"Торгуты"

- Бабушка? - вдруг произнес он.

- Да, Субэдэй?

- Правда ли, что этот сундук прибыл из Джунгарии?

- Из Джунгарии, с моей собственной бабушкой, - ответила она. - А до этого – из еще более далеких краев.

- А Джунгария – прекрасная страна, бабушка?

Она подняла взгляд, и глаза ее словно подернулись дымкой воспоминаний.

- Самая прекрасная, самая высокая земля на свете, мой Субэдэй. Вся яркая и сверкающая, словно утро после грозы. Ночью белые ледники звенят, как пастушьи колокольчики, пока Хан Тенгри охраняет спящих. Долины там глубокие, зеленые, словно нефрит, а воды - сладкие, словно серебро.

- Неужели существует такая прекрасная земля, бабушка? - спросил Субэдэй. - И почему наш народ покинул ее, если это так?

- На той стороне холма, - сухо ответила бабушка, - трава всегда зеленее.

Он вздохнул.

- Но сундук, бабушка. Это чудесный сундук. Возьмем его с собой?

Бабушка помедлила лишь мгновение, прежде чем отрезать:

- На нашей телеге нет места. И уверена, дивные сундуки сыщутся и в других местах.

- Мы можем потесниться, бабушка, если ты скажешь... - не сдавался Субэдэй, рассматривая узоры на темном дереве.

- Глупости! У нас и так всё битком! - воскликнула она, нарочно придавая голосу строгость. - И кто это, хотелось бы мне знать, впускает ночной ветер, словно голодного волка?

Тем временем соседи Субэдэя, отвязав крепления, уже снимали войлок с кровельных жердей кибитки. Едва бабушка успела договорить, как ктото неловко задел железную дымовую трубу. С оглушительным грохотом она рухнула прямо на жаровню.

Горящие аргалы брызнули во все стороны и едва не опрокинули железный горшок. Но бабушка, вопреки годам и хрупкости, проявила неожиданную ловкость: в самый последний миг она метнулась вперед и успела оттащить горшок в сторону.

Она вскинула голову, и в глазах ее вспыхнул настоящий гнев.

- Вы, неуклюжие ослы! - крикнула она, голос ее раскатился по кибитке, как зимний ветер. - Слезайте оттуда, пока я… я…

Но слова застряли на языке: ярость смешалась с бессилием, и она лишь беззубо пробормотала что-то невнятное, не в силах подобрать наказание, достойное этой нелепой беды.

Сосед, стоявший среди кровельных жердей, покачал головой. Сквозь прорехи в конструкции виднелось мерцающее темное небо, и на фоне звезд лицо мужчины казалось виновато-беспомощным. Он улыбнулся неловко, чуть сконфуженно, и лишь развел руками:

- Она сама упала…

В этот миг снизу донесся резкий, пронзительный крик:

- Идут! Субэдэй, твой отец и остальные!

К этому времени Субэдэй уже различал в ночной тишине нарастающий топот копыт и отрывистые крики приближающихся всадников. Он выскочил из кибитки, щелкнул кнутом, разгоняя собак, - те с пронзительным визгом бросились навстречу прибывшим. Сквозь густую тьму стремительно вырисовывался силуэт зайсанга Темуру, а за ним тянулась вереница мужчин, сливаясь с тенями степи. Темуру - коренастый, закаленный годами сражений воин с седыми жесткими, как конский волос, усами и властным взглядом, спрыгнул с лошади одним плавным, почти небрежным движением и бросил поводья одному из спутников.

- Ну? - проворчал он.

- Всё идет по плану, кроме хошуна Гедесу, – ответил Субэдэй, заметив, что его брат замыкает колонну. - Похоже, некоторые жены возомнили, что горшки, полные русских медяков, дают им право командовать и перечить.

- Хватит болтовни, - оборвал его Темуру. - Ты что, дитя неразумное или старая баба, чтобы языком молоть?

Субэдэй опустил глаза, уязвленный справедливым упреком отца. В тишине, повисшей после этих слов, особенно отчетливо прозвучало хихиканье Гедесу.

- Да и некоторым, кто любит строить из себя героя, могучего воина, не мешало бы сначала зубы мудрости вырвать, - протянул брат с насмешливой ухмылкой.

- Замолчите оба! - прорычал отец, едва переступив порог кибитки. Его фигура заслонила вход, а голос раскатился по тесному пространству, как гром над степью. - Что это такое - сборище дураков и пустосвятов?

Субэдэй поднял голову и тут же повеселел, увидев Гедесу: тот, пыхтя и задыхаясь, подъехал к кибитке, неловко вцепившись в поводья. Он не смог сдержать смеха, глядя, как брат умудрился превратить свое копье в монгольский аркан - к его концу была привязана петля.

- Ого! - воскликнул Субэдэй, заливаясь смехом. - Неужели Гедесу поймал казака? Скажи, брат, ты заарканил его так же ловко, как копишь медяки для своего горшка?

- Дорогу! - мрачно произнес Гедесу, подталкивая лошадь вперед. Он держал копье с нарочитой важностью, помпезно упирая приклад в складку на животе. Аркан был затянут петлей вокруг шеи пленника - грубо, по-степному, словно недоуздок.

- Дорогу! - снова пропыхтел Гедесу.

Смех Субэдэя оборвался внезапно. В пленнике он с леденящим сердцем узнал своего друга, Васильева. Руки казака были крепко связаны за спиной, и эта поза невольника, вопреки позорной петле на шее, лишь подчеркивала его упрямую гордость: он держался прямо, будто аркан вовсе не стягивал ему горло.

Когда Субэдэй торопливо шагнул вперед, заслоняя собой путь лошади, Васильев подмигнул другу, не меняя презрительного выражения лица. И произнес на русском языке, который Субэдэй понимал:

- Толстяк заявил права на меня по праву первого увидевшего. Оказывается, самый могущественный охотник - не тот, кто убивает, а тот, у кого самые стервятнические глаза.

Субэдэй злобно усмехнулся.

- У него кишки шакала, - процедил он на торгутском. - Вреда от него тебе не будет, жизнью клянусь.

Он метнул предостерегающий взгляд на Гедесу. В ответ тот дернул аркан - резко, грубо, так, что петля впилась в шею Васильева, а сам казак едва не свалился на землю. Подтолкнув лошадь мимо Субэдэя, Гедесу выкрикнул:

- Решать буду я!

- Только посмей! - взревел его младший брат. - Я распорю твой жирный живот, как овце!

Гедесу, задыхаясь от оскорбленного достоинства и не найдясь с ответом, лишь крепче сжал поводья и потрусил дальше, волоча за собой пленника.

Субэдэй проводил их долгим тяжелым взглядом. И только потом, будто очнувшись, прислушался к тихому, настойчивому зову: это бабушка теребила его за рукав.

- Субэдэй, - мягко проговорила она. - Твой отец сердится.

Но, войдя в кибитку, он с удивлением обнаружил, что отец пребывает в куда более спокойном и даже благодушном расположении духа. Темуру поднялся от огня, неторопливо вытирая пальцы, измазанные бараньим жиром, о свои седые усы.

- Ты ел? Возможно, нам долго не придется есть, - проворчал он. - У нас много дел, не время для ссор.

Поглаживая усы, он окинул взглядом крепкую, статную фигуру юного сына - и в этом взгляде мелькнула сдержанная, почти скрытая гордость, которую старый воин никогда не выставлял напоказ.

- Васильев – мой друг, - твердо напомнил Субэдэй. - А Гедесу – дурак.

- Однажды был змей, - произнес Темуру, и в его голосе зазвучала тяжесть веков, будто он не рассказывал, а заново вдыхал жизнь в старую притчу. Он задумчиво погладил верхнюю губу, словно осязая каждым движением нить сказания. - И у него было много голов. В одну морозную ночь он отправился искать укрытие. Но едва змей тронулся с места, как головы затеяли спор - каждая тянула в свою сторону, каждая кричала, что знает верный путь. И он замерз насмерть, так и не сдвинувшись с места.

- Истинно так, - подтвердила его мать, склонив голову. - Моя бабушка рассказывала, будто кто-то видел это своими глазами.

- Гнев изматывает разум, - продолжал Темуру. - Подобно тому, как холмы изматывают коня.

Казалось, в груди его теснилось еще столько важного, что должно было перейти от отца к сыну, осесть в памяти, стать опорой в грядущих бурях. Его узловатые пальцы медленно перебирали седые волосы, будто выискивали в них не просто слова, а те самые, освященные традицией, выражения, что веками передавались от воина к воину.

- Среди людей этого мира, - произнес он наконец, - нужно быть подобным теленку - тихим, скромным, не ищущим ссоры. Но во время войны, подобно соколу, бросающемуся на добычу, нужно идти в бой с яростным криком.

Внезапно Темуру обнял сына - жест непривычный среди их народа, где сдержанность почиталась за доблесть. Объятие было коротким, но в нем уместилась вся тяжесть отцовской любви и тревоги. Он быстро отвернулся, будто стыдясь этой слабости, и подошел к большому сундуку. Вернувшись, отец держал в руках кожаную флягу с аракой.

К этому времени соседи уже сняли войлочные покрытия с крыш и теперь усердно разбирали стены кибиток. Ветер, острый от ледяного дыхания степи, свободно проникал сквозь решетчатые рамы, выстуживая воздух и срывая последние остатки уюта. Субэдэю казалось, будто он стоит внутри последней оболочки своей юности - хрупкой, тонкой, уже готовой рассыпаться от первого сильного порыва ветра. И сквозь эту оболочку он уже видел сияющую темную свободу зрелости, в которую ему предстояло вступить. Молча, не шевелясь, он наблюдал за отцом.

Темуру наклонил кожаную флягу и смочил пальцы крепким напитком. Затем он побрызгал аракой сначала на юг - в честь огня, дарующего тепло и силу; потом на восток - в честь воздуха, что несет вести и раздувает пламя; на запад - в честь воды, питающей землю; и, наконец, на север - в память об ушедших, чьи тени всё еще бродили по этим степям. В завершение он вылил несколько капель на землю, которую они покидали.

Торжественно, не повышая голоса, но так, что каждое слово легло в тишину, словно камень в основание кургана, Темуру произнес, цитируя старый монгольский девиз:

- Путь мужчины - только один.

Напившись досыта, он передал флягу Субэдэю и вышел из кибитки. Обжигающий напиток мгновенно прогнал усталость и злость, разлился по жилам огнем, и кровь забурлила, будто пробуждаясь от долгого сна. Угасающая ночь закружилась вокруг, словно темный вихрь, - дикий, нетерпеливый, с жадностью подгонявший торгутов в путь.