Кто ты?

Вот Она появилась на одном из экранов. Маленькая, хрупкая, ссутулившаяся фигурка, несущая на своих плечах груз целого мира. Моё сердце сжималось от боли при виде её такой. Говорила тихо, почти беззвучно. Я усиливал звук на мониторе, пытаясь уловить каждое её слово, но камеры не передавали звук в полной мере. Я видел её напряжение, её страх, каждое движение её маленьких, едва заметно дрожащих рук. Мой зверь рычал. Хотел выбить эту чёртову дверь, схватить её, унести туда, где ей ничто не угрожает, где она будет в безопасности. Моя.

Когда Марина предложила ей эту работу, эти условия, я видел, как её глаза округлились. Как она пыталась скрыть неверие, как она отчаянно искала подвох. Мой зверь рвался наружу. Хотел прокричать: Это не обман! Это не ловушка, моя Волчица! Это для тебя! Всё это создано ради тебя!. Но я молчал. Моё присутствие здесь, в тени, моя безусловная защита, были важнее собственного желания. Её безопасность превыше всего.

И вот Она согласилась. Счастье. Это слово давно выветрилось из моего лексикона, погребённое под тоннами гнева, боли и отчаяния. Но в тот момент оно вспыхнуло внутри меня, ярким, обжигающим огнём. Впервые за долгое время я почувствовал это забитое, забытое чувство. Чистое, всепоглощающее счастье. Не только для себя. Для неё. Моя Виктория. Моя победа. Её жизнь станет хоть немного, но проще. Этой мыслью я успокаивал своего внутреннего зверя, который всё ещё рвался к Ней. Это только начало.

Вика ещё на одну ночь осталась в хостеле. Я видел, как она вышла оттуда утром. Её походка всё ещё была тяжелой, но уже не такой сгорбленной, как вчера. С собой – рюкзак и старый чемодан. Он вызывал у меня странную, мучительную смесь злости и нежности. Злости на тех, кто лишил её всего, кто втоптал её в грязь, кто заставил тащить этот чертов чемодан по этим улицам. И нежности к ней, что продолжала цепляться за жизнь с такой отчаянной, хрупкой силой.

Марина встретила её у порога кафе. Показала шкафчик, я специально велел поставить его подальше от основных проходов, чтобы она чувствовала себя защищённее. Рассказала о правилах. Я видел, как Вика испугалась, когда осознала, что пока она единственный сотрудник. Её глаза метнулись к Марине, в них читался немой вопрос: Я одна? В этом большом месте?. Марина быстро успокоила Её, объяснила, что набор активно ведется, что это вопрос нескольких дней. Рассказала, что ей нужно готовить только напитки – разные виды кофе по рецептурным картам (я лично отобрал самые простые, чтобы не создавать Ей лишнего стресса в адаптации), а с чаем всё ещё проще. Всю выпечку привозили из других мест, чтобы она не отвлекалась на кухни и чувствовала себя легче. Я видел, как напряжение медленно отступает с её лица.

А потом был график. Марина предложила два на два. Нормальный, человеческий график. Но Вика отказалась.

– Я буду работать каждый день. – сказала она, и мой звериный слух, подключённый к микрофонам, уловил это даже через неидеальное качество звука. Моё сердце сжалось от боли. Работа. Слишком много работы. Я не хотел, чтобы она так надрывалась. Хотел, чтобы она отдыхала. Но в нынешней ситуации это было логично. Коллектив ещё не был собран, и подменить её было некому. Я стиснул зубы. Пока так. Пока.

Весь день я только и делал, что наблюдал за ней. Сначала она была напряжена. Вздрагивала от каждого входящего посетителя, её движения были скованны, взгляд настороженный, как у пойманной птицы. Училась быстро, запоминала всё на лету. Но час за часом, по мере того, как она осваивалась, что-то в ней менялось. Напряжение спадало. Улыбка. Искренняя. Пусть и редкая пока, но уже не та, вымученная гримаса, которую я видел в “Провансе”. Она двигалась легче, увереннее. Расслаблялась. Я видел, как она разговаривала с посетителями, её голос становился чуть громче, чуть увереннее. Глаза загорались, когда она обсуждала с кем-то какой-то особенный сорт кофе. Марина дала распоряжение, что Вика может пить напитки без ограничения, обосновывая это тем, что ей надо их как-то продавать, а для этого знать не только рецепт, но и вкус. То же самое с выпечкой.

Я видел, как к ней подходил Вася – бывший официант из “Прованса”, которого я пристроил сюда как посудомойщика, чтобы он продолжал оказывать Вике поддержку, но теперь уже под моим контролем. Он что-то говорил ей, она смеялась. Естественный, чистый смех. Мой зверь тихо зарычал, но я тут же придушил его. Ревность. Глупо. Он был для неё другом. И пока этого было достаточно. Он был нужен. Он помогал ей освоиться, стать чуть более живой.

Марина, верная своему слову, рассказала Вике про две тревожные кнопки. Одна у кассы, другая в комнате отдыха. И это, конечно, было моим решением. Я тут же вывел сигналы с этих кнопок не только на свою личную охрану, но и напрямую на свой телефон. Любой шорох, любой сигнал – и я буду знать. И я буду там. Мгновенно. Мой Мерседес всегда ждал в пяти минутах езды от “Золотой Ложки”. На всякий случай. Хотя я бы и без него мог добраться за несколько минут, кафе напротив моего офиса и в соседнем доме от того, где находился мой пентхаус.

Её безопасность. Её спокойствие. Её смех. Это стало моей новой целью, моим смыслом. Альфа и его люди пусть роют землю. Я найду способ справиться с ними. Но сначала – Моя Виктория.

Глава 12

Костя

Мониторы передо мной мерцали, как окна в другой мир. Мой мир. Мир, где она существовала, жила, дышала. Каждый день я наблюдал за Ней. За тем, как Она расцветала, словно экзотический, дивный цветок, что наконец-то получил достаточно света и воды после долгой, изнурительной засухи. И это было… невыносимо. Невыносимо прекрасно. Невыносимо больно. Моё собственное сердце сжималось от противоречивых чувств.

Я видел, как Её походка из сгорбленной, сломленной, казалось, под тяжестью камня, превратилась в лёгкую, почти пружинистую, грациозную. Как исчезали синяки под глазами, уступая место нежной, чистой коже, и они, эти глаза, начинали блестеть живым, любопытным, по-детски искренним светом. Как скупые, вымученные улыбки, которыми она одаривала мир, сменялись искренним, настоящим, заразительным смехом, который я теперь мог слышать через микрофоны, которые были установлены повсюду. Её смех. Мой зверь внутри замирал, слушая его, словно мелодию из другого измерения, мелодию, которую он, изголодавшийся дикарь, никогда не слышал. Он ликовал, расправляя плечи. Но одновременно дико ревновал, его челюсти сжимались до скрежета.

– Привет, Викуль! – я слышал звонкий, жизнерадостный голос этой Кати, новой официантки, которую я специально нанял, чтобы разгрузить мою Викторию, чтобы у неё появились друзья. Её звонкий, заразительный смех наполнял кафе, и Вика отвечала ей тем же. Я видел, как они обнимаются, смеются над чем-то, как делятся своими девичьими секретами, словно сестры. Мой зверь рычал. Тихо, глубоко, но с такой оглушающей яростью, что я едва мог её контролировать. Это моя Виктория. Моя. И она делится этим теплом, этой близостью с чужими людьми. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы на бледной коже. Контроль, Костя. Контроль. Нельзя спугнуть. Нельзя сломать то, что так бережно взращиваешь.

Я помнил каждый её взгляд. Каждое движение. Как она впервые испугалась, услышав колокольчик на двери, как её руки дрожали, когда она готовила первый кофе, словно боялась пролить. А теперь… теперь она двигалась грациозно, уверенно, её движения были точны и профессиональны. Ее голос был твёрд, но мягок с покупателями. Она советовала, она улыбалась. Она жила. И это было моё творение. Моё дело рук. Мой бесшумный, незримый дар.

Я видел, что график “каждый день”, который мы сохранили изначально, для Неё был слишком тяжёлым. Хоть она и не жаловалась, ни словом, ни жестом, но под конец недели я замечал, как она устаёт. Как глаза, хоть уже не с синяками, но снова кажутся чуть более тусклыми, чуть более тяжелыми. Это было неприемлемо. Мой зверь внутри меня требовал, чтобы Она отдыхала. Чтобы она была счастлива. Чтобы она сияла, а не блекла.

Я не мог просто так вмешаться. Она бы заподозрила. Она слишком умна для простой манипуляции, слишком чутка. Поэтому я велел Марине.

– Марина, набор персонала должен быть ускорен. И мы вводим правило. Никто не работает более пяти дней в неделю. В исключительных случаях – шесть, но с двойной оплатой и только с согласия сотрудника. И ты должна объяснить это Виктории. Лично. Спокойно. Так, чтобы она не почувствовала давления.– Марина, эта удивительная женщина, которая уже почти не удивлялась моим причудам, лишь кивнула. Её глаза буквально кричали: “Ты свихнулся, Альфа, но я с тобой”.

– Сделаю, босс. – её голос был ровен. Я знал, что Она увидит в этом ещё одну случайность. Ещё один подарок от судьбы. От своего чёрного ангела. Она верила в этого пса. В доброго зверя, который помогает ей. А не в меня. И это было… снова болезненно. Снова пронзительно. Хотя я и понимал, что этим зверем был сам. Но так хотелось появиться перед ней самому, без шерсти и лап.

Моя опека продолжалась безмолвно, словно невидимая броня. Я видел, что её кеды совсем пришли в негодность. Снег, грязь, холод. Ей было холодно. Мой зверь выл, представляя Её промокшие ноги. Следующим утром, когда Она пришла на работу, у порога кафе лежала небольшая коробка. На ней не было ни имени, ни адреса. Только надпись:

“Для первого сотрудника”

Внутри новые, тёплые ботинки. На высокой, нескользящей подошве, с мехом, которые защитят от промозглого ноября. Модели, которую она могла бы носить, которая подчеркнет её изящную ножку. И пусть она увидит в этом очередной подарок судьбы или чуда. Главное, чтобы Ей было тепло. Чтобы Она больше не мёрзла. Я видел, как она нашла коробку. Её глаза удивленно расширились, а потом на губах появилась лёгкая, искренняя улыбка. Я видел, что какое-то время она сомневалась, но потом, поговорив с Мариной и убедившись, что это для неё, все таки взяла их. Мой зверь тихо заурчал, довольный, словно получил самую лучшую награду.

Я видел, как она начала общаться с другими. Как Катя, эта яркая, звонкая девчонка, стала её подругой, её отдушиной. Как Вася, новый, неуклюжий, но честный бариста, продолжал свои неуклюжие попытки ухаживания, поднося ей охапки цветов. Я видел, как Вика отмахивалась от Васи, но теперь уже с лёгкой улыбкой, а не с таким отчаянием, как раньше, не с отстраненностью. Мой зверь, да, он бесился. Он ревновал до исступления, его когти царапали воображаемую землю. Но я понимал: Ей нужна эта жизнь. Ей нужно общение. Ей нужна нормальная жизнь, полная смеха, дружбы и даже симпатии.

И я должен был дать Ей это. Но как долго я смогу оставаться в тени? Как долго смогу притворяться молчаливым опекуном, черным псом из переулка, наблюдающим издалека? Мой человек рвался к Ней. Хотел взять Её руку, обнять, рассказать всё, открыть свою душу. Но зверь понимал опасность. Альфа не дремал. Его люди продолжали отслеживать меня, вынюхивая каждую мою слабость. Если я раскроюсь сейчас, я подвергну Её смертельной опасности. Я был изгнанником. Одиночкой. Обо мне ходили недобрые слухи. И эти слухи могли убить Её, разрушить всё, что я так бережно создавал вокруг Неё.

Моя сила. Моя власть. Мои деньги. Они были для Неё. Чтобы Её жизнь была такой, какой Она хотела. Он, мой зверь, не позволил бы, чтобы кто-то ещё причинял Ей боль. Никогда. Ни один живой человек.

Мне нужно было покончить с Альфой. Раз и навсегда. Только тогда я смогу выйти из тени. Только тогда я смогу быть рядом с Ней, не подвергая Её опасности. Мой зверь голодно рычал. Это будет война. И я был готов к ней.

Глава 14

Костя

Мониторы передо мной, как окна в Её мир. Мой мир. Каждый день я наблюдал её, Викторию, свою маленькую, хрупкую волчицу. Я видел, как она расцветает, словно цветок, что наконец-то получил достаточно света и воды после долгой, безжалостной засухи. Её смех, её улыбки, её лёгкость – всё это было моим воздухом. Воздухом, которым я дышал, пока задыхался в ловушке, которую для меня расставил Альфа. Но именно сейчас, когда я видел Её преображение, когда мой зверь урчал, довольный её счастьем, над моей головой начали сгущаться тучи, и мир вокруг меня, реальный мир моей империи, начал рушиться.

Пожарники. Их появление в моей жизни было не случайностью, а расплатой. Расплатой, которую Альфа, старый волк, всегда предпочитал получать чужими руками. Он не мог атаковать в лоб. Он всегда действовал исподтишка, через подставных лиц, через “законные” методы. И это было хуже всего, потому что против таких методов моя звериная сила была бесполезна. Только хитрость. Только ум. Только моя человеческая часть могла противостоять этому.

Майор Руденко, пожарный инспектор – олицетворение такого “законного” зла. Он появился в моём офисе с выправкой генерала, но с запахом стервятника. Его безупречно отглаженная форма, блестящая фуражка, которую он демонстративно положил на мой стол, словно символ неограниченной власти. Его глаза, маленькие и бегающие, были слишком проницательными для столь напыщенного лица. За ним по пятам следовали двое подчиненных, безропотных и исполнительных, с папками под мышкой, полными, я был уверен, заранее заготовленных актов. Он не ошибся выбором. Руденко был именно тем человеком, который готов был продать душу за повышение.

Запах Руденко был неприятным – смесь формальдегида, дешёвого одеколона и какого-то липкого страха. Или это был мой собственный страх? Страх за Неё?

– Константин Викторович. – его голос был сухим, как осенний лист, но в нём сквозила скрытая, почти злорадствующая нотка. – Понимаете, внеплановая проверка. Сигнал поступил. Слишком много сигналов, знаете ли. Касательно нарушений пожарной безопасности. Вашей фирмы. Слишком много совпадений, не находите?

Я откинулся на спинку кресла, пытаясь расслабиться, но моя ладонь непроизвольно сжимала ручку до боли в костяшках. Зверь внутри меня зарычал, готовый разорвать этого человека, вышвырнуть его за дверь, сломать эти холёные пальцы. Но я был обязан держаться. Я был человеком. Человеком, который должен был защитить Её.

– Внеплановая? – мой голос был спокойным, холодным, как лёд в Антарктиде. – За семь лет работы у нас не было ни одного серьёзного нарушения. И вдруг… слишком много сигналов? Странно, майор. Очень странно.

Руденко усмехнулся. Кривой, неприятной усмешкой, которая никогда не доходила до его глаз, и от которой даже у меня по коже побежали мурашки.

– Понимаете, Константин Викторович, времена меняются. И требования ужесточаются. А у вас, говорят, объекты-то нешуточные. Высотные. Массовые скопления людей. Сами понимаете, ответственность.

Я знал, в чём заключается его ответственность. В деньгах. Или в чём-то гораздо более грязном, чем просто деньги. В лояльности Альфе. В услуге, за которую придётся платить гораздо дороже, чем банальными взятками.

– Какие конкретно претензии, майор? Мне не нужны общие фразы или намеки. Мне нужны факты.– Он кивнул своим подчиненным, и они, словно дрессированные псы, тут же начали перечислять свои выводы.

– Помещения офисов. Несоответствие путей эвакуации, ширина проходов, недостаточные показатели огнестойкости материалов, используемых в отделке. – Один из них, молодой парень с прыщавым лицом, едва заметно дрожал, но продолжал. – Склады. Отсутствие автоматических систем пожаротушения, неверная категоризация по взрывопожарной опасности, недопустимое расстояние до соседних объектов. А по вашим строящимся объектам, Константин Викторович… – он замялся, бросив быстрый, испуганный взгляд на Руденко. – Использование… несертифицированных пожаростойких материалов. Качество… вызывает сомнения.

Я слушал и понимал. Это не была случайность. Это была целенаправленная, спланированная, филигранно выполненная атака. Это был почерк Альфы. Каждое слово было заранее подготовлено, каждая претензия – выверена. Несертифицированные материалы? Мы закупали всё у официальных дилеров, с полным пакетом документов, с сертификатами и гарантиями. Автоматические системы пожаротушения? Ещё на этапе проектирования было всё просчитано и утверждено всеми инстанциями. Это была классическая подстава. Состряпанное, не подлежащее сомнению дело. Безжалостное.

– Вы можете доказать каждое своё слово, майор? – мой голос стал жёстче, но Руденко лишь самодовольно улыбнулся.

– У нас есть все доказательства, Константин Викторович. Заключения экспертов, протоколы испытаний. И акты, конечно же. Множество актов.– Он наклонился ко мне, и его дыхание, пахнущее кофе и чем-то кислым, обдало моё лицо. Мне захотелось его придушить. – Понимаете, Константин Викторович. – его голос стал чуть тише, доверительнее, но от этого ещё более отвратительным, проникновенным. – Иногда бывает так. Что начальство… сверху. Даёт команду. Не нам. Нас просто… используют. Есть некие люди, которым вы чем-то не угодили. И они решили, так сказать, проучить. Достать из-под земли. Вывести из игры.– Он сделал паузу, оценивая мою реакцию. Выжидал. Хотел увидеть страх. Но я был Альфой, даже если это знало лишь моё собственное изломанное сердце. – Так что, Константин Викторович, вам бы подумать. Кому вы так сильно перешли дорогу. И кто способен натравить на вас целый карательный механизм. Целую систему.

Я смотрел ему в глаза. Мрачный, холодный гнев поднимался в груди, подобно приливу. Мой зверь рвался наружу. Он хотел крови. Я знал. Я слишком хорошо знал, кто за этим стоит. Альфа. Мой бывший Альфа. Он не простил мне моего изгнания. Он не мог допустить, чтобы я процветал, чтобы я был счастлив. А теперь, когда я нашёл Её, он решил бить по моей самой больной точке – по моим ресурсам, по моей силе. Лишить меня возможности защищать Её. Хотя нет, тогда он бы пошел сразу к ней… Он не знает. Пока не знает. Лучше бы так продолжалось и дальше.

Подчинённые Руденко уже развернули свои папки. Там были сотни листов. Акты. Предписания. Штрафы. И угроза приостановления деятельности. Мою фирму, мою империю, собирались уничтожить. В один момент. Растоптать.

Я чувствовал, как звериная ярость бурлит в крови, подступает к горлу. Хотелось вскочить, разнести этот кабинет, переломать им кости, услышать их хруст, их крики. Но я сдержался. Моя Виктория. Её безопасность. Я не мог подставить Её под этот удар. Если Альфа узнает, что у меня появилась слабость, что у меня появилась Привязанность, он безжалостно использует это. Уничтожит. Это была угроза не только мне. Но и Ей.

– Что ж, майор. – наконец, произнёс я, и мой голос был ровным, без единой эмоции, словно вылеплен из чистого холода. – Передавайте своим… заказчикам, что они играют с огнём. И что у огня есть свойства обжигать тех, кто его раздувает. И что я не боюсь сгореть.– Руденко поднял бровь, пытаясь разгадать мой блеф, но не ответил. Они приступили к составлению акта. Мой мир, который я так тщательно строил, чтобы защитить Её, рушился у меня на глазах. Но это ничего. Я соберу его заново. И буду сильнее. Потому что теперь у меня была причина.

Глава 15

Вика

Будни в “Золотой Ложке” текли, мягкие, ароматные, словно самый дорогой, свежесваренный кофе. Каждое утро, когда я приходила на работу, меня встречал этот неповторимый букет запахов: тёплые нотки арабики, сладковатый шлейф ванили и корицы из свежей выпечки, еле уловимый аромат чистоты и дорогих полиролей. Я уже не просто ощущала себя баристой или официанткой – я чувствовала себя неотъемлемой частью этого места, словно я вросла в его стены, став его душой. Каждая чашка, каждый латте с тщательным рисунком на молочной пене, каждый американо – это была маленькая история, которую я дарила людям. Моя рука уже не дрожала, когда я взбивала молоко или нажимала на кнопки кофемашины, голос не срывался, когда я принимала заказ. Я освоила все рецептурные карты, выучила наизусть предпочтения каждого постоянного посетителя, даже знала, кто что любит из выпечки и кто пьёт кофе без сахара. Мне нравилось. Нравилось до дрожи от счастья, до того, что забывалось всё остальное: былые страхи, прошлое, даже одиночество.

На улице снова зарядил противный мокрый снег со льдом. Ноябрь в своём истинном, слякотном и угнетающем обличии. Мои новые ботинки, тот самый загадочный подарок, спасали от пронизывающего холода и мокроты, но всё равно пробирали до костей. Несмотря на отвратительную погоду, посетителей было много, люди искали тепла и уюта. Я протирала стойку до блеска, когда колокольчик на двери зазвенел слишком резко, и в проём вошёл мужчина. Высокий, тучный, в дорогом, но уже порядком испачканном пальто, которое выглядело так, словно его только что вытащили из лужи. На его обуви налипла настоящая снежная каша, перемешанная со льдом и грязью, принесённая прямо с улицы. От него исходил какой-то неприятный, едкий запах, совсем не такой, как у других посетителей кафе. Он был резким, агрессивным, словно предвещая беду.

– Осторожно! У нас пол… – не успела я договорить. Слова застряли где-то в горле. Вход в кафе был выложен плиткой. Красивой, глянцевой, выбранной, наверное, за её эстетику. Но предательски скользкой, до невозможности, когда на неё попадала вода. Мужчина сделал шаг, второй, и внезапно его ноги разъехались, словно под ним не было ничего, кроме льда. Он вскрикнул – это был не столько крик боли, сколько крик ярости и неожиданности. Грохот. С грохотом, похожим на то, как переворачивается гружёный грузовик, он рухнул на пол, распластавшись во весь свой немалый рост. Рядом с ним, словно брызнул осколками, закатился его кожаный портфель, из которого высыпались бумаги.

Меня бросило в холодный пот. Сердце сжалось от ужаса где-то в глотке, перекрывая дыхание. Это было как в кошмарном сне, откуда хотелось скорей сбежать. Я тут же бросилась ему на помощь.

– Господи! Вы не ушиблись? – мои руки дрожали, когда я попыталась помочь ему подняться, чувствуя, как внутри всё заледенело. Его пальто было насквозь мокрым, а на животе – огромное грязное пятно, словно он только что нырнул в лужу. Мужчина, пыхтя и кряхтя от боли, поднялся. Он отпихнул мою руку, его лицо было багровым от гнева и, кажется, от сильной боли. Он ругался. Громко, сочно, используя такие слова, которые мне не доводилось слышать даже от пьянчуг в “Провансе”. Его голос вибрировал от злости.

– Что за чертовщина?! – орал он, чуть ли не плюясь прямо на меня. – Скользкий пол! У вас тут что, убиться надо?! Где противоскользящие коврики, вашу мать?! Я в суд подам! Я вам покажу, как людей калечить!

Его крики разносились по всему кафе, заставляя посетителей ронять вилки на тарелки и замирать в неловком, напряжённом молчании. Все взгляды были прикованы к нам. Я стояла, сжавшись, чувствуя, как краснеет лицо, как горячий стыд обжигает щёки. Старый, почти забытый страх, что меня сейчас выгонят, что я снова всё испортила, снова всплыл на поверхность сознания. Слёзы навернулись на глаза, но я упрямо сдержала их, не позволяя себе показать слабость.

– Простите! Простите, пожалуйста! – я пыталась докричаться до него сквозь пелену его ярости, но он не слушал, словно перед ним не было живого человека. – Я… я помогу вам. Я принесу лёд. Я…