Грааль творчества Фельтрона Бринта

– А морковка? У нас есть морковка для носа?

– Нет. Но я нашёл яблоко. Подойдёт?

– Яблоко вместо носа? Фель, это как-то неправильно.

– Лучше такой нос, чем полностью его отсутствие!

«Это… Я?..» – Фельтрон в изумлении смотрел на семилетнего себя, что крутил в руках то самое яблоко, что он принёс с собой в Сафринг Парк. «Я попал в своё прошлое?»

Фельтрон отошёл от окна. Это место, замурованное в его воспоминаниях, ставшее одной из самых горьких его утрат, было именно таким, каким он его помнил – тёплым и светлым.

Маленькая сахарница на столе с ручкой в виде жёлтой уточки, у которой был сколот хвост. Красное пятно на потолке – память о том, как они с братом кидались свежесваренным вареньем. Ростовые отметки на косяке двери, где каждое их день рождения отец острым ножом высекал черту. Каждая мелочь этого дома была знакома, вплавлена в память горечью, сожалениями и тихой грустью.

Пройдя в гостиную, он увидел своего отца, сидящего перед камином. Его суровое, иссушенное холодными ветрами лицо было именно таким, каким он отпечатался в воспоминаниях. Непоколебимый старый морской волк, что в зимние месяцы томился в стенах этого дома, без возможности плыть к горизонту, преодолевая шторма и бури. Именно этот человек своим поступком породил первые трещины, что с годами превратились в ущелья, изрывшие душу Фельтрона.

– Наивный глупец! – Отец выплюнул эти слова в воздух дома плотным разочарованием. – Пора повзрослеть!

В камин, в жадные объятия огня, была брошена зелёная кожаная папка. То, что стало первой творческой утратой – ранние рассказы и стихи мальчика, что грезил о большом литературном будущем.

Не в силах на это смотреть, Фельтрон бросился к камину. Огонь уже принялся жевать плотные, грубые страницы, но кожа всё ещё сопротивлялась, тихо попискивая. Он не думал о том, будут ли получены ожоги, заметит ли его отец и, если да, то что ему следует сказать, как отреагировать. Фельтрон Бринт думал только о том, как спасти то, что было утеряно и оплакано много лет назад.

Через несколько секунд он встал, прижимая к груди горячую папку. Отец всё так же смотрел в камин, совершенно не замечая незнакомца, стоящего напротив. Фельтрон оглянулся – пламя продолжало жевать бумагу, старательно вгрызаясь в зелёную кожаную обложку. Запах подпаленной кожи витал в воздухе.

«Странно, – подумал он, крепче сдавив папку пальцами. – Очень странно…»

«Гав!»

Фельтрон помнил этот день. Как и последующий за ним, где он наотрез отказывался разговаривать с отцом, считавшим, что писательство не лучшая профессия для мальчика. Так они и прожили до весны в полном молчании, пока моряка не позвало море в его последнее приключение. Помириться и поговорить они так и не успели. Не раз в будущем эти дни всплывали в его памяти. Сколько всего он хотел сказать, извиниться за своё ребяческое поведение и попросить рассказать о чужих, незнакомых краях.

– Отец, – Фельтрон облизнул внезапно пересохшие губы. Его мысли скакали, как перепуганные мыши, застигнутые в погребе кошкой. – Я… Я рад увидеть себя снова. Пусть и таким образом…

«Гав!»

Мужчина в кресле облегченно выдохнул, словно тяжесть от поступка, что он только что совершил, рассеялась. Его суровое лицо разгладилось, а тяжелый взгляд потеплел, устремившись в сторону входной двери, где прямо сейчас шумели голоса мальчишек, закончивших лепить своё снежное творение. Через несколько минут маленький Фельтрон ворвётся в комнату, радостно рассказывая отцу об истукане, у которого вместо носа яблоко, а потом… Потом он заметит, как в камине догорает папка с его первыми историями.

– Ты был хорошим отцом…

«Гав!» «Гав!» «Гав!»

Собачий лай наконец донёсся до сознания Фельтрона. То, что было едва различимо, сейчас звучало слишком близко, словно источник находился прямо за дверью…

«Прямо как соседский пёс», – подумал он, вспоминая неугомонную собаку соседа, что выла, не переставая, круглые сутки.

– Пап! – Распахнув дверь, маленький Фелли влетел в комнату. Его красные, отмороженные щёки пылали, а глаза ярко сияли. На мгновение взгляды юного и взрослого Фельтрона пересеклись. Секунда узнавания, и плотная, вяжущая темнота обрушилась на комнату, сожрав всё.

Гав! Гав! Гав! Гав! Гав! Гав! Гав!

Фельтрон тяжело тряхнул головой, открывая глаза. Он сидел за столом в своей комнате, которую покинул час назад, отправившись в Сафринг Парк. Вода медленно капала с его куртки, натекая в быстро замерзающие лужицы на полу. За дверью неистово голосил соседский пёс, периодически срываясь на вой.

Он посмотрел на стол, где оставил послание, состоящее из клочков мятой бумаги, но обнаружил там нечто совершенно иное: зелёную кожаную папку с небольшими подпалинами.

Медленно и осторожно, словно она была из сусального золота, он притронулся к ней. Папка была тёплой и немного шершавой, а в местах подпалин даже горячей. Аккуратно, двумя пальцами, Фельтрон открыл её. Внутри лежали листы бумаги и карандаш, что он принёс в Сафринг Парк, следуя посланию.

На верхнем, покрытом инеем листе, медленно стала проступать буквенная вязь: «Здравствуй! Меня зовут Фельтрон Бринт…»

Глава 3

Фельтрон Бринт читал, полностью поглощённый текстом. Буквы, словно подстраиваясь под его скорость чтения, плавно проступали, собираясь в слова, а слова – в предложения.

Перед ним разворачивалось послание самому себе, из поры детства, где он писал свои самые первые, неловкие и спутанные истории.

«… ледяной шуршатель очень любит есть длинные, прозрачные сосульки, обёрнутые в газетную бумагу и присыпанные сахарной пудрой. Мама сильно ругается, если ловит меня за кражей кусочка сахара из буфета. Но когда она не видит, я растираю сахар в ступке и готовлю шуршателю его лакомство. Когда он сыт, то тихо спит на крыше. Вчера меня поймали, и я не мог заснуть всю ночь, прислушиваясь к скрежещущим звукам…»