После Ветра

Однако толпа продолжала молчать. Многие перешли на шепот. А вдруг не фейк?

– Обычно вход-то начинают уже за два часа, – вкинул неуверенный голос. – Да и рамки как будто вообще выключены…

И тут у всех разом завибрировали телефоны – пришло уведомление о новом посте в официальном канале «Формулы туч»… Буквы сливались в предложения, но предложения не сразу складывались в смысл. «С прискорбием сообщаем… скоропостижно скончался… сердечная недостаточность… все концерты отменены… информация о том, как сдать билеты, появится позже… просим отнестись с пониманием, не беспокоить близких Артема и участников группы…»

Алина подняла голову и увидела, как по толпе пробежало что-то похожее на судорогу. Люди не просто замерли – они окаменели, уткнувшись в экраны. Кто-то громко, с неподдельным ужасом, сказал: «Да нет…». Кто-то засмеялся нервно: «Не может быть!». Она увидела лицо парня перед собой – абсолютно белое, а глаза – огромные мокрые. Он смотрел на нее, но как будто никого не видел.

– Э… Этого не может быть, правда? – спросил он, и его голос сорвался.

Алина не ответила, но ей показалось, что прямо перед ней один росгвардеец сказал другому: «Ну, готовимся. Кажется, сообщили».

Тишина в очереди стала жестче. А потом вдруг взорвалась всхлипываниями, матами, стонами. Сотнями разных голосов.

Алина не плакала. Слова официального сообщения отскакивали от сознания. Она не верила. Ветер? Сердце? Да нет. Он был… Сильным. Он рвал струны, прожигал насквозь текстами. Она подняла глаза на красиво подсвеченную арену, в которой сегодня так и не прозвучат любимые аккорды.

И вдруг Алина услышала это… Сначала тихо, потом все громче и громче – толпа стихийно пела песню «Формулы туч». Строчка за строчкой она разносилась по толпе. Некоторые фанаты сняли головные уборы, некоторые девушки, не боясь заболеть, сели прямо на холодный асфальт, но песню подхватили все.

«Уважаемые зрители, концерт не состоится. Просим всех соблюдать порядок и покинуть территорию», – раздалось по громкоговорителям. «Повторяем, концерт отменен. Просим всех покинуть территорию».

Росгвардия опасалась беспорядков и планировала как можно быстрее разогнать толпу, но фанаты не собирались расходиться. Шок сменился взрывом любви – самой искренней, самой безусловной, против которой не могла бы выстоять даже рота бойцов.

Москва, ВТБ-Арена, тот же день, 20:00

Техники сворачивали оборудование. Уже без баек. Тихо. Огромный стадион, который так и не заполнился людьми и музыкой, выглядел особенно траурно и зловеще. Здесь собралось много людей, объединенных одним шоком и одной болью, но каждый теперь чувствовал себя одиноким и потерянным.

Соня сидела на трибунах, молчала. Она поменяла обратные билеты и ждала отправки своего поезда. Никаких эмоций. Никаких слов – все самое главное спрятала внутри. Все, чего она сейчас хотела, – вернуться в свою мастерскую на чердаке старинного питерского дома, заварить чай в винтажной кружке и остановить мир. Она очень любила старые вещи, посещала блошиные рынки, искала антиквариат по бросовым ценам. Артем посмеивался над этим увлечением и называл Соню нафталинщицей, но во все туры возил подаренную ей серебряную ложечку с необычным орнаментом звездного неба. Чай и кофе размешивал только ей.

Лера строчила посты, записывала кружочки и ругалась с Леной. PR-менеджер группы пыталась сформировать для всех единую информационную политику, но бывшая жена Ветра шла против всех. По своему обыкновению. Она уже успела договориться о съемках в двух ток-шоу и теперь пыталась переиграть все планы так, чтобы задержаться в Москве.

Макс проводил время с Мишей. Он старался отвлекать мальчика от происходящего болтовней и примитивными поручениями, вроде просьбы перетащить куда-нибудь усилитель. Вроде, получалось.

Кирилл продолжал хладнокровно работать и прямо сейчас совещался со Службой безопасности стадиона и Росгвардией. Надо было как-то разогнать толпу, но тихо, без скандала. Люди продолжали петь на площади, невзирая на холод. Уже три часа. К счастью, пока обходилось без провокаций, но к арене уже стягивали дополнительные наряды. Дежурили «скорые», а росгвардейцы, сбившись в небольшие группы, следили за тем, чтобы не случилось давки и чтобы к первым обморокам, если они будут, смогли подъехать медики. Сюда же стекались журналисты, блогеры, и вся эта ситуация беспокоила правоохранителей. Надо было скорее все закончить. Все очень устали. День казался бесконечно долгим. Он тянулся и тянулся…

Ближе к одиннадцати вечера появилась информация: поклонники Ветра собираются у стены Цоя на Арбате, чтобы всю ночь играть его песни. Народная панихида, такая же стихийная и честная, как сама любовь.

Робевшая обычно от прикосновений Лена вдруг подошла к Максу и положила голову ему на плечо.

– Я так устала… У меня больше нет сил. Посмотри… – она показала ему статьи, растекающиеся по интернету, подобно крови из свежей раны. Воспоминаниями о Ветре делились бывшие девушки, одноклассники, какие-то соседки. Каждый будто пытался прикоснуться к легенде. Правды в их словах было мало, и они создавали свой миф, который разрушал все, что творила Лена долгие десять лет.

– Вот, смотри, какая-то Настя. Утверждает, что она его первая любовь и что ей посвящен альбом «Ливни». Знаешь ее?

– Нет, – рассмеялся Макс. – Хотя, кажется, знал всех, даже случайных и однодневных.

Он открыл фото и увидел некрасивую женщину с вульгарным макияжем, неестественно увеличенными губами и нарощенными ресницами.

– Ну и Настя… Впрочем, забей. Ты же знаешь, сенсация живет 48 часов, а потом все забудут и про Настю, и про все эти истории. Да и нас забудут… – Макс оборвал фразу. Говорить и думать об этом было очень страшно, но он чувствовал, вернее, знал: без Ветра про него быстро забудут. Очень быстро.

– Дай им 48 часов, – вернулся он к брошенной теме. – 48 часов, чтобы накричаться, наговориться, перестирать все грязное белье…

Лена недолюбливала Макса. Не понимала почему, но на каком-то энергетическом уровне он ее отталкивал. Хотя именно Макс стоял к Артему ближе всех. Они всю жизнь существовали вместе, с песочницы в купчинском дворе. Макс знал всех демонов Артема практически наперечет. Вместе с Леной они были тенью гения, всюду следовали за ним, и теперь им предстояло учиться жить свою жизнь.

– Ты прав, я дам им 48 часов, – кивнула Лена. – И проживу эти 48 часов со своей памятью… А потом вернусь к борьбе и буду защищать образ героя. А теперь домой, спать. Пора заканчивать этот день.

Но Макс не планировал его заканчивать…

Попрощавшись со всеми и взяв гитару, он поехал туда, где его не ждали, но где он точно должен был быть – к стене Цоя.

Москву заваливало снегом. Пушистым, искрящимся, почти сказочным. Ветер стих, и мороз уже не казался таким колким. Снежинки блестели в свете фонарей, словно искорки в темном небе. Люди все прибывали и прибывали на Арбат. Полиция наблюдала и никого не трогала, избегая провокаций. Установка поступила с самого верха: разрешить людям скорбь.

Макс подошел незаметно, занял место наблюдателя в стороне и закрыл капюшоном лицо, но долго стоять не смог. В центре толпы на гитаре играл худенький парень. Играл очень плохо, фальшиво, но с душой. Макс сделал несколько шагов вперед и подошел к нему.

– Парень, здесь другие аккорды…

Среди людей прокатилось тихое восхищение. Зрители у стены стали перешептываться, достали телефоны, но никто не приставал с вопросами.

Макс взял гитару парня, ударил по струнам, и по Арбату побежал сложный и красивый перелив. Люди узнали песню по первому аккорду и сразу же подхватили слова – сам Макс пел плохо. Сотня голосов слилась в один. В голос, который никогда не замолчит.

Щедрый подарок: помятое тело

Тревожность, депрессия, боль и страх.

Торги со Вселенной – гнилое дело.

Проси не проси – остаешься в долгах.

Макс играл песню за песней, четко идя по тому трек-листу, который они готовили для концерта. Его снимали на камеры, о нем писали срочные новости журналисты. Это было его соло… Второй действительно становился первым.

Лена увидела репортажи с Арбата и с профессиональной завистью подумала, что лучший PR сегодня сделал Макс. Без алгоритмов и стратегий он просто взял и одним ударом по струнам смыл всю грязь, вылившуюся на группу за несколько часов. Остановил все мерзости. Без слов.

Ближе к середине ночи к Максу стали подтягиваться и другие известные московские музыканты. Где-то среди зрителей была и Алина, так и не попавшая на концерт своего кумира, но ставшая свидетелем другого, гораздо более глубокого и эмоционального выступления. И, находясь под влиянием искренних и сильных чувств, она достала телефон и быстро настрочила пост, в котором призвала поклонников со всей России не сдавать билеты на отмененные концерты. «Теперь это – реликвия, это наша последняя связь с тем, кого мы любили. Приходите к площадкам, на которых должен был звучать Ветер, играйте его песни, как сегодня их играют москвичи на Арбате, сохраняйте память и любовь к нему. Для артиста нет ничего ценнее полных залов. Так пусть эти залы остаются полными и для Ветра… Он не затих, просто его голос стал нашим голосом. #ВетерНеСтих».

Алина кинула свой пост в бездну интернета и спрятала телефон, чтобы дальше наслаждаться концертом. Она не видела, как ее слова разлетались по каналам, как фанаты со всей страны пересылали их друг другу, как тэг #ВетерНеСтих вырывался в топы Рунета. Она подпевала любимым песням и не догадывалась, что стала знаменитой.

Ветер не стих. Он переменился. И жизнь всех, кто дышал этим ветром, потекла в другом направлении.

Часть 2. КУПЛЕТ.

Преобладают минорные, затяжные синтезаторные партии, монотонный бас, ударные отдалены, как эхо. Звучание пространственное, «запущенное в пустоту».

Все слои размокли…

(Гражданская Оборона – «Все как у людей»)

Глава 7. Долговая яма

Москва, офис группы «Формула туч», неделя после похорон

Семь дней Кирилл пил.

До похорон он работал практически нон-стопом: отменял концерты, сворачивал логистику, пытался вернуть в Москву уже отправленный в следующий город пульт – и все это сквозь бесконечные звонки с незнакомых номеров. Звонили журналисты, блогеры, редакторы ток-шоу, да и просто посторонние люди, желавшие высказать свое сочувствие. Группа и все близкие Ветра отказывались от комментариев и договорились хранить молчание. У любого человека, а уж тем более у легенды, есть право оставлять после себя недосказанность.

Все, кроме Леры. Уже на следующий день после трагедии она примерила на себя образ не просто вдовы, а вдовы-манифеста. Выкрасила волосы в иссиня-черный, нарастила ногти, увеличила высоту каблука, надела все темное – бархатный корсет, легинсы, сделала свежую татуировку с цитатами из песен Артема на ключице – и пошла на ток-шоу. Плача на камеру, она с наигранным драматизмом рассказывала о том, как трудно быть музой гения, как неприспособлен к быту был Артем и что путь жены музыканта – это всегда добровольный путь жертвы.

На закрытых похоронах, куда пускали только родных и близких Ветра строго по спискам, Лера, надеясь на просочившихся сквозь ограду журналистов, устроила экстравагантную истерику, показательно обнимала у гроба Соню и повторяла, что они теперь навсегда связаны одной любовью и одной болью… А потом отошла в сторону и хладнокровно поправила идеальный макияж и прическу. Впрочем, больше Кирилл о том дне ничего не помнил. Накануне похорон он напился до обморочного состояния с Максом, и оба они почти не трезвели несколько дней. Все дела были потеряны. В первые дни после смерти Ветра абсолютно всем в группе искренне казалось, что важных дел больше и нет и не может быть.

Однако возвращаться в реальность все равно пришлось. Протрезвев спустя неделю, Кирилл наконец добрался до московского офиса группы и попытался хоть как-то сымитировать рабочий режим.

Оказалось, что дел накопилось слишком много. Надо разобраться со старыми договорами, нереализованными рекламными контрактами и… долгами.

Несостоявшееся московское шоу дорого обошлось группе: площадки, прокатчики оборудования, видеопродюсеры, пиротехники – все они, игнорируя обстоятельства, требовали оплатить выезд технических команд, монтаж систем и прочую проведенную работу. Чтобы шоу получилось технически сложным и размашистым, Кирилл, Макс и Артем ранее влезли в кредиты – нести все финансовые риски только на себе Михайлов отказался. Теперь предстояло решить, чем отдавать эти кредиты.

Сосредоточившись и морально подготовившись к новой катастрофе, Кирилл выгрузил статистику возврата билетов. Часть денег от продаж уже давно потратили на рекламу, промо, логистику, на компенсацию возвратов почти ничего не оставалось. Однако к удивлению Кирилла, билеты почти не возвращали – не более трех тысяч на все сорок восемь городов. Кирилл смотрел на цифры и не верил. Неужели люди не знали, что концерты отменены? Основная волна возвратов всегда приходится на первые дни.

Вероятно, сбой.

Без особого желания, но не зная, где еще получить ответы, Кирилл набрал номер Михайлова – организатора юбилейного тура, человека прагматичного, хитрого и юридически хорошо подкованного в свою пользу.

Михайлов по привычке снял трубку не сразу. Никакого участия. Никакого сочувствия. Он уже выразил соболезнования в первый день и считал, что этого достаточно. Дальше – только бизнес.

– Олег, привет… Я вернулся к делам и смотрю… А что, возвратов нет? – Кирилл чувствовал себя неловко, словно робел перед этим признанным в индустрии авторитетом.

– Привет. Пока почти нет. Сам не могу объяснить этот феномен, но если и дальше так пойдет, то мы покроем все издержки. Вы классно придумали с хештегом, конечно. Ленина идея?

С хештегом? С каким? Может, Лена что-то и придумала – Кирилл не знал и уже начинал винить себя за то, что запой продлился так долго. Голова трещала, к горлу подступала тошнота, а дела превращались в пугающую бездну.

– Подожди, а Питер? «Юбилейный»?

– Я в курсе, что ты пил, – усмехнулся Михайлов. – Там сдали всего сто тридцать билетов. Люди пришли к закрытому стадиону, мы им организовали зону: они несли цветы, оставляли записи в книге памяти, музыка играла. Все сделали красиво. Для многих эти билеты теперь – ценный артефакт. Планируем провернуть подобное во всех городах, с региональными властями и площадками я уже договариваюсь.

Сколько же всего Кирилл пропустил… И, наверное, его все же можно оправдать и даже понять, но он не привык так безответственно забрасывать дела.

– Подожди, то есть мы и за Питер ничего не должны? А как же наша доля? Мы заработали? – внезапно осенило его.

– Кирюш, ну какой заработали? – притворно удивился Михайлов, хотя явно ожидал этого вопроса. – Перечитай внимательно договор: свой процент от продажи билетов и гарантированный гонорар вы получаете ПОСЛЕ ВЫСТУПЛЕНИЯ. ПОСЛЕ! А выступления-то не было. Но расслабься, за Москву и Питер ты мне ничего не должен, за Екатеринбург и Новосибирск, похоже, тоже. – Михайлов произнес это тоном снисходительного властелина.

«Ну и дурак я», – пронеслось в голове у Кирилла.

Как можно было подписать договор, составленный таким образом? В случае отмены концерта вся прибыль с проданных билетов остается у организатора, группа же не получает НИЧЕГО. А концерты отменены все. Концертов больше не будет ВООБЩЕ.

Кирилл открыл другую таблицу – поступления предоплаты группе, авансы. Сумма хорошая, но многие из этих денег уже потрачены, и, согласно договору, в случае отмены концерта предоплата должна быть возвращена. И никаких форс-мажоров.

«Я что, читал эти документы жопой перед тем, как подписать?», – сокрушался про себя Кирилл.

Реально, все выглядело так, будто он вообще не читал бумаг, на которых ставил свою подпись.

И тут – вспышка. Воспоминание.

Год назад. Именно тогда группа решила делать масштабный стадионный тур по случаю своего двадцатилетия. Первый в истории.

– Соберем ли? – сомневался Макс.

– Соберем! – обнадеживал Кирилл. – У нас давно на клубных площадках sold out, пора расти.

И именно в этот момент появился Он – Михайлов. Сходу предложил забронировать минимум тридцать городов, взять на себя все организационные вопросы, но главное – финансовые условия. Имея везде льготные условия на аренду площадок, он назвал возможные заработки, которых группа никогда не видела – не менее пятидесяти миллионов за весь тур.

Все это звучало настолько фантастически, что буквально опьянило Артема. Он уже видел себя на этих стадионах, его глаза горели. «Это же наш шанс войти в историю не как клубная группа, а как явление!», – говорил он, а Кирилл ловил в его взгляде голод, из которого рождались лучшие песни. И он испугался стать тем самым прагматичным менеджером, который гасит творческий пожар цифрами и пунктами договора. Артем велел подписать бумаги прямо сейчас и не раздумывать. Договор стремительно загрузили в систему электронного документооборота, несмотря на позднее время, и подписали. Процесс запустился. Шестеренки закрутились. Однако нести финансовые риски по московскому шоу Михайлов не хотел и отказался финансировать все: по его расчетам, чтобы хорошо заработать и воплотить все задумки разошедшихся в фантазиях музыкантов, надо было слишком высоко поднимать цены на билеты. Тогда музыканты решили часть расходов покрыть самостоятельно и взяли те самые кредиты – сверхвысокий гонорар позволял быстро погасить долг.

Но гонораров из-за смерти Артема больше не будет. Никогда. А вот долги – останутся.

Кирилл открыл таблицу с актуальным бюджетом группы: остатки – по нулям. Они все жили сегодняшним днем, тратили, не думая о завтра. Снимали офис, студию, арендовали самые крутые туровые автобусы, недавно вот купили новый пульт Максу для сведения песен… Все доходы быстро превращались в пустоту.

Желая выговориться, Кирилл позвонил Лене, но она не смогла говорить. Решала свои проблемы: в «Московском комсомольце» вышла статья о зависимостях Артема, и Лена пыталась снять ее с публикации. Макс тоже говорить не захотел. Отклонил звонок и прислал короткое СМС. Кирилл погрузился в свой внутренний ад.

Итак. Он должен банку три миллиона. Макс и Артем – по два. Спишется ли кредит с Артема – пока непонятно. Если билеты все же сдадут, то это еще миллионов десять долгов Михайлову.

Так себе перспективы. Придется искать способ заработать на памяти об Артеме и выжать максимум из его внезапной смерти. Это не цель. Это – средство выжить. И продолжить существовать в музыкальном мире хоть в какой-нибудь роли.

Голова снова закружилась. Не от похмелья. От осознания неизбежности кораблекрушения.

Глава 8. Диспетчер памяти

Нижний Новгород, частный дом на окраине, тот же день

На экране ноутбука вспыхивали уведомления: сообщения, новости, видео со стихийных панихид. Бросив в сеть наспех написанный пост, Алина не подозревала, что через несколько дней станет тем самым нервным узлом, который превращает хаос в порядок, а боль – в общее дело.

Всего один пост… Но люди, потерявшие опору, вдруг стали писать именно ей. Благодарили за идею, делились историями, клялись не сдавать билеты. Незнакомка из сети стала для них причалом, хранилищем памяти.

Уже через три дня присланных историй и фотографий накопилось столько, что ноутбук начал виснуть. А сохранить нужно было все – в каждой строчке жило что-то личное, важное, настоящее. Алина создала канал в «Телеграме» и группу «ВКонтакте» и стала выкладывать туда все то, что ей присылали. Назвала «Вместе с Ветром». Сама не поняла, как восемьдесят подписчиков превратились в восемьсот, потом в восемь тысяч, а теперь их было уже больше пятнадцати тысяч. Так простая поклонница, девочка из первого ряда, стала вдруг диспетчером памяти. Еще недавно – скромная студентка юрфака, одна из многих. Теперь – хранительница пароля #ВетерНеСтих.

Ей было шестнадцать, когда она впервые услышала «Формулу туч». В окружении Алины такую музыку не слушал никто, но музыка нашла ее сама – прорвалась однажды сквозь прочий городской шум. На дворе скулила сырая осенняя ночь, одна из тех мерзких, когда с неба падает то ли дождь, то ли снег, а ветер забирается под одежду и глубже – до самых костей. Алина узнала, что родители разводятся. «Ты уже взрослая, – сказали они, – и нам не нужно больше притворяться». Идеальная с виду семья оказалась картонным домиком, декорацией. И когда эти декорации рухнули, осталась пустота. Голая темная сцена. Находиться на ней было так невыносимо, что Алина убежала из дома к парню, которого, казалось, любила. Ее первое чистое чувство. Ее вера, надежда, опора. Но парень вместо поддержки попытался воспользоваться ситуацией и склонить ее к близости. Двойное предательство за одну ночь рождало в горячей голове самые страшные мысли.

Алина шла в никуда, перематывая события, как кассетную пленку, и вдруг услышала песню. Из открытого окна чужой квартиры на первом этаже ей навстречу рвалась странная, даже страшная музыка: хриплый, надрывный голос не пел, а кричал о старых ранах, но каждое слово как будто превращалось в удар сердца: