Последний закат

Юлия Шумилова

Последний закат

Предупреждение от автора

Дорогой читатель, эта книга затрагивает сложные и болезненные темы. В ней есть сцены эмоционального, физического и сексуализированного насилия, описание глубоких душевных кризисов и последствий тяжелых психических травм.

Я хочу подчеркнуть: описывая сложные и деструктивные отношения между героями, я не стремлюсь оправдать или романтизировать жестокость. Моя цель — показать, как травма меняет личность.

Использование ненормативной лексики и упоминание наркотиков продиктованы исключительно художественным замыслом и стремлением к достоверности, при этом я категорически против любого насилия и употребления запрещенных веществ.

Книга может вызвать сильные переживания. Пожалуйста, прислушивайтесь к себе: если вы чувствуете, что роман производит давящее впечатление или его прочтение ухудшает ваше самочувствие, не бойтесь отложить книгу. Ваше ментальное здоровье важнее.

Не рекомендуется к прочтению беременным женщинам.

Пролог

Она

Я давно пришла к умозаключению, что люди с рождения делятся на три категории: у представителей первой жизнь начинается правильно, второй — не слишком правильно, третьей — абсолютно неправильно. И все, что происходит с людьми дальше, уже предопределено обстоятельствами их рождения.

И у тех, чей жизненный путь начинается благополучно — в атмосфере любви, заботы, безопасности и домашнего уюта, — и дальше все складывается удачно. Они становятся хорошими людьми, имеющими внутреннюю опору, и вступают в отношения с теми, кто им соответствует. И строят свои крепкие семьи, в которых живут в гармонии и рожают счастливых детей. И этих детей впереди тоже ждет светлое будущее.

Бывает, что все стартует не лучшим образом: не стало (или фактически и не было) одного из родителей, например. А, если присутствовали оба, — то могли часто ссориться, недодавать тепла, много критиковать, сравнивать с другими, — да разные бывают обстоятельства. Но, если ребенка все же любили, хотя бы кто-то один, — у него будет шанс на нормальную жизнь. Нужно только постараться не упустить данные судьбой возможности. Например, встретив достойного человека, оценить, как тебе повезло. Не разрушить эти отношения из-за груза своих проблем — а, напротив, исцелиться в них.

В наше время у этой категории людей даже больше шансов на счастье — ведь теперь многим доступна психотерапия. И я верю в то, что таким людям она может здорово помочь. Я знаю тех, чью жизнь работа со специалистом сильно изменила к лучшему. Но эти люди могут и существенно навредить себе — например, связавшись с человеком из третьей категории.

У которого изначально все пошло не так. Например, родители-алкоголики зачали по пьяной лавочке. А аборт не был сделан лишь потому, что мать слишком поздно обратила внимание на изменения в организме. И которого не уставали тыкать мордой в этот факт, сколько человек себя помнит. И дальше — все по накатанной. Хуже, хуже, хуже...

И такому человеку не поможет терапия — сколько бы ни проводилось исследований, утверждающих, что помочь можно практически всем. И не потому, что он какой-то там отсталый: не все дети алкоголиков такими рождаются. Гораздо меньше половины, согласно статистике — даже если во время беременности ну очень плотно бухать. Хотя человеку с умственной неполноценностью может быть легче выживать среди этого дерьма, чем тому, кто полностью осознает происходящее.

Почему я заявляю обо всем этом с такой уверенностью? Да потому что человек из категории номер три — это я.

А из второй — мой парень (уже почти муж) Родя, которому я испортила жизнь. И который притворяется, будто у него все хорошо: всегда на позитиве — деятельный, улыбается. Но он может обмануть кого угодно, только не меня: сколько раз я сама примеряла перед зеркалом такую же улыбку на лице — улыбку, за которой другие не разглядят щемящей тоски в глазах.

Меня не обманешь — эту «маску» я слишком хорошо умею различать. Вот только ему я никогда не скажу, что я знаю. Ему очень важно думать, будто у него получается меня обманывать.

И что получается меня спасать. Хотя бы в какой-то мере. Нет, в какой-то получается, конечно. За три года, что мы вместе, я ни разу не пыталась покончить с собой — даже не резала себя. Частенько щипала, иногда била, но ему об этом не известно. Но все равно мне плохо: иногда очень, иногда — терпимо. Иногда я совсем заморожена: в этом состоянии как будто не больно, но... Не знаю, как это объяснить тому, кто этого не переживал...

Когда мне плохо, я все равно чувствую, что Родя мне дорог, и мне становится чуть легче и теплее, когда он прижимает меня к груди. А в замороженном состоянии я не ощущаю этого тепла, я не могу его любить — а он заслужил, чтобы его любили. И именно тем, что в такие моменты я этого делать не в состоянии, это скорбное бесчувствие так мучительно.

Иногда мне хочется, чтобы он перестал меня спасать, чтобы отпустил. Может, мне нужно самой принять это решение и уйти: от него — или совсем... Если я уйду от него, то до уйти совсем пройдет немного времени.

Но он так старается ради меня — я не могу. Да и те моменты, в которые я способна чувствовать его тепло, — наверное, они все же стоят того, чтобы терпеть все остальное. И в такие минуты я иногда думаю: а вдруг все же есть надежда и для меня?..

Он

Хм... До того, как я впервые обратился к психотерапевту, я даже не думал, что живу как-то не так, как надо — или как можно. Точнее, я видел, что многие живут по-другому — но я не представлял, что в моих обстоятельствах возможно как-то иначе. А с чем я пришел к специалисту — да как-то серо все было, тускло, сколько себя помню. Хотя чаще всего я говорил себе, что бешусь с жиру: ведь объективно у меня все хорошо.

У меня есть любимая девушка (можно сказать, уже жена), чудесная девушка. И я очень люблю ее — но, кажется, можно было бы радоваться нашим отношениям больше.

У меня прекрасные друзья — мне прямо очень повезло, что они такие. Я даже не знаю, чем я заслужил таких друзей, за что они меня любят и ценят. Но я сделаю для них все: жизнь отдам, если нужно будет, как и за Илону, мою девушку. Но и, проводя время с друзьями, объективно круто проводя время, как будто я не ловлю от этого столько же кайфа, сколько они. Хотя об этом никто не догадывается: я произвожу впечатление очень позитивного человека. А что это «маска» — зачем об этом кому-то знать? Это мои проблемы.

Иногда думаю: а, может, все притворяются? Моя девушка же точно притворяется перед другими — но она не скрывает от меня, каково ей бывает. Но то, что ей трудно чувствовать себя счастливой, — это я понимаю. Она прошла через такой ужас, который большинству и не снился. У меня же не было таких обстоятельств. Точнее, кое-что произошло в моем детстве, — и моя терапевт сказала, что это был очень травмирующий опыт, который на многое повлиял. Но ведь я этого даже не помню...

А вот Илона помнит — слишком много всего помнит, хотя предпочла бы забыть. Она очень честная: когда мы поняли, что хотим быть вместе, все мне про себя рассказала. Она думала, что я, узнав, от нее откажусь. Но я никогда, ни за что так не поступлю. Напротив, буду прилагать все усилия для того, чтобы сделать ее жизнь настолько хорошей, насколько это от меня зависит.

И тем более я не могу ей показать, что мне бывает тоскливо, тошно или просто никак. Зная ее, она точно подумает, что это она виновата. Я вполне могу держать свои проблемы при себе: я же мужчина, в конце концов. Ну вот терапевт теперь знает. Предложила выписать мне антидепрессанты. Илона их, кстати, давно принимает, только не сильно помогают. Как и терапия... Хотя, наверное, без всего этого было бы совсем худо. У меня все не настолько серьезно — так что насчет лекарств я пока в раздумьях.

У меня есть моя работа: многие считают, что очень крутая. Я промышленный альпинист, занимаюсь установкой кондеев, мойкой фасадов на высотках, но это сезонно. Зимой — другой функционал: очистка кровель от наледи, удаление сосулек, уборка снежных заносов, монтаж и демонтаж предновогодних украшений и прочее. Работы всегда хватает. И у меня теперь даже своя небольшая фирма. Сейчас, конечно, у всех непростые времена — но волка ноги кормят, как говорится.

Работы я не боюсь, и зарабатывать мне нужно прилично. У Илоны не всегда получается приносить в дом хоть какой-то доход: у нее бывают такие состояния, когда она большую часть суток просто лежит. Иногда — неделями, и никакие лекарства не способны радикально поправить ситуацию. Я пытаюсь ее убедить, чтобы она не парилась по этому поводу: я заработаю, я же мужчина!

Выбор профессии привел в ужас мою маму — второй раз в жизни. (Первый был, когда я записался на рукопашку, а про сноуборд она, к счастью, не знает).

Но поначалу мне казалось, что эта работа добавит в жизнь романтики, острых ощущений. Поможет пробить эту серую мглу, почувствовать, наконец, выброс адреналина... И острота была — первое время. Как и на сноуборде: сначала дух захватывало даже на «зеленых» трассах. А сейчас и на «черных»: что-то еще есть, да не то.

Иногда меня спрашивают: не страшно ли мне, когда я вишу в воздухе, а подо мной двадцать пять этажей? Нет, не страшно, давно привык — но и не классно. Обычно: просто способ зарабатывания денег.

А еще у меня есть мама, замечательная мама. Мы с Илоной снимаем квартиру недалеко от нее: чтобы я мог после работы заезжать к ней, помогать. Да и просто мы часто ходим друг к другу в гости — когда Илоне не совсем плохо, конечно. И финансово я тоже помогал. Не то чтобы прямо очень много: мама у меня еще молодая, работает. И все равно это мой долг: она меня вырастила одна, и я всегда ей буду за это благодарен!

Сейчас правда любая помощь не так актуальна. И я очень рад, что у нее уже больше года отношения с мужчиной, Андреем. Он мне вроде нравится: производит впечатление серьезного, порядочного. Нравится его отношение к моей маме — и, главное, то, что ей хорошо рядом с ним. Именно этому я рад, конечно, а не тому, что это снимает с меня какие-то обязанности: для Илоны, мамы и друзей мне никогда ничего не жалко и не трудно.

А если и нелегко, и я поднимаю себя с кровати через «не могу» — в те дни, когда хочется спрятаться в сон, чтобы этот день просто не начинался, — ничего, справляюсь ради них.

И все же мне немного спокойнее, что теперь есть Андрей. Вдруг со мной что-то случится, мало ли: работа все же относится к повышенному риску, хотя я всегда осторожен и ответственно отношусь к технике безопасности — ради них, опять же.

Честно скажу: если бы не они, то, случись что-то, например, со снаряжением и сорвись я вниз, — я бы не расстроился.

С мамой бывало трудновато в детстве, когда она пыталась меня оградить ото всех и вся. Вместо единоборств — шахматы и, максимум, бассейн. Но ее можно понять после того, что случилось с отцом. Его убили у нас на глазах, когда мне было пять. Мы втроем возвращались из гостей, и докопались какие-то пьяные уроды. Папа был мужик не промах: ни себя, ни тем более нас в обиду бы не дал. Одному навалял, а другой ему всадил в спину нож.

Из моей памяти это вообще стерлось — к счастью для меня, наверное. Жаль очень только, что вообще папу помню плохо. В общем, подростком отстоял я рукопашку — как потом и альпинизм (ну тут просто перед фактом уже поставил). Может быть, нужно было больше беречь маму — но, вроде, у нее все хорошо. В ее сорок восемь (она родила меня рано, в двадцать) я бы ей и сорока не дал. И сейчас, как с Андреем стала встречаться, а недавно и жить — прямо светится счастьем! Я рад...

Другой

По ходу, я всегда отличался от прочих, но меня это особо не парило. Все говорят про какие-то чувства; про важность любви, дружбы, сострадания. Модно сейчас говорить: эмпатии... Я немало прочитал про это ради интереса и развития полезных навыков — и за другими наблюдал. Но мне вообще не представить, каково это. Хотел ли бы я испытать подобное на своей шкуре?Да хз... Вряд ли, для меня это всегда было фигней.

Я никогда не любил даже своих родителей. Хотя у меня объективно нормальные родители: вроде бы, они любили меня, обнимали и все такое. Даже ни разу не били, хотя сам я много кого пиздил, начиная еще с детского сада. Силы и злости во мне всегда было хоть отбавляй. И зверушек мучил — да, это про меня, но не буду рассказывать подробностей: все такие чувствительные! И из разных секций меня выгоняли — за плохое поведение и жестокость. С соревнований снимали. Ну и насрать: зато как же приятно было кого-то жестоко отмудохать! Вот это азарт!

Азарт и гнев, даже ярость — вот это да, вот это мое. Еще поржать: в школе я любил стебать разных лохов (это тоже про азарт, кстати). Конкретно. Устраивать очень жесткие приколы. Дважды мне приходилось из-за этого менять учебные заведения. Угрожали даже спецшколой-интернатом для трудных подростков. Но папаша у меня богатенький , и деньги все решали.

Вообще мне довольно скучно в обычной жизни, поэтому надо постоянно искать, чем себя развлечь. Алкоголь и запрещенные вещества, конечно, помогают — но я не такой дебил, который сторчится или сопьется.

Или сядет. Не, один раз я чуть не присел, по малолетке еще. Но папаша меня отмазал, однако пообещал, что в последний раз. Если не возьмусь за ум — пойду на хер. Ладно, я усвоил.

Теперь я делаю все более грамотно. Без явного криминала. Иногда дерусь на боях без правил, когда очень скучно — или очень злюсь. На машине или мотике гоняю — у меня даже еще права есть, прикиньте? Бабки все решают. Но, поскольку я хоть и псих, но не дурак, — со временем я открыл для себя другие игры...

Мне нравится играть с людьми. Точнее, не с людьми, а людьми. Или в людей, правильнее сказать, если провести параллель с игрой в куклы. А для того, чтобы играть в людей — чтобы люди тебе доверяли и попадались на твой крючок — нужно производить впечатление вменяемого, респектабельного и даже обаятельного. И я этому научился — еще как!

Я психологическую литературу всякую изучал, видео смотрел. Сейчас благодаря интернету даже манипуляциям можно выучиться — а дальше оттачивать и шлифовать мастерство на практике.

Поэтому я получил вышку ( и даже в армии пришлось отслужить) и семь лет работаю в компании у отца. Сумел втереться к нему в доверие, несмотря на прошлые косяки. Папаша перенес уже второй инфаркт: сынок — то есть я — в свое время все нервы ему вытрепал, вот сердечко и сдает. Поэтому сейчас, в основном, я у руля — и надеюсь, что скоро стану полноправным владельцем.

И я даже женат, прикиньте! Я — и женат! Про это как-нибудь потом подробнее расскажу. Это и часть имиджа, и игра, разумеется. Когда-то она была забавной, но теперь эта кукла мне надоела. Хотя не то чтобы она совсем поломана: для имиджа она должна иметь товарный вид. Но надломлена серьезно, там больше нечего ловить. Либо уж доламывать — либо поддерживать в исправном состоянии. Пусть пока будет второе, поскольку она выполняет свою функцию. У меня есть другие игрушки. Они расходный материал, их не жалко.

Не, не подумайте: я никого не убиваю. Я почти законопослушный гражданин. Вам тоже кино1 вспомнилось? Ага... Я бы тоже так смог, вот только не за свою жену, мне на нее плевать, а просто так, прикола ради. Но нет, явно противоправных действий я не совершаю. А вот если сломанные куклы после моей игры сами решат выпилиться — это уже не мои проблемы.

Глава 1. Выбор

Илона

Я закрываю дверь за курьером, который доставил из ателье и бережно передал мне в руки мое свадебное платье. Наверное, другая девушка с удовольствием и интересом его бы разглядывала — и еще раз примерила бы с финальными штрихами. Но с момента последней примерки оставались только мелочи по декору: я же вижу через упаковку, что все в порядке. Да и, чтобы затянуть корсет, все равно нужны помощники.

Я поскорее прячу платье в шкаф. Задвигаю подальше, прикрыв прочей одеждой. И не только для того, чтобы Родя не увидел. Причина и в другом. Я сама боюсь на него смотреть! Боюсь думать о том, что уже послезавтра… Вроде, весь прошлый месяц мне было получше, я даже ждала приближения этого события. А вот эту неделю — прямо накрыло…

Призраки прошлого активизировались и накинулись на меня с утроенной силой: я и боюсь, и стыжусь себя, и чувствую себя виноватой.

Мужчины ведь не женятся на таких, как я. Тем более такие хорошие, как Родя. Он заслуживает другой жены! Не такой больной, депрессивной, никчемной — и не такой… Страшное слово назойливо звучит у меня в голове. В плохие периоды оно всегда приходит на ум и обрушивается разными вариантами того, как можно меня назвать; а эта неделя — определенно очень плохой период.

И Родя, вроде бы, и знает про меня все, начиная с дяди Сени. Но все, да не совсем.

Не знает про вебкам, но это кажется не самым страшным. Про это уже и не узнает: был когда-то страх «деанона», но с тех пор прошло уже почти шесть лет, и я давно перестала бояться. Этот эпизод словно стерся из моей памяти, ведь он продолжался совсем недолго. Лишь те три месяца перед первой моей попыткой суицида, приведшей к первой госпитализации в психушку, которые я даже почти не помню. И в которые я была так заморожена, что вряд ли что-то могло уже травмировать меня сильнее. И попытка суицида с вебкамом была никак не связана.

Он не знает про другое. Точнее, знает о самом факте — этот факт я не посчитала себя вправе скрыть — но не знает подробностей. Не знает про те трое суток. Не знает, сколько их там было. Об этом я не смогла заставить себя рассказать. И ладно бы это жило только во мне — в моих флешбэках, в моих ночных кошмарах, в жестоком внутреннем голосе, не позволяющем мне забыть, кто я, — хоть я и помню об этом весьма фрагментарно.

И пусть я с тех пор ни разу не появлялась в своем Богом забытом городишке, затерянном на карте России в полутора тысячах километров от Москвы. И, возможно, даже не все участники той истории еще живы. Слава, по крайней мере, точно мертв. Передозировка. Об этом мне несколько лет назад сообщила мать. Но она не сказала мне, что она знает — или чего не знает — о том, почему я тогда сбежала из города.

И когда мне пришлось позвонить ей с просьбой забрать меня из психбольницы — иначе меня не хотели выписывать — мать, к моему удивлению, приехала и несколько дней со мной жила. И даже заботилась обо мне так, как никогда прежде этого не делала. С тех пор мы, в общем-то, и стали более-менее общаться. Но странным было то, что она ни разу не спросила, почему я сделала то, что сделала.

То ли оттого, что предпочла спрятать голову в песок, как после истории с дядей Сеней… То ли — потому что знала. Может, она допыталась у Славы? Или же слухи ходили по всему городу и дошли и до нее?!. Конечно, те, кто был там, вряд ли бы рискнули хвастаться правдой — они и мне пригрозили, что убьют и меня, и мою семью, включая брата, если я пойду в полицию. И тому, с холодными голубыми глазами, я поверила. Владу. Это имя я запомнила. Но ведь преподнести-то можно под разным соусом… Бог знает, кем считали меня в родном городе.

Может, конечно, и до этого считали, ведь жила же я с нариком-закладчиком. Кто бы поверил, что сама я не употребляла — по крайней мере того, что употреблял он? А что мне больше некуда было идти, что я просто не могла после дяди Сени заставить себя переступить порог родительского дома — кто ж об этом знал?..

И сейчас я боюсь, что мать напьется — а, что она напьется, я не сомневаюсь — и на свадьбе сболтнет что-то лишнее. И то, что Родя узнает всю правду, — это еще даже полбеды. А вот что узнают все остальные, и я подставлю его, опозорю его — самого лучшего (и абсолютно незаслуженного) человека в моей никчемной жизни — вот это пугает больше всего.

И, сколько бы я ни говорила себе, что этот страх иррационален — ну с какой стати матери, даже очень пьяной, рассказывать такие вещи про свою дочь?! — но избавиться от него я не могу.

Но отец два года назад умер — а не позвать мать и брата показалось каким-то неправильным после того, как она стала добрее ко мне и неожиданно поддержала, насколько могла, в самые тяжелые моменты. Да и странно бы это выглядело, если бы на свадьбе с моей стороны совсем никого не было из родственников…

И матери, наверное, я все же чем-то обязана. За то, что она, пусть не проявляя ко мне особой любви и тепла, но все же что-то делала для меня в детстве. Не бухала запоями, как отец, а обычно лишь по выходным и праздникам. Впахивала на двух работах, поскольку отец больше пропивал, чем приносил. Старалась, чтобы мы с братом были сыты и более-менее прилично одеты — чтобы в школе нас не дразнили.

От отца я ничего, кроме зла, не увидела за всю свою жизнь — были только бесконечные запои, пьяная ругань, оскорбления, побои… и пьяные дружки, которых я всегда так боялась. Особенно одного. Любимого приятеля отца, так как он единственный еще удерживался на приличной работе и частенько приносил выпивку на всю честную компанию, дядю Сеню. И, как оказалось, совсем не зря...

Мать все же что-то делала. Старалась, насколько это было возможно в той обстановке, в которой мы все жили: ей ведь от отца доставалось еще больше, чем нам с братом. Проявляла заботу, как умела. Ее тоже вырастили алкоголики, и научиться ей было, в общем-то, негде.

Хотя Гошу она любила больше. Может, потому что мальчик — его, вроде как, даже зачали запланировано спустя шесть лет после моего рождения. Отцу нужен был «наследник»... Хотелось бы только спросить, наследник чего?! Но я никогда не завидовала и не обижалась. Я тоже очень любила — и люблю — брата, и я рада, что хоть кому-то в нашей семье доставались толики тепла.

Поэтому мать все же будет на свадьбе. Нам с Родей это видится правильным.

И, тем не менее, мысли о ее присутствии пугают меня и запускают разматывание целого клубка воспоминаний, каждое из которых болезненней, страшнее, и постыднее другого…

Но, если уж говорить о детстве, тогда я все же как-то справлялась и не то чтобы была совсем уж несчастна. Это я уже позже пришла к выводу, что была обречена с рождения, — а тогда хоть и знала, что человек худшего сорта, чем мои сверстники, но все равно еще на что-то надеялась.

Я всегда хорошо училась. Родителям было наплевать на мои оценки, но я училась для себя: чтобы на мне не поставили позорного клейма дочери алкоголиков. И с одноклассниками у меня, слава Богу, складывалось неплохо. А у двух моих подруг дома ко мне хорошо относились и с радостью принимали, несмотря на то, из какой семьи я была. Может, жалели. Или я и правда не мешала. Наоборот могла помочь подружкам по учебе: у меня очень легко заходили точные науки, я была лучшей в классе по математике.

Я мечтала, что хорошо сдам ЕГЭ и поступлю в столичный вуз. Наивная дура! Правда, в столице я все-таки оказалась…

Но случилось так — и, может, это было закономерно для девчонки из такой семьи, как моя — что в шестнадцать лет я начала тусоваться в плохой компании. И встречаться с парнем старше себя на три года, Славой.

Репутация у Славы была не слишком хорошая: помимо алкоголя и травы, которой баловались в компании все, он порой употреблял и кое-что посерьезней. И ходили слухи (скоро я узнала, что справедливые), что он был закладчиком, чем и добывал деньги на жизнь и дурь.

Я, конечно, сомневалась, подходящий ли это человек, и на его уговоры лечь с ним в постель соглашаться точно не спешила (наверное, зря — лучше бы первым был он). Но мне было одиноко. Друзья друзьями, а хотелось любви. Слава мне тогда сильно нравился — а я ему. По крайней мере, тогда мне так казалось. Вскоре для него стало иметь значение только одно.

Потом я не раз задумывалась: когда наступила точка невозврата?

Когда меня изнасиловал дядя Сеня?

В ту ночь родители валялись в отключке, брат был в лагере, отцовские собутыльники разошлись по домам, и я наконец дождалась возможности пойти в душ. А когда вышла оттуда в полотенце, этот урод стоял в коридоре и смотрел на меня: бухой в хлам отец не в первый раз забыл запереть дверь, и он зачем-то вернулся… Я вырывалась, кричала и звала на помощь, но он был здоровым боровом — что я могла? А на помощь никто не пришел.

Наутро, когда отец и мать очухались, я, плача, им все рассказала — но отец запретил заявлять в полицию: он в очередной раз сидел без работы, и бухло, покупаемое щедрым Сеней, оказалось дороже дочери. Мать попыталась ему возразить, но получила оплеуху и замолчала.

Или когда я тем же вечером собрала вещи и ушла жить к Славе, зная, кто он, и догадываясь, чем он промышляет? Это был, как мне спустя пару лет подсветили, уже мой выбор…