Фермер симулятор: Колхоз

То, что он услышал, заставило его замереть.

Огурцы «пели». Но их песня была иной, чем у других растений. У моркови, пшеницы, даже у его любимой клубники «песня» была простой, одноголосой — тихий, спокойный шёпот, который рассказывал о солнце, о воде, о состоянии почвы. Здесь же, в теплице, звучало нечто иное. Не шёпот — хор. Многоголосый, стройный, но при этом какой-то… неправильный. Фальшивый. Как будто десятки, сотни отдельных голосов слились в один, но потеряли при этом что-то важное. Что-то, что делало их живыми.

Иван Петрович открыл глаза и отдёрнул руку от корней. Его сердце билось чаще обычного. Он не мог понять, что именно его напугало. Может быть, ничего. Может быть, ему просто показалось. В конце концов, «Поющая трава», ген которой он добавил в огурцы, всегда звучала немного иначе, чем другие растения. Может быть, этот «хор» — всего лишь побочный эффект селекции. Может быть, не стоило беспокоиться.

Но опыт — тот самый, что вырабатывается десятилетиями работы с землёй, — подсказывал ему: беспокоиться стоило.

Он вышел из теплицы и направился к лагерю, решив посоветоваться с Whisper. Она, как всегда, сидела у чёрного цветка, закутавшись в свой неизменный старый плащ. Её глаза были закрыты, но лицо, обращённое к востоку, выражало сосредоточенность. Она слушала.

— Доброе утро, — тихо произнесла она, когда Иван Петрович подошёл ближе. — Ты встревожен.

— С чего ты взяла? — спросил он, хотя знал, что от неё бесполезно что-либо скрывать.

— Твоя песня дрожит, — ответила Whisper. — Не так, как обычно. Сегодня она… натянутая. Как струна перед тем, как лопнуть.

Иван Петрович вздохнул и опустился на землю рядом с ней. Он рассказал ей о теплице, об огурцах, о странном холоде, который исходил от плодов, и о том «хоре», который он услышал через «Глубинную Связь». Whisper слушала молча, не перебивая, и только когда он закончил, тихо произнесла:

— Я пойду с тобой. Послушаю.

Они вернулись в теплицу вместе. Whisper, ведомая своим нейро-интерфейсом, двигалась легко и уверенно, хотя никогда не видела этого места. Она остановилась у шпалеры с огурцами и долго стояла неподвижно, закрыв глаза и прислушиваясь. Её лицо, обычно спокойное и отстранённое, становилось всё более напряжённым. Наконец она открыла глаза и повернулась к Ивану Петровичу.

— Ты прав, — сказала она. — Их песня странная. Очень странная. Она как… — она запнулась, подбирая слова, — как будто кто-то взял сотню разных голосов и заставил их петь в унисон. Но не добровольно. Принудительно. Как будто у них больше нет выбора. Как будто они — не отдельные растения, а одно. Единое.

— Единое? — переспросил Иван Петрович, и в его голосе прозвучала тревога. — Ты хочешь сказать, что они обрели коллективный разум?

— Я не знаю, — призналась Whisper. — Я никогда такого не слышала. Даже у твоих Стражей не было такого. Они были разумны, но каждый — сам по себе. А эти… они как муравьи. Как пчёлы. Каждый по отдельности — ничто. Но вместе они — что-то большее. И это «что-то»… оно не злое. Но оно и не доброе. Оно просто хочет расти. И ему всё равно, что будет с другими.

Иван Петрович долго молчал. Он смотрел на огурцы — такие безобидные, такие мирные с виду, — и чувствовал, как внутри него нарастает холодная, знакомая волна. Та самая, что поднималась каждый раз, когда его мирной жизни угрожала опасность. Но сейчас эта волна была смешана с другим чувством. С чувством горького, почти отцовского разочарования. Он создал этих огурцов. Он вложил в них свою душу, свою науку, свои надежды. А они… они, кажется, решили, что им не нужен создатель. Что они сами по себе.

— Ладно, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал глухо, как из-под земли. — Посмотрим, что будет дальше. Может, я зря паникую. Может, это просто особенности сорта. Но если что — мы будем готовы.

Он развернулся и вышел из теплицы. Whisper последовала за ним. Она не сказала ни слова, но Иван Петрович знал: она чувствует то же, что и он. Беда приближается. И эта беда пришла не извне — она выросла здесь, под его присмотром, вскормленная его заботой и его наукой.

Часть 2. Первые тревожные сигналы

Следующие несколько дней прошли в обычных трудах. Иван Петрович, подавив тревогу, погрузился в работу. Он проверял поля, инструктировал учеников, принимал доклады от Эйнара и Рейнджера, вносил удобрения в компостные кучи и даже нашёл время, чтобы провести пару уроков в своей недавно основанной Академии Ботаники. Ученики — те самые юноши и девушки, что пришли к нему после войны, — слушали его с благоговением, и это благоговение, как ни странно, помогало ему отвлечься от мрачных мыслей. Когда он рассказывал им о севообороте, о симбиозе растений, о «Шёпоте флоры», он чувствовал себя на своём месте. Он был не просто фермером — он был учителем. И это звание значило для него не меньше, чем все титулы «Фермера-Спасителя».

Но тревога не уходила. Она таилась где-то на задворках сознания, как заноза под ногтем — не смертельно, но постоянно напоминает о себе. Иван Петрович ловил себя на том, что время от времени бросает взгляд в сторону теплицы, где за стеклянным куполом разрастались его огурцы. Они росли с пугающей скоростью. Их плети уже не просто обвивали шпалеру — они тянулись к потолку, к стенам, к водопроводным трубам, проходившим под крышей. Их листья стали такими огромными, что за ними почти не было видно стекла. А плоды… плоды продолжали наливаться соком, но теперь, когда Иван Петрович смотрел на них, ему казалось, что они смотрят на него в ответ.

Разумеется, это была иллюзия. Огурцы не могли смотреть. У них не было глаз. Но «Глубинная Связь», которую он теперь активировал почти бессознательно, передавала ему смутные, неясные образы. Образы внимания. Образы ожидания. Образы чего-то, что можно было бы назвать… предвкушением. И это предвкушение не было добрым.

Первое конкретное предупреждение пришло через Кривого Ножа.

Был вечер. Солнце, багровое и огромное, садилось за холмы, и его лучи окрашивали лагерь в привычные, тревожные тона. Иван Петрович сидел у костра, помешивая прутиком угли, когда из темноты вынырнул запыхавшийся парень. Его лицо было бледным, а глаза — широко раскрытыми.

— Деда! — выпалил он, переводя дыхание. — Там это… проблема.

— Какая ещё проблема? — спросил Иван Петрович, не оборачиваясь. Он предпочитал, чтобы его ученики учились докладывать чётко и по делу, а не врывались, как на пожар.

— В теплице, — ответил Кривой Нож, всё ещё тяжело дыша. — Насос. Тот, что качает воду. Он… он странно себя ведёт.

Иван Петрович отложил прутик и поднялся. Насосная станция, обеспечивавшая полив теплицы, находилась в подвале под ней — небольшом, тесном помещении, куда он редко заходил, потому что система работала автоматически. Если Кривой Нож говорит, что насос странно себя ведёт, значит, дело серьёзное.

— Пошли, — коротко сказал он и зашагал к теплице.

В подвале было темно и сыро. Масляная лампа, которую Кривой Нож принёс с собой, отбрасывала на каменные стены дрожащие тени. В углу, у дальней стены, стоял насос — массивный, чугунный механизм, собранный мастерами «Молота и Наковальни». Обычно он работал ровно и бесшумно, но сейчас издавал странные, прерывистые звуки — то включался, то выключался, будто кто-то дёргал за невидимый рычаг. Манометр на его боку дёргался, показывая то максимальное давление, то почти нулевое.

Иван Петрович подошёл ближе и осмотрел механизм. На первый взгляд всё было в порядке. Трубы целы, соединения не текут, масло в картере на месте. Но когда он наклонился, чтобы проверить впускной клапан, то заметил нечто, от чего его сердце пропустило удар.

Корни.

Тонкие, белые, почти прозрачные корни пробились сквозь микроскопическую трещину в каменной кладке и обвили водопроводную трубу. Их было немного — всего несколько штук, — но они двигались. Медленно, едва заметно, но двигались. Как змеи. Как пальцы. Как что-то, что искало путь.

— Деда, что это? — шёпотом спросил Кривой Нож, заглядывая через плечо. — Это же… корни? Откуда они здесь?

— Из теплицы, — тихо ответил Иван Петрович, не отрывая взгляда от корней. — От моих огурцов. Они пробились сквозь камень. Этого не должно было случиться. Я специально укрепил пол в теплице. Там слой глины в полметра, а под ним — гранитные плиты. Корни не должны были пройти.

— Но они прошли, — констатировал Кривой Нож, и в его голосе прозвучал страх. — И они… они что, управляют насосом?

Иван Петрович не ответил. Он осторожно, двумя пальцами, взялся за ближайший корень и попытался оторвать его от трубы. Корень не поддался. Более того — он сжался, словно в ответ на прикосновение, и из него выступила капля липкого, прозрачного сока. Этот сок пахнул огурцом — тем самым, свежим, ни с чем не сравнимым запахом, который Иван Петрович так любил. Но сейчас этот запах казался ему зловещим. Угрожающим.

Он отдёрнул руку и выпрямился.

— Они не управляют насосом, — произнёс он медленно, подбирая слова. — Они его блокируют. Или, наоборот, включают. Я не знаю точно. Но они явно делают это осознанно. Они пытаются контролировать воду. Это не просто рефлекс. Это поведение.

Кривой Нож побледнел ещё больше.

— Поведение? — переспросил он. — Ты хочешь сказать, что они… разумны?

— Я не знаю, — честно ответил Иван Петрович. — Но то, что я вижу, очень похоже на разум. Или, по крайней мере, на коллективный инстинкт. Как у муравьёв. Как у пчёл. Каждый отдельный корень — просто ниточка. Но вместе они могут… многое.