Зеландия. Тайны разрушенной дамбы

Тара обмахнула себя рукой и прибавила холод в кондиционере. Арман, к счастью, оставался весёл, но у самой дыхание снова стало поверхностным. Она и так выехала взвинченной – а теперь эти бесконечные километры нетерпеливых машин! К тому же бабушка Элиза уже в третий раз прислала сообщение: где ты? – что вовсе не добавляло спокойствия.

Дальше, на трассе N57, она заметила, как поднимается мост. Проклятье – ещё четверть часа потеряно. По-хорошему, следовало бы заглушить двигатель, но без холодного воздуха кондиционера она не могла. Она быстро написала Элизе, что придётся подождать, и тут же получила ответ – плачущий смайлик. Когда, интересно, бабушка успела научиться этим пользоваться?

Она отпила воды, передала бутылку Арману и взглядом проводила пару на электрических велосипедах – они, держась за руки, скользили по полям. Это мог быть Даниэль, – подумала она, – он тоже любил крепко сжимать её пальцы, будто боялся отпустить. Рука – под её спиной, лёгкое прикосновение к плечу, мимолётный поцелуй в шею.

Она взяла телефон и сделала снимок – как делала нередко, когда сцена перед ней напоминала о муже.

Как жестоко, что человеку не дано знать заранее, сколько мгновений счастья ему отпущено.

Если бы он только сидел сейчас рядом, подумала она.

Он умел придавать её визитам к бабушке такую чудесную лёгкость.

А сегодня – особенно, ведь отец неожиданно решил приехать; без его присутствия всё, наверно, вышло бы тяжеловесно.

– Мам, можно конфету? – крикнул Арман сквозь новую песенку, Зоопарк. – Или розовую булочку? Лев ведь тоже ест розовые булочки и…

– Можешь Лигу, – перебила его Тара, шаря в сумке на соседнем сиденье.

В переднем кармашке ничего не было; она сунула руку глубже.

– Мама! – позвал Арман.

– Тише, подожди немного, я только…

Вдруг сверху, по крыше, глухо ударило. Тара вздрогнула.

– Что это было?

– Слон! – восторженно закричал Арман. – Смотри!

У окна стоял мужчина.

Точнее, виднелись только длинные ноги в джинсах и выцветшая майка. Лица не было видно.

– Что-то случилось? – крикнула она сквозь стекло.

Лёгкий стук по окну. – Открой!

– Полегче там! – ответила она. – Чего ты хочешь?

В одно мгновение она заметила в боковом зеркале, что дверь джипа распахнута. Сердце забилось чаще.

Этот тип пришёл сводить счёты. Чёрт, им некуда было деться.

– Мам? – голос Армана вдруг стал тихим, робким. – Мы сейчас поедем быстро, да?

Мужчина попытался открыть дверцу. К счастью, она была заперта.

– Не трогай! – крикнула Тара и ударила кулаком по стеклу. – Отвали!

– Мама!

Ещё один рывок за ручку.

Тара ударила по клаксону. – Пошёл к чёрту!

Может, ей удастся как-то вывернуть машину и ускользнуть по обочине? Рука дрожала, с трудом она воткнула первую передачу.

– Эй, царица Таринина!

Перед боковым окном появилось весёлое лицо – растрёпанные рыжеватые волосы, широкая, беззаботная улыбка.

Лишь когда он снял солнечные очки, она поняла.

– Господи, Олли! – Тара выдохнула. – Я чуть не умерла от страха!

Они уже, наверное, несколько минут стояли рядом с машиной и разговаривали. Вдали, у моста, проплывал трёхмачтовый парусник. Оливье дружески помахал Арману, но Тара всё ещё не решалась взглянуть ему прямо в глаза.

Она сразу вышла из машины, когда поняла, кто это, и коротко обняла его – однако стыд за свою вспышку не отпускал.

– Да ты прямо как загнанный зверёк, – заметил Оливье.

Почему – объяснять она не хотела. По крайней мере, не здесь. Не в лёгком летнем платье, не в шлёпанцах, не на дрожащем от жары асфальте, среди нетерпеливых отпускников.

Они оба говорили слишком быстро, перескакивая с пустяков на пустяки, словно пытались заглушить что-то невысказанное. Оливье рассказал, что только что вернулся из Хьюстона, где, как архитектор, участвовал в строительстве нового аэропорта.

Она заговорила о последней Неделе моды в Копенгагене.

Он, оказывается, читал недавнее интервью.

– Да ты же мировая знаменитость! – сказал он. – Здорово!

– Всё само получилось, – улыбнулась она. – Я просто люблю свою работу.

– Это я понимаю, – кивнул он.

– А ты? Европейская премия… за библиотеку, верно?

Он кивнул снова. – В Берлине. Но награда – это ведь заслуга всего бюро, конечно.

– Ну да, конечно, – с лёгким сомнением ответила она.

Оливье провёл рукой по волосам – теперь они торчали ещё беспорядочнее.

– И надолго ты сюда? Надеюсь, хотя бы на выходные?

– Даже больше. Взяла две недели отпуска.

– Вот как! – с нарочитым восхищением он сделал шаг назад. – Настоящие летние каникулы. Прямо как раньше.

Тара засмеялась:

– Знаю. Это будет испытание – столько времени ничего не делать.

Они не виделись уже десятилетия, но их беззаботная беседа текла удивительно легко, почти по-старому. Тара не могла понять, почему – она уже отвыкла чувствовать себя так спокойно, так непринуждённо.

– А как ты вообще догадался, что я в этой машине? – спросила она.

– Три попытки, – усмехнулся он и кивнул в сторону надписи с названием её компании на боку Вольво. – Не слишком сложно, правда?

Она улыбнулась в ответ. – Верно. Ежу понятно.

– Ну что, ждёшь завтрашнего дня? – с живостью спросил Оливье. – Воссоединение, все дела. Может, начнём со строительства фортов? А потом, как в детстве, весело разрушим песочные замки друг друга.

Только теперь Тара прямо посмотрела ему в глаза. Взгляд у него оставался всё тем же – мальчишеским, чуть насмешливым, как тридцать лет назад. Конечно, он постарел, но морщины лишь добавили лицу благородства.

– Тебе правда не терпится, да?

– В какой-то момент, – сказал он, – наступает возраст, когда оглядываться назад становится приятнее, чем смотреть вперёд.

Тара рассмеялась:

– Звучит чересчур стариковски!

– Ну знаешь, сорок пять… уже перевалил за экватор.

– Тут спорить трудно, – сказала она и кивнула в сторону моста, медленно опускавшегося вниз. – Нам пора ехать.

Оливье едва коснулся её руки.

– Завтра тебя забрать? Увижу заодно и Элизу. Как она?

Тара поспешно объяснила, что её бабушка отошла от общественной жизни, но по-прежнему в курсе всех событий.

– Не удивлён, – улыбнулся он. – Она ведь всегда знала всё про каждую домбургскую семью.

В пробке один за другим завелись моторы.

– Ну, все…

– Ладно! – Оливье почти извиняющимся жестом поднял руки вверх. – Члены Luctor et Emergo.

– Именно. – Тара распахнула дверь. – Но пусть она об этом не узнает.

– Завтра в четыре?

Тара подняла большой палец и быстро села в машину. – На велосипеде, да?

– Конечно. Езжай осторожно.

Она помахала рукой. – До завтра.

– Мам? – сразу спросил Арман, когда она закрыла дверь. – Кто это был?

– Старый друг. С пляжа.

– Как Патрик?

Тара обернулась. – Именно, как твой летний приятель.

Патрик был пятилетним сыном Феликса, самого большого арендатора велосипедов в деревне. Раньше Феликс тоже входил в их летнюю компанию. Но когда большинство в конце августа покидали деревню, чтобы вернуться к своей настоящей жизни в Роттердаме, Феликс оставался в тихом Домбурге.

Арман, плаксиво, с утомлённой голодом детской настойчивостью напомнил о себе.

– Я есть хочу.

– Да, милый. отозвалась Тара и, бросив взгляд на пачку печенья Лига, которая лениво лежала рядом с сумкой, словно ожидая своего часа, не теряя ни мгновения, открыла её. Печенье полетело к заднему сиденью, словно сдаваясь в плен маленькому диктатору. Она облегчённо вздохнула: ещё немного – и они достигнут цели.

Она завела машину, и пока кемпер перед ней медленно трогался, через зеркала она ещё успела мельком заглянуть в джип; внутри она различила только огромную лениво дремавшую собаку. Если у Оливье уже была семья, то, судя по всему, на этот юбилейный уикенд он приехал в одиночестве.

Тара сняла телефон с прикроватной тумбочки. Было немного после семи, и солнце, словно наглый, любопытный гость, уже безжалостно заливало комнату, просачиваясь сквозь тонкие льняные занавески, лениво колыхавшиеся на ветру распахнутых балконных дверей, наполняя воздух утренним светом, смешанным с запахом свежескошенной травы, а где-то вдалеке, почти как в насмешке, мягко гудел трактор, который своим однообразным рокотом внушал ощущение, что мир всё ещё крутится, несмотря на всё её желание просто раствориться в этом безмятежном и тихом утре.В остальном дом был погружён в полнейшую тишину. Ни беготни по коридору, ни криков мама, ни ударов по двери.

Невероятно, что Арман всё ещё спал. Сама же она провела ночь в столь же глубоком сне. Вот что творил с ней Тер Дюйн. Восемнадцатый век семейного дома укрывал его на краю леса, на естественном возвышении, с видом на бесконечные луга. Имение было близко к деревне, но ощущалось отдалённым. Здесь невозможно было думать о чём-то ином, кроме как отключиться от всего и, если повезёт, расслабиться.

Вчера, после долгой поездки по песчаной аллее, Тара опустила все окна автомобиля и впервые услышала тишину. Ни автомагистралей, ни поездов, ни аэропортов поблизости. Ни вышек сотовой связи, ни огромных ферм, ни уродливых многоэтажек.

Арман, как обычно, по очереди называл животных, едва мелькавших в просветах травы: лошадь, овец, низко летящую цаплю и что-то, подозрительно похожее на зайца, – словно произнося имена невидимых жителей сказочного мира, который существовал исключительно в его воображении. В конце концов он разглядел и своё любимое животное – коровы фермера Виллема стояли поодаль, в тени нескольких старых каштанов. Если бы они не сидели в электрическом автомобиле, то это их тряское продвижение вдоль полей вполне могло бы происходить и сто лет назад.

Тара выбралась из постели, оставив измятые простыни как были, накинула халат. Затем снова подняла телефон и сделала снимок: взъерошенная постель вернула ей память о длинных воскресных утра́х, проведённых с Даниэлем – читали, смеялись, любили друг друга. Сохранив фотографию в альбом под названием как это было, она вновь ощутила ту потерю, которая всегда, где-то внутри тела, давила лёгкой, но неотступной болью.

Она поспешно сунула ноги в шлёпанцы. Если сейчас спуститься вниз, можно будет выпить кофе в одиночестве – прежде чем Элиза появится на завтрак, – дать дню войти в душу неторопливо и чисто. Её бабушка уже десятилетиями получала от Марии завтрак в постель и читала The New York Times – единственную, по её убеждению, серьёзную газету на свете. Прежде Мария даже гладила газету, чтобы избежать чернильных пятен, теперь же Элиза читала её на iPad. За вчерашним ужином Тара снова заметила, насколько острой остаётся мысль её бабушки. Украина, Иран, высокая инфляция – о каждом мировом событии она была осведомлена.

На цыпочках Тара прокралась мимо спальни Элизы. Последнее, чего ей хотелось, – это услышать зов из-за двери и подвергнуться дальнейшим расспросам о собственной жизни.

Вчера, за ужином, бабушка поинтересовалась её личной жизнью, узнала, какие знаменитости заказывали её платья, и кто собирается на выпускной бал их детства.

К счастью, Арман отвлёк её хаотичным рассказом о детском сериале Щенячий Патруль и о своём любимом псе Чейзе. То ли Арман немного шепелявил, то ли бабушка стала тугоуха.

– Свинячий патруль? – несколько удивленно переспросила она, внимательно посмотрев на Армана.

– Нет, сви-ня-чий! – четко и с детской раздражительностью ответил он. Взрослые засмеялись, Арман вспыхнул и нахмурился. Элиза обожала своего внука – единственного наследника рода Ризен-Ферслейс.

Тара спускалась по широкой лестнице мимо портретов предков. Её любимицей была Катерина, её прапрабабушка, писавшая книги по философии при французском дворе – необычно для женщины XVIII века. Катерина, в своих чувственных платьях в стиле ампир, вдохновляла Тару на летнюю коллекцию прошлого года.

Внизу, в полукруглой столовой, Мария одетая в черное платье с большими бусами на белой шее, уже накрывала завтрак, а двери эркера на террасу были распахнуты. На столе стоял большой букет полевых цветов и блюда со свежей клубникой, взбитыми сливками и тёплыми сконами. Рядом с табличкой с именем Тары, сделанной из Wedgewood, лежал её собственный серебряный держатель для салфетки и салфетка с вышитыми инициалами – именно так, как Мария готовила всё десятилетиями.

Тара съела лишь яйцо всмятку и взяла кофе с собой на улицу. Низкое утреннее солнце освещало розовый сад, и оранжевые цветы казались воспламенёнными. Её отец вчера всё же не пришёл. Неудивительно: работа всегда была на первом месте. И благодаря этому неизбежная напряжённость была, к счастью, отложена. Её отношения с отцом были сложными, а между Элизой и её сыном царила откровенно ледяная дистанция.

Тем не менее, теперь Тара впервые ощутила, как остро ей недостаёт его присутствия. Его тихая, почти незаметная фигура, с прямой осанкой и слегка нахмуренными бровями, всегда действовала на неё странным обволакивающим образом – словно невидимая броня, защищающая от назойливой энергии Элизы, от её постоянных вопросов и контролирующего взгляда. Его молчание, кажущееся порой холодным и отстранённым, теперь воспринималось как тихая поддержка; ровное дыхание, размеренный шаг и неизменная уверенность – всё это давало ей ощущение безопасности, редкой и драгоценной, почти как мгновение, когда сквозь густые облака пробивается солнце и освещает узкую тропинку в саду.

Она вспомнила, как иногда ловила себя на том, что почти инстинктивно поворачивается к нему в поисках этой опоры, как маленький ребёнок, ищущий руки родителя в толпе. Даже в моменты раздражения, когда он не отвечал на её вопросы или казался отстранённым, его присутствие оставалось якорем, неподвижным и надёжным, в море повседневного хаоса.

– Тара! – вдруг прозвучал панический голос. – Тара, ты меня слышишь?

Она обернулась и увидела Элизу на балконе в пеньюаре. Ее старушечье по-мартышевски сморщенное лицо дрожало и было красным от волнения.

– Доброе утро…

– Арман с тобой? – бабушка опиралась на перила. – Ты уже подняла его с постели?

Возвращаясь в дом, Тара объяснила, что сын уже давно может вставать сам.

– Скорее всего, он с Марией, – крикнула она вверх. – Играет с Playmobil?

Бабушка энергично покачала головой:

– Нет, Мария тоже не знает, где он.

– Тогда он, должно быть, у коров.

Тара замерла у балкона.

– Ты спрашивала у Виллема?

– Конечно, – ответила бабушка, – но его нигде нет.

Холодный озноб пробежал по спине Тары.

– Это сомнительно, – сказала она, стараясь сохранять спокойствие. – Наверняка прячется. В последнее время он так часто делает.

– Послушай же, Тара! Твой сын пропал!

Она оцепенела. В мгновение ока перед глазами встала сцена с бабушкой у камина сорок лет назад.

Глаза её были красны от слёз; она всё твердило одно и то же – что её мать исчезла, ушла навсегда. Но пятилетняя Тара тогда ровным счётом ничего не понимала, не могла охватить умом случившееся.

– Я иду, – сказала Тара, уже направляясь к распахнутым дверям. – Подожди немного.

И вдруг за её спиной послышался шорох. Она резко обернулась. Из рододендрона, словно выплеснувшись из тени, выскочила большая собака.

– Пит… – прошептала Тара, опускаясь на подкашивающиеся колени. – Что ты здесь делаешь? Где твой хозяин?

Пёс лизнул её щёку и стал кругами бегать вокруг, возбуждённо виляя хвостом.

– Ты видел Армана? – Тара схватила его за ошейник. – Ищи Армана!

Собака мгновенно сорвалась с места, метнулась в сторону поля, и Тара увидела, как из-за каштанов появляется высокая фигура. На плечах этого человека сидел ребёнок, приветственно размахивая рукой.

Тара сразу же замахала в ответ и босиком бросилась через влажную утреннюю траву им навстречу.

– Где вы были? – крикнула она, когда расстояние позволило говорить. – Арман, солнышко, мы уже успели тебя потерять.

– Дедушка показал мне домик гнома, – сообщил сын, лениво перебирая пальчиками седые кудри деда. Его голубая пижамка была вся в зелёных пятнах. – Самого большого зовут Клаас.

– Клаас … да, я его помню, – выдохнула Тара, останавливаясь перед отцом. – Привет, пап.

– Тара.

Он выглядел усталым, отметила она вдруг, как будто что-то несло на себе груз давних, неразрешённых дум.

Он казался утомлённым, подумала она. Морщины, что проступили тридцать лет назад – после смерти её матери, внезапно и как-то безжалостно – теперь выглядели глубже, резче. Глаза его потускнели.

– Как ты? – Он едва коснулся своей толстой ладонью её плеча. – Всё ли хорошо на работе?

– Суета, – коротко бросила она, хотя рассказать могла бы куда больше. – Вы уже завтракали?

– Нет, но я хочу блинчики! Можно ведь, дедушка? – спросил Арман.

– Разумеется, дружок. Обещание есть обещание.

Пока они возвращались к дому, отец объяснил, что вчерашнее собрание комиссаров затянулось до десяти вечера, и он был слишком утомлён, чтобы ещё час добираться до дома. Но утром он выехал из Роттердама ни свет ни заря, лишь бы успеть разбудить Армана.

– Это мило с твоей стороны, – искренне сказала она. То, что её отец теперь проявлял больше нежности к своему внуку, чем когда-либо проявлял к ней, могло бы ранить – но она радовалась за Армана. – Он правда наслаждается этим.

Отец на мгновение поискал её взгляд. Его морщинистое лицо странно насупилось. Казалось, хотел что-то спросить, но вместо этого заговорил о друзьях своего отца, её деда, которые тоже устраивали встречи участников детского бала. Однако после его смерти в 1961 году они прекратились.

– Хорошо, что вы продолжаете эту традицию, – сказала она. Отец играл с ногами Армана. – А вот мою собственную летнюю компанию я не видела уже целую вечность.

– Мы ведь последний раз собирались вместе только на похоронах твоей матери.

– Правда? – Тара уставилась на свои испачканные травой ступни. Отец редко начинал говорить о матери сам. Ей хотелось схватить его за руку, удержать, расспросить обо всём: умела ли мама танцевать, какие книги любила, тянулась ли к красивым платьям так же, как Тара сама. Она жаждала этих крупинок, этих неслышных дыханий прошлого, которые превращают тень в живого человека. Но она лишь пошла дальше и произнесла: – Этот день я помню.

– Тебе было тринадцать.

Почти четырнадцать, подумала она, но вслух не сказала.

– Было тридцать пять градусов, – продолжил отец.

Она кивнула.

– Почти как сегодня обещают?

– Тогда мы тоже были здесь.

Живот её будто стянуло. Она хотела, чтобы он рассказал больше, и в то же время молила, чтобы он замолчал. День прощания с матерью давно превратился в туманную кляксу, и, пожалуй, она и не выдержала бы, если бы туман рассеялся.

– Помню, – сказала она грубее, чем хотела.

– Мы ведь неделями ждали вестей. Ты это тоже помнишь? – голос его дрогнул. – А когда узнали… что она умерла…

– Смотри, дедушка, у той три пятнышка! – перебил Арман, показывая на корову у поилки. – Это маленькая Марта?

Отец моргнул, словно стряхивая тяжёлые мысли, и уже весело пустился рассказывать о том, как Марта родилась прошлым летом. Тара тоже выдохнула с облегчением.

Они не умели говорить о смерти её матери – для обоих это было вязкое, неподатливое вещество, в котором легко было утонуть.

Когда Таре было пять, мать неожиданно осталась в Тегеране после короткого семейного визита. Почему – никто так и не объяснил. Отец твердил, что она скоро вернётся, но Тара с самого начала этому не верила. И когда, восемь лет спустя, пришла новость о её смерти, она не смогла даже толком заплакать.

На похоронах плакали другие – друзья её отца, например, – громко, неуклюже, с растерянным надрывом. Тара и тогда находила это неудобным, почти неприличным, и до сих пор большие эмоции действовали на неё как слишком яркий свет. К счастью, у её сына этого не было: Арман бурно обвил ручками шею деда.

– Марта хорошая, да? Как Пит.

– Животные – лучшие друзья, какие только могут быть у человека, – подтвердил отец.

На пороге большого дома уже стояла Элиза в бледновато-лиловом шёлковом платье, которое Тара сшила для неё прошлым летом, выдавшимся на редкость прохдалным. Ткань шевелилась вокруг неё нежно, как облачко, – именно так Тара и задумывала.

Тара помахала рукой:

– Мы нашли нашего беглеца!

– И он голоден, – добавил отец. – Пора за блинчиками.

На узком лице бабушки расцвела широкая улыбка, бледные глаза сверкули.

– Они уже ждут.

– Иди, проказник, – отец поставил Армана на землю, и мальчик, не мешкая, стрелой промчался мимо прабабки в дом.

31 января 1953

Четверо мужчин сидели за круглым столом в тускло освещённой комнате. Настольная лампа и тлеющее в камине пламя разливали по пространству жёлтоватый отблеск – ровно настолько, чтобы можно было разглядеть их ожесточённые лица. Мике знала, что они – закадычные друзья – так говорила Анни. Но отягощённая тишина, нарушаемая лишь едкими репликами, намекала на совсем иное.

Она стояла вполоборота за ширмой у дверей в коридор. Анни велела ждать здесь, пока один из мужчин не позовёт её. И хотя камин выглядел маняще в этот промозглый вечер, в темноте ей было куда уютнее. Она размяла ноги, посеменив на месте, и, зевая, почесала себе озябшую шею и отодвинула немного ширму. Невидимой, она могла вдоволь рассматривать четвёрку приятелей.

У всех волосы были неряшливым бобриком, стрижены под машинку. По словам Анни, в сентябре их обрили наголо – какой-то студенческий обычай. Но это странное братство придавало им почти уголовный вид. Они вовсе не походили на тех высоких господ, какими должны были быть.

– Чёрт бы тебя побрал, Гейс, – внезапно прорезал тишину гортанный голос долговязого мужчины в коричневом твидовом пиджаке, который швырнул на стол стопку карт. – Ты должен был признаться в масти.

Мужчина с сальными плохо выбритами щеками затряс двойным подбородком.

– Так зачем, к чёрту, ты козырем ходишь?

Вероятно, это был тот самый Гейс: он с яростью отодвинул стул, отчего ножки скрежетнули по полу.

– Ну же, господа… сосредоточиться, – попытался унять спор единственный усатый.

– Да, Фредерик, – отозвался мужчина, спину которого Мике могла видеть. – Где ты витаешь?

Фредерик, тот, что в твидовом пиджаке, вскочил.

– Здесь! – ударил кулаком по столу. – Здесь, в собственном доме, в компании полоумных болванов!

Гейс расхохотался.

– Да не кипятись ты так, парень! Ты просто перебрал со ставкой.

– Вот именно. Сядь, дружище, – усатый притянул Фредерика обратно на стул. – Такая глупость лечиться только женевером! Штоффом доброго женевера!

Будто им подали команду, четверо начали стучать пустыми рюмками по столу – тик, ток, ток, ток, тик – словно призывая джина из воздуха.

Мике на мгновение замялась. Анни велела ждать, пока её позовут, но она всё-таки шагнула в комнату.

– Господа желают чего-нибудь выпить? – Она остановилась на краю ковра и потупила взгляд.

– Откуда взялось это робкое создание? – Гейс повернулся к ней. – И куда запропастилась наша пылкая Анни?

Мике почувствовала, как щёки полыхнули алым.

Поняли они, что ей всего шестнадцать? Анни уверяла её, что юный возраст никого в этом поместье не смутит, но у Мике были свои сомнения. Она знала: госпожа не терпела молодых девушек в хозяйстве.

– Анни на кухне, месье, – поспешно произнесла она, теребя пальцами подол передника. – Она готовит ужин на сегодня. Я ей помогаю.

– Превосходно, – сказал Фредерик уже мягче. – Как тебя зовут?

Она сделала шаг вперёд, подняв голову. Я – Мике де Йонг, дочь Хейна де Йонга. Может быть, вы его знаете… мой отец ездит на грузовике и…

– Знаю его, – перебил Фредерик. – Уже много лет.

Она говорила слишком много – это пронеслось у неё в голове. Надо держаться спокойнее.

Дочка угольщика в твоём доме, – протянул Гейс, покачав головой. – Дальше будет только чудесатее, Фредерик.

Фредерик бросил в сторону друга выразительный взгляд.

– Напротив, я весьма рад этой юной особе. Добро пожаловать, Мике. Анни, думаю, будет благодарна за лишние руки.

– Я только на зиму, – торопливо добавила она, почти извиняясь. Ей не хотелось, чтобы из-за неё у Анни возникли неприятности. – Только когда вы бываете здесь по выходным.

Четверо мужчин молча уставились на неё. Неужели она сказала что-то не то? Надо было послушаться мать, запретившую ей наниматься зимней помощницей, в дом семейства Ресен-Ферслейс. Да они же выжимают людей досуха! – говорила она. Но Мике была до безумия рада этому местечку. Всё лучше, чем бесконечные вечера в продуваемой всеми ветрами, ледяной каморке под крышей, которую она делила с младшей сестрой Элизабет.

Она как раз собиралась снова спросить, нужно ли всё-таки принести бутылку джина, когда раздался глухой удар.