Легенда о Лунной Принцессе и Черном драконе. Часть 1: Пробуждение

Оками двигался стремительно, но тише ветра. Из ручья он набрал воду в каменную чашу, прикрыв её ладонью, чтобы не расплескать. Вернувшись, опустился к Нанаши на колени. Осторожно приподнял её голову и приложил к губам чашу.

– Пей, – сказал он негромко.

Она едва пошевелила губами, часть воды скатилась по подбородку. Оками снова нахмурился. Поднес ладонь к жаркому лицу и пальцами убрал капли, действуя неуклюже, но бережно. Потом смочил ткань и положил ей на лоб, глядя на неё с неожиданной для себя тоской. Он не привык к этой слабости. Ему казалось, что чужая горячка прожигает его самого.

Губы Нанаши шевельнулись. Едва слышно. Сначала это было похоже на бессвязный бред, но потом слова сложились в чёткие звуки:

– …Цукио… не зови меня так… я – не она…

Оками замер. Его рука, всё ещё державшая её плечо, чуть сжалась. Он наклонился ближе, и прядь белых волос упала ему на щёку.

– Кто зовёт? – пробормотал он хрипло, скорее самому себе, чем ей.

Нанаши дёрнулась во сне, будто её кто-то схватил, и прохрипела:

– Уйди… не приближайся… я не твоя…

В груди оками зашевелилось нечто тяжёлое. Его уши – скрытые волосами, но всё равно чуткие – уловили дрожь в её голосе, эту смесь страха и боли, слишком правдивую, чтобы быть просто горячечным бредом. Он медленно выдохнул, крепче прижимая влажную ткань к её лбу. Взгляд его сузился, звериная настороженность мелькнула в человеческих глазах.

«Змей, – подумал он. – Ты тянешься к ней даже сквозь болезни и стены. Но пока она под моей защитой – тебе не взять её».

Он наклонился ниже, почти касаясь губами её уха, и негромко сказал:

– Здесь нет его, слышишь? Здесь только я.

Нанаши перестала метаться и затихла, дыхание стало ровнее. Оками долго сидел рядом, не сводя взгляда с её лица, пока первая полоска рассвета не пробралась сквозь щель в створках.

Рассвет окончательно разлил бледный свет по вершинам, и оками, всё ещё в человеческой форме, сидел у изголовья. Нанаши бредила, то зовя кого-то, то умоляя отступить. Он выжал тряпицу, сменил её на лбу, и впервые за долгие века ощутил странное чувство: привязанность, что не была продиктована ни Древним Законом, ни клятвой, ни долгом Хранителя Предела. Был ли это выбор – оставаться рядом, заботиться, защищать – или связь браслета диктовала свои условия, чтобы выжить?

Он поднялся и потянулся, словно волк, что ещё помнил силу лап и гибкость позвоночника. Хвост привычно скрылся под тканью одежды, а уши под белыми прядями волос. В человеческой форме труднее чувствовались запахи и плохо слышно дыхание ветра, но зато он мог говорить, держать чашу с водой и протянуть руку, не пугая.

– Я скоро вернусь, – негромко сказал он, наклоняясь к Нанаши. – Спи.

Глава 17. Каменный приют.

Оками вышел из святилища и двинулся по узкой тропе вверх. Туда, где на утёсе в хижине, словно приросшей к скале, жила его давняя знакомая, старая шаманка. Она была ками, как и он, хранительницей этой горы и знала все растения лучше любой травницы внизу.

Когда оками постучал в створку, дверь открылась сама собой, и изнутри пахнуло дымом ёмоги. Старуха сидела у очага, и глаза её в сетке морщин светились знанием о его приходе.

– Ты нечасто являешься в этой форме, Хранитель Предела, – прокаркала она, не поднимая головы, и усмехнулась куда-то внутрь. – Последний раз лет двести назад.

– Мне пришлось, – коротко ответил он. – Девушка в горячке. Я не доверяю её сны чужим теням. Мне нужны травы, совет и защита для её духа.

Старуха обнажила кривые зубы и кивнула.

– Значит, я не ошиблась. Судьба заставила тебя покинуть своё одиночество. Я приготовлю. Но помни: сила корня и сила отвара поддержат тело. А дух её ты должен удержать сам, Хранитель.

Шаманка собрала сушёные стебли и цветы в связку и протянула ему маленький мешочек.

– Заваришь при луне. Выпьет – сон станет глубже. Но это лишь отсрочка.

Оками взял мешочек и серьёзно кивнул.

– Отсрочка – тоже время.

Старуха посмотрела прямо в него, глаза её хитро блеснули.

– Ты выбрал её сердцем. Иначе не пришёл бы в человеческой коже.

Оками на миг замер, а потом коротко бросил:

– Я пришёл за лекарством, – и развернулся к выходу.

Слова старухи ещё долго отдавались в груди, когда он быстрым шагом спускался к святилищу. Он словно боялся, что в его отсутствие с Нанаши что-то случится. Лес шептался ему вслед, и туман провожал до дверей.

Тишина внутри встретила гулко, нарушаемая лишь прерывистым сиплым дыханием Нанаши. На лбу выступили капельки влаги, а волосы разметались по циновке. Оками присел рядом и высыпал травы на каменную плиту. Разложил их, словно в ритуале. Вода, принесённая с горного источника, закипела в железной чаше над разведённым огнём. Когда пар окутал стены, он всыпал сушёные цветы и корни. Горьковатый аромат наполнил святилище и сплёлся с запахом ладана. Он перелил отвар в маленькую пиалу и поднёс её к губам Нанаши. Она не открыла глаз, только тихо застонала. Тогда он осторожно приподнял её голову и коснулся губ краем чаши.

– Пей, – негромко произнёс он, будто убеждая не только её, но и саму ночь. – Это удержит тебя здесь.

Нанаши закашлялась, но глотнула, потом ещё. Горячий отвар прошёл сквозь её пересохшее горло, и дыхание чуть выровнялось. Она снова погрузилась в беспамятство, но лицо её стало спокойнее, и тени, омрачавшие черты, отступили.

Оками долго сидел у её постели, прислушиваясь. Он слышал, как утихала дрожь в теле, как замедлялось сердцебиение, а в груди у него что-то отзывалось. Оками склонился к её лицу и тихо произнёс:

– Сны не тронут тебя этой ночью. Пока я рядом.

Рассвет медленно пробирался сквозь трещины каменных стен. Пламя угасло, оставив после себя лишь пепел и редкие угли. Трава и отвар источали терпкий запах, смешанный с холодом утра.

Нанаши приоткрыла глаза. Голова тяжёлая, тело слабое, но жар ушёл. Ей почудилось, что рядом сидит человек – высокая тень, красное пятно на лбу. Она моргнула, и тень растворилась в глубине святилища.

– Кто… здесь?.. – прошептала она, но лишь гул камня ответил ей.

На мгновение ей показалось, что это был сон, наваждение горячки. Но голос в голове отозвался спокойно и уверенно:

«Ты бредила. Теперь всё позади».

Она всмотрелась в полумрак, и увидела привычный бело-серебряный силуэт оками. Он стоял чуть поодаль и не приближался.

Нанаши слабо улыбнулась самой себе: значит, почудилось. Но, повернув голову, заметила на камне рядом с потухшим костром маленькую чашу. На её краях застыла тёмная полоска отвара.

Сомнение кольнуло сердце. Она подняла руку, дотронулась до своих губ, где ещё оставалась лёгкая горечь. Значит ли это, что сон был не сном? И она прикрыла глаза, будто боясь найти ответ в этом простом предмете, а не в своих воспоминаниях.

«Местная шаманка отвела хворь», – произнёс оками, поймав направление её взгляда.

Нанаши почти оправилась, но бледность всё ещё жила в её лице. Оками повёл её по горной тропе, не терпя возражений.

«Долго лежала, – его голос был хриплым, как шорох камня по камню. – Кровь застыла. Надо снова заставить её бежать».

Лес встретил их влажным, почти морозным дыханием и прелым запахом хвои. А из тумана, как из складок сна, показалась шаманка. Кимоно цвета увядшей травы, волосы спутаны, но глаза – два глубоких колодца, где отражалось время.

Она остановилась и пристально всмотрелась в Нанаши. Сморщенные губы дрогнули в улыбке.

– Приветствую вас, госпожа, – чуть склонилась Нанаши, сложив руки перед собой. – Благодарю за помощь.

Старуха кивнула. Встретилась глазами с оками, сощурилась и шагнула к Нанаши.

– Думаешь, что ты гость в этом лесу?! – покаркала шаманка. – Нет. Он ждал тебя. Ты дала ему голос и кожу.

Оками вскинулся, шерсть на загривке поднялась, и низкий рычащий звук прошёл по земле. Но старуха лишь отмахнулась от него, как от назойливой кошки.

– Молчаливый страж, ты можешь сломать кости и деревья. Но не слово, в которое вплетены корни.

Ещё шаг, и узловатые, крепкие пальцы сомкнулись на запястьях Нанаши, где сверкали браслеты.

– Вот они, оковы, – прошептала шаманка. – Один змеиный, другой волчий.

Сердце Нанаши дрогнуло, и она распахнула глаза.

– Оковы?!. Да, я скована! Но как разорвать их?

Старуха засмеялась – коротко, глухо, как треск сучьев в костре.

– Ты и Хранитель Предела, оба желаете свободы. Но воля – лишь дыхание. Печать держит не ваше «хочу», а крик незавершённого ритуала. Ваш союз стал замком на ране мира.

– Значит, мы связаны… навсегда? – шёпотом, почти молитвой спросила Нанаши.

Шаманка качнула головой.

– Нет. Но ты знаешь цену. Вы пленники не друг друга, а последствий.

Она на миг замолчала, потом дотронулась до второго браслета – серебряного, с белым нефритом.

– Этот страшнее. Разрубить цепь – значит выпустить то, что за ней. Зло, ждущее веками.

Она отпустила руки Нанаши и, не прощаясь, пошла в туман. В её походке не было ни спешки, ни тяжести.

Нанаши опустилась на землю, словно без сил. Её тело содрогалось. Слёзы падали в мох, губы шептали, пока не сорвались на крик:

– Я не хочу!.. Не хочу этих цепей!

Всё накопленное отчаяние рванулось наружу. Она зарыдала, упала на колени, закричала в землю. Оками мягко прижал её тяжёлым телом, пока истерика не стала стихать. Его рычание было успокаивающим, и напоминало рокот далёкого моря. Его дыхание веяло теплом, в нём чувствовалась сила гор, вечных и спокойных.

«Свобода – это не разорвать цепь. Это научиться жить в ней так, чтобы не дать ей сломать тебя. Цепь – не твой враг. Враг – то, что рвётся за ней».

Оками ослабил хватку и позволил Нанаши раскинуться на мшистой подстилке. Влага лежала на глазах, смотрящих в высокое небо. А тишина леса вновь сомкнулась вокруг, как чаша, хранящая хрупкое равновесие мира. И только прерывистое дыхание Нанаши, да капли тумана, стекая с ветвей, нарушали эту тишину.

Дни потекли за днями, словно ровные волны, и время растворилось, перестав иметь значение. Оками показывал Нанаши, какие коренья и ягоды можно есть, и где течёт горный ручей, как искать укрытия от ветра и где собирать сухие ветви для огня. Он всегда следовал за ней. Неотступный, как тень, как дыхание леса, словно сама гора оберегала её в его облике.

А по вечерам, когда в чашах тихо парил отвар из примороженных ягод, они вели неспешные беседы. Нанаши слушала его голос внутри себя и сама делилась обрывками воспоминаний и мыслями, которые не осмеливалась раньше произносить вслух. Или задавала вопросы о жизни, которой почти не знала.

Оками мудро наставлял её, учил выживанию в горах. Медитировал рядом с ней и показывал красоту этого мира. И казалось, что жизнь за стенами святилища просто исчезла. Со всей её болью и бедами. Только этот каменный приют, тихое потрескивание углей, и волк с глазами, в которых отражались бесконечные звёзды.

Но на дне этой тишины жила потаённая тревога. Едва уловимая, как сквозняк в глубине ущелий. Слишком хрупкой была эта отрешённая тишина, слишком зыбкой. Любая тень извне могла в миг разрушить её, рассыпав, как лёд под ногами весной.

Глава 18. Оберег из прошлого.

Тихий рассвет стлался по горам розовым покровом и прорывался сквозь туман, через макушки деревьев яркими тонкими иглами. Нанаши расслабленно сидела на каменной плите у входа в святилище и пропускала тонкие пальцы сквозь шерсть оками, густую и бело-серебристую, как свежевыпавший снег.

Его уши настороженно шевельнулись. Мускулы под её рукой дрогнули. Он ощутил шаги, нарушившие покой горы. Волчья тень выпрямилась, и в его глазах сверкнула хищная, но печальная ясность.

«Они идут. Стражи, твои хранители, нашли тебя».

Голос его был тяжёлым, как рок, и Нанаши поняла – конец отрешённой тишине. Она знала, что так не могло продолжаться бесконечно. Злая судьба снова пришла за ней.

«Они заберут тебя», – со вздохом произнёс волк, вглядываясь в её лицо.

Сердце сжалось, на глаза набежала непрошенная влага, и Нанаши напряжённо сжала пальцы на браслете оками.

– Но я не хочу уходить! – со страхом в шёпоте произнесла она. – Не оставляй меня!

Оками чуть склонил голову и уткнулся лбом в её плечо.

«Не оставляю. Я обещал быть рядом – и буду. Но это путь, который не изменить. Ты должна. Ты обещала алтарю принять своё предназначение».

– Как ты сможешь быть рядом… если они уведут меня? – её голос дрогнул и сорвался.

Оками закрыл глаза, и от него повеяло древней печалью.

«Я связан. Закон Предела жестче клыков. Я не могу войти за стены Стражей. Я могу являться там, где грань тонка, где миры соприкасаются: в этом лесу, у реки, на горных тропах. Мой удел – Предел и его граница. Внутри их лагеря я не пройду. Это было бы, как ломать дверь в чужой дом, нарушать древний порядок. За этим последует наказание».

Нанаши прижалась к его шее, и слёзы коснулись серебристого меха.

– Тогда… это прощание?

«Нет, – ответил он твёрдо. – Это клятва. Ты увидишь меня вновь, когда выйдешь туда, где тень касается света. А мысленно мы всегда вместе. Браслет – помнишь? – грустно улыбнулся оками. – И знай: тебя уводят к людям, но ты не принадлежишь только им».

В воздухе прозвенели шаги, лёгкие, но уверенные, как удары по струнам. Из-за склона показались фигуры Стражей в предутренней дымке. Оками вынырнул из под её руки и отстранился.

«Иди, Нанаши».

Она поднялась и с тяжёлым сердцем пошла ко входу. Но, оглянувшись, успела заметить, как оками исчезает в утреннем тумане, словно растворяется в дыхании гор. И когда в зал вошли Стражи, они нашли Нанаши одну, сидящую перед алтарём, с лицом, в котором всё ещё жила эта невыразимая печать чужого обещания.

***

В лагере Цукумори царила тишина. Только игра ветра в ветвях и треск разгорающихся костров. Их пламя роняло красные отблески на усталые лица воинов. Тёмно-звёздным одеялом накрыла всех ночь. Нанаши сидела у края костра, кутаясь в грубый плащ, и чувствовала себя чужой в этом мире знаков, взглядов и молчаливых обетов.