно абсолютное безмолвие насторожило сильнее всего.

Вполне вероятно, что люди попросту затаились, испугавшись этого сверхъестественного стука в дверь. Но тут Флавио произнёс с надрывом, всё ещё закрывая голову руками:

— Тишина… Опять эта тишина!.. Она стискивает и давит. Как будто даже кости от неё ноют. Мой синьор, тут невыносимо находиться.

Не тронулся ли слуга рассудком? Леон не на шутку забеспокоился.

— И что это у вас в руках? Послание от самого дьявола? Или кого похуже?

Леон взглянул на сложенный вчетверо листок и понял вдруг, что он заляпан: то ли грязью, то ли илом каким-то. Пахло сыростью и тухлятиной. Леон скривился от отвращения, но всё равно развернул листок, который какая-то неведомая тварь так отчаянно пыталась им вручить. Дон очень надеялся, что в записке будет нечто важное, иначе чего ради было пытаться снести с петель несчастную дверь?

Но то оказалась совсем не записка, а своего рода приглашение. Леон изумился, разглядев его.

Это был не просто грязный листок, а объявление, какое вывешивают на театрах. И на нём красовался портрет знаменитой на всю Венецию певицы – Констанцы Альтиери. Там же была надпись: «Ровно в полночь! Неподражаемая Констанца Альтиери исполнит песни, что до сегодняшнего дня не слышала Италия! Новый репертуар! Иное звучание! Совершенно необычные куплеты! Ждём вас в районе Каннареджо, в притоне, известном среди «своих» под названием «Конец Пути». Приходите и не опаздывайте к началу представления!»

У Леона аж челюсть чуть не упала.

Он, несомненно, знал эту певицу. Более того, он ею был и очарован, чего вовсе не стыдился. Констанца - благородная красавица с необычайным талантом – много сердец мужских украла. И юный, жаждущий любви Леон не был исключением. О ней он мечтал давно, ещё задолго до того, когда трагедия явилась в его дом и забрала семью. Когда дон Монморанте ещё смел мечтать.

Констанцей он был восхищён, на многих её выступлениях побывал, но никогда не позволял себе подойти и обменяться хотя бы парой фраз. Хотя певица с обожателями охотно вела диалоги. Её можно было даже пригласить на закрытое представление в собственном палаццо. Отец хотел сделать ему такой подарок на день рождения, но не успел. И, к тому же, синьорина Альтиери уехала. Об этом судачили тут и там. Мол, покинула она Венецию, отправившись покорять Европу. Но, выходит, уже вернулась?

Однако удивляло Леона вовсе не это. А то, где должно было пройти её выступление.

— Что значит «в притоне»? – обмолвился он вслух, нахмурив брови от непонимания. – Это какая-то злая шутка? Синьорина Альтиери никогда не переступила бы порог подобного злачного заведения!

Флавио ничего не понимал. Он всё ещё выглядел растерянным, но, заслышав имя знаменитой певицы, тоже удивился:

— О чём вы, мой синьор? Какой притон? Причём здесь уважаемая Констанца Альтиери?

И Леон незамедлительно показал ему листок. Глаза Флавио быстро пробежались по строчкам, а потом округлились.

— Ерунда какая-то! – возмутился он. – Глупости! Нас кто-то дурит!

Но Леон вдруг строго проговорил:

— Нам нужно пойти туда.

К Флавио моментально вернулось самообладание, поэтому он вскочил с пола и приблизился к дону, заглянув ему в глаза с тревогой:

— Нельзя! Одумайтесь, синьор! Всё это слишком уж подозрительно. И вас совсем не смутило то, как именно нам это объявление передали? Да мне едва дверь не выломали! Ещё неизвестно, что за существо было способно с такой силой бросаться на…

Он тараторил и тараторил, кажется, нагоняя на самого себя страху лишь сильнее.

— …да нас убьют, мой синьор! Просто растерзают! Неужели неясно, что это приглашение не на представление, а в… в ад! Нас в преисподнюю зазывают! Лучше всего прямо сейчас отправиться на поиски алхимика.

Но Леон был непреклонен. Не отрывая заворожённого взгляда от портрета Констанцы, он спокойно ответил:

— А если ей нужна помощь? Вдруг синьорина Альтиери в своём уме, как и мы? Судя по всему, она вернулась в Венецию недавно. Её эпидемия безумия могла не затронуть. Вдруг её удерживают? Вдруг ей вредят? Не настораживает, что выступать она будет в притоне в районе Каннареджо?

— Меня настораживает другое! – Флавио сорвался на крик.

Но не потому, что хотел задеть своего синьора. Леон это понимал, потому был терпелив.

— Настораживает сломанная дверь, к примеру! И почему именно нам выпала честь получить приглашение на представление лично? Кто-то… или что-то добралось сюда, нашло нас и слишком уж настойчиво пыталось проникнуть в квартиру ради этого.

Но Леона уже не волновали условности. Он игнорировал вполне себе разумные аргументы, не замечал того, что в самом деле подписывал себя и своего верного слугу на опасные приключения. Возможно, даже смертельно опасные. Приоритетом сейчас была Констанца. Сердце сжималось от мысли, что её могут держать в притоне какие-то негодяи! Истязают ли её? Тянут ли к ней свои грязные, грубые руки? Она прекрасна, и любой мужчина не удержался бы. Тем более сейчас, пока на улицах царят беззаконие и хаос.

Необъяснимая сила влекла дона Монморанте туда. В район Каннареджо, где в первые же часы возрастёт огромная вероятность получить острое лезвие под ребро. Но там ведь Констанца! Та, что Леону столько раз приходила во снах. И та, что наяву околдовывала чарующим голосом.

Периодически, пока напивался, Леон думал о ней. Просто вспоминал, но сердце от того начинало биться чаще. Он одновременно хотел, чтобы Констанца была тут, чтобы спела лишь для него одного. Но также выдыхал с облегчением, понимая, что она в безопасности, раз не в городе сейчас.

Ах, как это глупо всё! Как мальчишка влюбиться без памяти в звезду! Как банально и до умопомрачения смешно! Только вот дело в том, что Леон и был мальчишкой. Всего двадцать лет. Самый подходящий возраст, чтобы отдаться сладким грёзам об обществе обворожительной певицы. Даже если шансов завоевать её сердце и не было никаких. Пусть так, да! Но даже мысли о ней дарили необычайное тепло. Любовь воодушевляет. Позволяет воспарить. И оно того стоит, хотя порой приходится и падать.

Леон считал, что каждый мужчина хоть раз в жизни обязан полюбить женщину так, как он. Потому что это толкает на подвиги. И жить хочется благодаря одним только мечтам о ней. Вот и сейчас молодой дон ощущал подъём сил. Он окончательно протрезвел, осознав, что у него появилась важная цель. Он, во что бы то ни стало, должен добраться до синьорины Альтиери и убедиться, что она не нуждается в помощи. В чём были огромные сомнения.

— Мы пойдём в этот притон сегодня, ты слышишь, Флавио? – проговорил Леон. – А потом отыщем твоего алхимика. Но сначала – Констанца.

Эмоции Флавио дон определить не смог. Не понял его выражение лица. На нём читались одновременно и смятение, и страх, и злость… А ещё снова этот взгляд. Зелёные глаза слуги остекленели и сделались как будто неживыми. В такие моменты Флавио выглядел отталкивающе и даже пугающе. Как сумасшедший, готовый в любой момент наброситься. Или… как дикий зверь, желающий напасть на дичь? Леон связал это с тем, что по наследству ему мог передаться тяжёлый характер отца-тирана. Быть может, Флавио даже не замечал за собой подобного?

Так или иначе, слуга ответил смиренно:

— Как скажете, мой синьор. Хоть затея и рискованная, я всё равно пойду с вами. И буду рядом, чтобы защитить.

Он бросил взгляд на пистолет, который Леон всё ещё держал в руке, а потом нервно усмехнулся:

— Ну, или вы защитите меня. Пожалуйста?

Глава 4

Выходить сейчас не было никакого смысла. Представление начнётся только в полночь, а сейчас, судя по часам, было только пять утра. И оставшееся до полуночи время Леон и Флавио решили пожертвовать сну. В хорошем отдыхе нуждались они оба, потому позволили себе спрятаться от пугающей реальности в забвении.

А когда проснулись, стрелки уже указывали на девять вечера. Из ночи в ночь, без шанса на рассвет. Так или иначе, настал момент собираться.

Флавио помог дону нацепить надоевший воротник обратно на шею. На всякий случай его даже прикололи иголками к костюму, чтобы не слетел ненароком и не навлёк беды. Не забыли они вдвоём и маски: Леон надел бауту, а Флавио – свою, которая закрывала лишь верхнюю часть лица.