Грааль творчества Фельтрона Бринта

Юлия Муравьева

Грааль творчества Фельтрона Бринта

Глава 1

«Зима в этом году выдалась неснежная: сугробы не поднимались выше щиколотки, снег не укрывал крышу толстым, хрустящим, белоснежным пирогом, а окна не индевели, покрываясь кучерявым узором. Всё было безрадостно.

Вот прошлой зимой взрослые смастерили ледяную горку, начинающуюся прямо на крыше дома. Она круто закручивалась, изгибалась вокруг занесённых стен и плавно убегала в глубь сада, прямо в наполненные сеном мешки. Радостные крики; шуршание мешковины, укатанной по горке, что почти звенела; красные щёки и горячие чашки с дымящимся клюквенным морсом на крыльце. Дни, полные счастливого предвкушения и радости… А в этом году снег, словно забыл сюда дорогу. Какое может быть веселье, если не тонуть в сугробах, не лепить огромных истуканов и не строить запутанные туннели, чтобы пробраться ночью в сарай?..»

– Фельтрон Бринт! Ради всего святого! Почему ты всё ещё здесь?

– Мадам Клеменс, вы ещё не ушли?

– Как я уйду, когда ты всё ещё торчишь здесь! А ну выметайся домой!

– Но я ещё не закончил рождественскую главу…

– Ничего не хочу слышать! – Старушка-уборщица гневно затрясла руками, указывая на разбросанные по всему полу скомканные листы бумаги. – После тебя тут одна сплошная помойка! Если это увидит мистер Экрери, то кого он первым накажет, а? Меня! Выметайся сейчас же!

– Но…

– Без всяких «но»! Мне тут уборки на целый час. Или, что, по-твоему, старушке вроде меня спать совсем не нужно? Во-о-о-он!

Фельтрон Бринт шёл по снежным улицам Риклифа, то и дело поправляя сползающие круглые очки. Не по сезону лёгкая куртка продувалась холодными, звенящими ветрами, а длинный шарф крупной вязки со спущенными петлями совершенно не грел.

Вечер был так же безрадостен, как и текст, который не получилось дописать. А значит, ему за него не заплатят, и завтра придётся выдать двойную норму. Издатели не любят платить за воздух, только по факту выполненной работы.

– Купите мелки! – Звонкий голос вырвал его из мрачных и тягостных раздумий. – Разноцветные мелки! Можно рисовать на асфальте, на графитных досках, на кирпичах…

Девушка за уличным прилавком приветливо улыбалась прохожим, несмотря на царивший холод. Её румяные щеки и большие глаза привлекали покупателей. Прямо сейчас у прилавка толпилась стайка детей, смотрящих на аккуратно сложенные коробочки с заветными мелками.

– Покупайте мелки, коробочка за две серебрушки! – Продолжала кричать девушка, игнорируя маленьких, безденежных любителей рисовать. – Купите три и заплатите как за две!

«Кому нужны зимой мелки? – подумал Фельтрон, перебирая в кармане монеты. – Снег кругом, как рисовать ими прикажешь?»

– Создайте свою рождественскую историю при помощи этих чудесных мелков! В каждом наборе двенадцать цветов. Они прекрасно смешиваются, создавая разные оттенки!

«А ещё их можно есть, если есть нечего…» – Фельтрон выдохнул, и стекла очков запотели.

– Мистер! Да-да, вы, что протираете очки! – Девушка довольно улыбалась, призывно махая рукой. – Сегодня вам суждено купить у меня мелки! Ведь в такой холодный вечер каждому хочется ощутить тепло детства!

– Обойдусь! – Замерзшие пальцы плохо слушались, почти не сгибаясь. – Только дурак станет покупать мелки зимой.

– Не соглашусь, ведь нет ничего прекраснее, чем создавать и творить своими руками!

– Вот и творите… – Фельтрон надел очки и побрел дальше, продолжая игнорировать девушку, что тут же переключилась на новую жертву. – Куда ни плюнь, все хотят подзаработать…

Отойдя достаточно далеко, он оглянулся назад. Улица искрилась светом гирлянд и фонарей с живым пламенем. Здесь ощущалось то предвкушение праздника, о котором легко забывалось, стоило переступить порог детства и окунуться в проблемы и задачи.

«Где-то я свернул не туда», – с грустью подумал он, поправляя сползший шарф. Его жизнь никогда не складывалась ярко и празднично, и вся эта, залитая светом улица, слишком явно подчеркивала эти различия.

– Ловите! Держите воров!

Громкие крики пронзили улицу, словно булавка насекомое. Кричала девушка, торгующая мелками, а по улице, прижимая заветные коробочки к груди, бежала стайка детей, что не так давно тёрлась возле прилавка.

– Вот ещё, – ворчал Фельтрон, с легкой долей зависти смотря на их счастливые лица. – Кто-нибудь другой пусть их ловит…

Он осмотрелся и сделал несколько шагов в сторону, уходя с траектории бега воришек. Именно в этот момент они решили разбежаться, стараясь не быть пойманными. Один из них, не учитывая ледяную корку на дороге, поскользнулся. Продолжая крепко прижимать к себе коробочку, он покатился, набивая шишки и ссадины. Замедлившись, снова вскочил на ноги, убегая вперёд по улице, подгоняемый криками и бегущими следом констеблями.

– Эти праздники – одно сплошное сумасшествие!

Под ногой что-то хрустнуло. Длинный зелёный мелок, лежащий на льду, разломился пополам. «Наверно, он выпал, когда мальчика кувыркался».

Фельтрон долго смотрел на него. Таким белым мелком он рисовал в детстве, на чёрной графитной дощечке. «Рисовал… Это громко сказано! Был бит за каракули и трату драгоценного мела!»

Он тронул мыском ботинка мелок. Зелёный, яркий. На льду оставались мелкие крошки. «Ты тоже свернул не туда?»

Фельтрон поднял обломки мелка и положил в карман куртки. Одной рукой перебирая монеты, а другой грея холодный и сломанный мелок, он шёл, освещаемый ярким светом улицы.

Дом встретил его холодом. Огонь в печи никто не топил, отчего воздух тут был также морозен. Выдвинув стул, он устало на него рухнул. Вода в графине превратилась в лёд, а хлеб, завернутый в полотенце, был жесток, как камень. «Надо бы развести огонь и поесть…»

Очки постоянно запотевали, а спички никак не держались в замерзших пальцах. Горячий воздух вырывался изо рта, разлетаясь по комнате небольшими белыми барашками, стремительно тая.

Стоило пальцам согреться, как они тут же заныли, обжигая изнутри жаром. Огонь плясал, лениво облизывая поленья, словно согревал их своим дыханием. Сидя напротив, Фельтрон грыз жёсткий хлеб. Зелёный мелок оставил на его пальцах зеленоватый оттенок.

«Почему бы и нет? – подумал он, поднимаясь с пола и подходя к стене. – Она есть у всех, пусть будет и у меня!»

Зажав зелёный мелок, он принялся быстро, отрывистыми мазками, рисовать. Время от времени отходил, откусывал кусок хлеба и снова возвращался к творчеству. Полчаса – и на стене в его мрачном и холодном доме появилась зелёная, ладная красавица – рождественская ель!

«Ну и пусть, что нарисованная… Главное – есть!»

Огонь трещал, жадно жуя согретые поленья, а барашки перестали вылетать изо рта. Комната заполнялась теплом, вытесняя из себя холод улицы. Фельтрон лежал под одеялом. Он так и не снял куртку, забравшись под него прямо в обуви. Нарисованная ель слегка танцевала в свете огня. Казалось, что её ветки колышет ветер, задувающий в открытое окно. Если ветер подует чуть сильнее, то его силы хватит поднять в воздух шлейф лёгких снежинок, мерцающим жемчугом украсивших пушистые ветки.

Фельтрон моргнул, сгоняя захлестнувшее его наваждение, потом ещё раз, но в воздухе продолжали кружить, искрясь, пушистые, холодные снежинки. С каждым мгновением их становилось всё больше. Из лёгкого, едва различимого потока они превратились в мощный снежный шквал, что бушевал в самом центре комнаты.

– Окно! – Фельтрон сбросил одеяло, спеша поскорее закрыть лазейку. Тепло, с таким трудом найденное, стремительно исчезало, поглощаясь холодом, прорвавшимся в распахнутую форточку. Очки тут же запотели. – Дурак, мог бы проверить щеколду!

Ругая самого себя, он обернулся. Огонь в печи заметно ослаб, хранимое одеялом тепло было утеряно, но вот ель… Ель на стене сияла, преломляя свет. Ветки, словно присыпанные битым стеклом, мерцали. А на полу копошилось что-то непонятное. Оно не издавало ни звука. Пытаясь подняться, снова падало и опять вставало…

– Какого?.. – Фельтрон медленно отступал к углу, в котором стояла старая, давно не использовавшаяся метла. Целый год она кормила его, пока издательство не согласилось подписать с ним рабский и унизительный, но всё же договор. – Ты что такое?

Звук голоса нарушил укромную тишину комнаты, вспугнув несколько снежинок с веток ели. Но существо, будто не замечая этого, продолжало свои тщетные попытки встать.

«Крысюк, наверно! – рассуждал Фельтрон, удобнее перехватывая метлу. – Задуло ветром и об стену оглушило».

Шаг. Ещё шаг. Конденсат на очках медленно сходил, позволяя наконец рассмотреть возившегося "крысюка".

У стены, дрожа, ворочалось нечто, чему не было названия и имени. Состоящее из кусочков льда с кружевными узорами и обрывков исписанных листов бумаги, существо неуклюже передвигало лапами, ярко светя двумя горящими не то глазами, не то фонарями.

– Что ты такое? – Фельтрон выставил вперёд метлу, готовый в любую секунду использовать её как оружие. – Что ты за зверь такой?

Существо не то фыркнуло, не то зарычало, сделав первый, неуверенный шаг в его сторону. Потом ещё один. И ещё… С каждым шагом на полу под лапами проступал иней, в котором мелькали слова и целые фразы.

«…безрадостно…», «белоснежный пирог…», «… ледяную горку…», «… клюквенный морс…»

– Это то, что я сегодня писал… – Ошеломлённо бормотал Фельтрон, садясь на корточки и вглядываясь в проступающие слова. – Что ты такое?

Ещё один шаг – и новая фраза: «… Ледяной шуршатель…». Шаг: «… Снежный письмовёрт…».

«– Ты правда веришь, что существует Ледяной шуршатель? Фель, что за глупости!

– А ты слышишь, как ночью на чердаке зимой что-то шуршит?

– Ты ещё такой маленький, Фелли…»

Воспоминания о детстве, как вода из прорвавшейся дамбы, обрушились на Фельтрона…

– Ты… Ты и правда существуешь! – Сказал он, раздираемый давно позабытыми чувствами. – Или же я сошёл с ума, наконец-то…

В ту же секунду существо сделало ещё один шаг, уткнувшись своей бумажно-льдистой головой в человеческую руку, обжигая её холодом. Мелькнувшее в инее на полу слово: «…чудо…» – вырвало Фельтрона Бринта из начавшейся, захлестывающей рефлексии…

– Чудо! Такое же болезненное, как зимний холод, текущий по венам…

Глава 2

Утро прокралось в пышущую жаром комнату лучами холодного зимнего солнца. Стёкла, которые уже давно закоптились, покрывшись слоями неотмытой грязи, приглушали его, делая свет рассеяннее и мягче.

Фельтрон Бринт лежал на кровати и в полном молчании изучал потолок. Когда-то белый, сейчас он пестрел пятнами и сколами, как слюнявчик младенца, что только учится есть самостоятельно.

Обычно в этот час его комнату наполняли звуки тяжело дышащего города: скрип телег, крики разносчика газет, перепалка торговца с покупателями, противный вой соседской собаки… Но город упирался звуками в окно и не находил возможности попасть внутрь.

Тишина, мучительная и томящая, лежала поверх одеяла, не давая подняться. Ночное происшествие всё ещё стояло перед глазами, но мягкое и уютное тепло, разливающееся по телу, не давало внятного объяснения: это был сон или явь?

Едва различимое шуршание в камине зазвучало громыхающим набатом в ушах. Обычно этот звук оставался совершенно неприметным: так отваливается кусок сгоревшей древесины, рассыпаясь на мелкие фракции. Но в такой странной тишине, что глушила и усиливала всё, звучание пронеслось отголоском тревоги.

«Рождественская глава! – вспомнил Фельтрон, поморщившись. – Две штуки, вынь да положат к вечеру!»

Он повернулся на бок, и хор металлических, продавленных пружин запел свою скрипучую, унылую песню. Сейчас она напоминала рождественский хор, поющий под каждой дверью в меру состоятельного дома.

В детстве это казалось увлекательным и праздничным: яркие наряды, дружеское единение и заслуженная награда в виде сладких пирогов и сахарных леденцов. Но стоило повзрослеть, как жители таких домов стали видеть в нём оборванца, грязную побирушку, пытающегося нажиться на их благосостоянии. Звук этой кровати был так похож на его последнюю песню в хоре колядующих. Можно было сбежать оттуда, бросить хор, но не удавалось сбежать от себя и своих сожалений, от презрительных и оценивающих взглядов.

«Надо договориться с мадам Клеменс и оставаться в издательстве на ночь! – рассуждал Фельтрон, – так получится заработать больше».

Звук урчания, раздавшийся из-под одеяла, вибрацией прошёлся по всему телу. Он звучал как звон колокола, сорвавшегося с колокольни. Из еды в доме были только мрачные помыслы и сумбур в голове. Можно попытаться этим наесться метафизически, но желудок всё равно останется пустым и голодным.

– Холод зовёт! – почти прокричал Фельтрон, откидывая одеяло. План на этот день был прост: накормить себя и заработать как можно больше. А если звезда удачи, что так любит сидеть на макушке елей, будет благосклонна, то и мадам Клеменс получится победить!

Ель…

Фельтрон с опаской посмотрел на стену. Сумбур всё ещё роился в его голове, не давая чётких и ясных ответов: да или нет? Будет ли ель всё такой же волшебной в этом светлом утре? Будет ли так же сиять россыпями жемчужных бликов, колких и острых?

Зелёная ель всё так же красовалась на стене. Пушистые ветки не блестели снежными искрами, не качались в мистическом танце, да и сам рисунок не выглядел столь выдающимся, каким казался ночью. Вот только…

Фельтрон подошёл к своему рисунку и сорвал с ветки маленький клочок бумаги. Пальцы тут же пронзил ледяной холод, как ночью, от прикосновения чуда…

Он срывал и срывал эти крохотные, мятые клочки, обжигаясь. И при каждом прикосновении на бумаге проступали слова, буквы или цифры.

– Что за ерунда? – Вчитываясь в этот бумажный калейдоскоп бессмыслицы, он всё больше соглашался с тихим, едва уловимым шепотом, кричащим где-то в глубине сознания о том, что «Чудо!» ему не приснилось. – И что мне с этим, прикажете, делать?

«– Фелли, а давай поиграем в шарады?

– Я не умею…

– А я научу, тут ничего сложного…»

Ещё одно детское воспоминание, залитое солнцем, что скользит по тонкому слою снежного наста. Если сильно наступить, раздастся хруст и треск. Но если осторожно и медленно подсунуть под него руку, то он легко отделится, оставшись в руках тонким, почти невесомым пластом. Словно драгоценная слюда: слоистая, кристаллическая и блестящая.

Разложив на столе комканные клочки бумаги, Фельтрон принялся составлять из них что-то осмысленное, надеясь найти что-то логичное в этой странной череде событий.

Буквы, слова и цифры перекладывались с места на место, пока окончательно не улеглись законченным и стройным предложением: «Сафринг Парк, 4/78. Двенадцать дня, бумага, карандаш, яблоко, метла. Стоять на одной ноге».

– Что… за?..

Он несколько раз перечитал столь абсурдное послание, оставленное ему на ели. И если с вопросом «Кто?» проблем не возникало, то вопрос «Для чего?» висел в воздухе.

Сафринг Парк считался дорогим районом, куда несостоятельным гражданам лучше не заходить – констебли стоят через каждые двадцать метров, придираясь ко всем, кто выделяется. А тут не просто прийти, но еще и вытворять такое безумство, как стояние на одной ноге, да ещё и с метлой. «Пять суток, не меньше", – прикидывал в уме Фельтрон. – За это ещё и увольнение получу, без денег останусь, а там мне станет нечем платить за жильё, и я окажусь на улице…»

Ситуация складывалась совершенно не в пользу странного послания, оставленного на нарисованной ели. Но холод, всё ещё сохранявшийся в кончиках пальцев, не позволял полностью отбросить эту идею, какой бы безумной она ни казалась.

– В издательстве мне следует быть в четыре, а здесь в двенадцать…

Фельтрон Бринт встал. Поправив шарф и придавив пальцем очки, он аккуратно взял в руки метлу и вышел из дома. На полу проступил узор инея, быстро таявший от тепла.

Город, наполненный шумом жизни, оглушил, стоило только выйти из дома. Холодная, безразличная суета навалилась на плечи, придавила к заледенелым дорожкам, толкала в спину спешащими по делам прохожими. Фельтрон Бринт судорожно вздохнул, словно проваливался под воду. Ему было некомфортно: метла, привлекающая внимание, притягивала оценочные взгляды, судившие о нём по одежде. Колючие, едкие, надменные – от них было невозможно убежать: они были везде. Подметать улицы, разбирать кучи вонючего мусора и делать вид, что всё нормально – часть жизни, которую хотелось забыть, вымарать из воспоминаний, чтобы никогда не испытывать этих эмоций. Но теперь они снова вырвались, распаляясь от любого, мимолетно брошенного в его сторону взгляда.

Натянув шарф на самый нос, он юркнул в проход между домами, вырываясь из бурлящей праздничной толчеи. Близость стен дарила чувство защищенности и успокоения. На краткий, но спасительный миг, чтобы перевести дыхание и собраться с силами для продолжения пути. Двигаясь короткими, осторожными перебежками между людными улицами и укромными переулками, избегая лишнего внимания и знакомых дворов, Фельтрон добрался до центральной площади Риклифа – Тация Гратта.

В воздухе висел гул криков и разговоров, растекавшийся над временно установленными торговыми рядами. Пряники, копчёности, ткани, ёлочные игрушки – здесь продавали всё подряд, в отчаянном стремлении подзаработать. Яркие гирлянды из разноцветных флажков, протянутые между фонарями, провисли под тяжестью красногрудых снегирей, зорко следящих за прикрытыми кадками с калиной. Между рядами неспешно бродили разносчики горячего чая. От полных кружек тянулись длинные клубы.

Фельтрон вздрогнул, когда в него врезалась маленькая розовощёкая девочка, с пёстрым платком на голове. Потеряв равновесие, она упала и замерла, прижимая к груди большой красный леденец, завернутый в прозрачную плёнку.

– Не ушиблась? – спросила женщина, останавливаясь и помогая подняться.

– Нормально, главное, конфетка целенькая!

– Не носись так бездумно! – крикнула она вслед убегающей девочке. – А вот вы мне как раз и нужны! Дворник нужен в пятый ряд, там рассыпалась бочка с клюквой. Идёмте быстрее, пока птицы всё не пожрали.

– Я не дворник.

– Чего тогда с метлой?

– Выгуливаю, – буркнул Фельтрон, обходя женщину. – Идите своей дорогой.

Женщина неодобрительно зацокала языком, намереваясь развить конфликт дальше, но тут её внимание привлёк ещё один мужчина с метлой, и она с криками: «Молодой человек!» устремилась вперёд.

Протискиваясь сквозь бурлящее людское море, в которое превратилась Тация Гратта на весь период праздников, Фельтрон оказался на её окраине. Несколько детей старательно катали большие снежные шары, в то время как две девочки выдували мыльные пузыри. На морозе прозрачный шар быстро замерзал, теряя свою первоначальную хрупкость и покрывался красивым кружевным узором. Судя по дюжине таких шаров, лежащих на снегу, занимались они этим не так уж и долго, хотя щёки и носы сильно покраснели.

«Вот ведь глупое занятие… – подумал Фельтрон, рассматривая леденеющий мыльный пузырь: его округлый бок расчерчивали мелкие штрихи и завитки, рисуя перья кружева. – Совершенно непрактичное!»

Сафринг Парк сиял, словно новогодняя ель. Очищенные от льда дороги резко контрастировали с безупречно белыми барханами снега, уложенными вдоль них. Еловые ветви и яркие шары украшали фасады домов. Низкие чугунные заборы с кружевным узором оплетали искусственные лианы зелёного плюща.

Фельтрон шёл, ожидая, что в любой момент его могут остановить, придравшись к его внешнему виду, метле, настроению или чему ещё. Но констебли, оценивающе наблюдая и презрительно кривясь, не предпринимали никаких действий. Это нервировало ещё сильнее.

Сафринг Парк, 4/78, оказался не домом с дверью, украшенной венком, а нишей в высокой кирпичной стене, отгороженной от мира плотным зелёным ельником. Камерное, скрытое от посторонних глаз укрытие, в котором можно было спокойно выдохнуть, опустив напряжённые плечи.

В самой нише стоял маленький каменный фонтан. В летнее время он утолял жажду мелким животным и птицам, что нашли в себе храбрость жить в условиях шумного, многолюдного города. Или же их привело сюда отчаяние. Сейчас же, когда температура опустилась ниже нуля градусов, фонтан молчал, оставаясь просто красивым украшением, замершим озером льда.

«И что мне делать со всем этим добром?» – мучительно раздумывал Фельтрон, крутя в руках маленькое жёлтое яблоко. Карандаш и бумага так же были извлечены из внутренних карманов куртки. Ни лавочки, на которую сесть, ни выступа, на который всё это можно положить, рядом не было. Руки, уже прилично замёрзшие и покусанные морозом, покраснели и начали деревенеть. Аккуратно положив всё принесённое на край недействующего фонтана, он принялся ждать, когда часы на башне Сафринг Парк пробьют полдень.

«И зачем я всё это сюда тащил? – подумал он, глядя на метлу, прислонённую к кирпичной стене. Она выглядела здесь особенно нелепо, как кусок грязи на только что оклеенных обоях. – Возможно, весь этот путь, что я проделал сюда, был лишь изощрённой насмешкой, шуткой над самим собой? Что, если это я, поддавшись безумию, придумал себе это приключение? Отчаянная попытка уставшего разума воскресить веру в чудо?»

Часовая башня Сафринг Парк издала первый «бом», сообщая о наступлении двенадцати дня.

«Что теперь? Стоять на одной ноге?»

Он оглянулся – никого. С чувством глубочайшего абсурда он поднял левую ногу, ухватившись за метлу для равновесия. Поза была нелепой и унизительной. Холодный ветерок заигрывал с его шарфом, так и норовя проникнуть под куртку.

Бом.

Воздух уплотнился. Теперь он не дул, налетая на слегка качающегося человека, а словно вжимал его в землю. Дышать становилось всё труднее, несмотря на то, что стоять на одной ноге стало проще.

Бом.

«Поскорее бы это закончилось», – размышлял Фельтрон, всем телом чувствуя, как температура вокруг стала ещё ниже. Пальцы, держащиеся за метлу, почти потеряли чувствительность.

Бом.

– Я видел, что он шёл в этом направлении…

– Здесь? Ты уверен?

Голоса за зелёной изгородью звучали слегка приглушённо, но были слишком близко. Фельтрон замер, боясь дышать. Быть пойманным констеблями за таким странным занятием ему совершенно не хотелось. Как и потом читать о себе в газете: « В Сафринг Парк пробрался умалишённый!» Звуки приближающихся шагов падали, словно камни.

Бом.

«Пройдите мимо!» – взмолился Фельтрон.

Бом.

– Лицо у него подозрительное. Явно что-то замышляет…

– А что тебя насторожило?

Бом.

Воздух, напряжённый до предела, взорвался искрами. Лёд, сковывающий фонтан, с треском раскололся, и вода, лишившись оков, взметнулась вверх. Фельтрон стоял в самом центре водоворота из воздуха, воды и льда, всеми силами цепляясь за метлу.

Яблоко, карандаш и бумага, что он положил на край фонтана, так же были подняты в воздух и сейчас носились по кругу, увлекаемые этим странным явлением.

Бом.

– Сейчас.

– Посмотри, может, он за этой зелёной изгородью?

Бом.

Фельтрон чувствовал, что вот-вот упадёт, терзаемый бушующими потоками. С каждой секундой их скорость нарастала, а плотность увеличивалась.

Бом.

Холодные, острые льдинки больно царапали кожу, а ледяная вода обжигала крохотные порезы.

Бом.

Мгновение, когда Фельтрон ощутил начало падения и липкий страх удара, сменилось ужасом, когда его со всей силы дёрнуло вверх, а потом обрушило в самый центр каменного фонтана.

Бом.

– Да кто ж его знает…

– Нет тут никого! Фонтан, замёрзший только. Может, он дальше пошёл?

Сердце бешено колотилось, с куртки капала вода, пальцы, казалось, намертво вплавились в метлу. Её шершавая, деревянная ручка была единственной его опорой в этом странном, но таком знакомом месте.

Желтоватые обои в мелкий голубой цветочек. Деревянный, с немного покосившимися дверцами буфет, на полках которого стоял пузатый чайник в окружении пяти чашек с блюдцами. Большая фарфоровая супница, достававшаяся только на праздники, графин, на дне которого плескалась янтарная жидкость. Маленькая хрустальная ваза, полная кусочков колотого сахара, трогать который было строжайше запрещено…

«Это место…» – Фельтрон крепко зажмурился и снова открыл глаза. Всё, что он видел, было давно забытым, щемящим воспоминанием. Дом его родителей, которого он лишился за неуплату долгов ростовщикам, вновь предстал перед ним, всё тем же, наполненным запахами хвои и специй. «Это просто невозможно!»

Шаг, ещё шаг. По полу тянулась цепочка отпечатков его больших, мокрых следов. Не веря происходящему, он осторожно, подрагивавшими, промёрзшими пальцами, дотронулся до синих хлопковых занавесок, что висели на окне. На улице двор был плотно усыпан снегом. А возле крыльца двое мальчишек с азартом возводили большого, толстого истукана.