Проклятие Камней Жизни

Проклятие Камней Жизни

Глава 1. 978 год. 22 года до наступления пророчества

Часть 1. НадеждаБелопустыня. Юланколия

— Сегодня рыбы нет, — вздохнул Марк, возвращаясь к жене. Он швырнул на землю старую сеть, и та бессильно шлёпнулась в пыль.

Даже если редкая рыба и попадется, дырявое полотно не удержало бы и малька - узлы, завязанные еще его отцом, давно ослабли. Нужно было ехать в город за новой. Но не покупать — на это не было ни одной монеты. Украсть, выменять на последние запасы зерна, выпросить в долг… Что угодно, лишь бы не смотреть, как Аркина с каждым днем становится все бледнее.

Сам Марк был когда-то крепким, широкоплечим мужчиной с руками и глазами, в которых светилась надежда. Теперь же он – это тень былого себя. Не смотря на то, что ему всего 35 лет, его плечи ссутулились под грузом неудач, а еще недавно сильные руки стали костлявыми и жилистыми, с пальцами, искривленными от бесконечной работы. Лицо, обветренное и покрытое глубокими морщинами, напоминало высохшую кору дерева. Губы плотно сжаты в вечную гримасу недовольства, а в глазах – пустота, приправленная горькой злостью.

— Ничего, светлейший Князь скоро обязательно пришлет провизии. Он не оставит своих подданных в беде, — улыбнулась Аркина, прижав ладонь к округлившемуся животу.

Марк нежно обнял ее за плечи, ощутив под пальцами кости, проступавшие сквозь тонкую домотканую рубаху. Он поцеловал жену в лоб, задержавшись на миг, вдыхая запах полыни и теплого хлеба, что еще оставался в ее волосах. Аркина была его якорем, без нее он бы давно сдался — а в Белопустыне отчаяние убивало быстрее, чем голод.

Марк замер на краю двора, пальцы судорожно сжали плетеные прутья корзины, готовые рассыпаться в труху от одного неловкого движения. Перед ним, словно призрак прошлого, стоял их дом. Вернее, его тень – кривобокий, почерневший скелет, который когда-то был их крепостью. Единственное окно, крошечное, с мутным стеклом, мерцало тусклым светом.

Внутри догорала свеча – последняя из их запасов. Скоро они останутся в полной тьме.

Прошло уже больше года, как жители Белопустыни не видели своего князя. Владислав Пятый, младший отпрыск короля Амара, будто стерся из памяти этих земель. Деревня висела на самом краю мира - последний клочок Юланколии перед черной бездной Мертвого Леса.

Отсюда, в ясные дни, можно было разглядеть дымные очертания горкейльских сторожевых башен. Говорили, что деревья здесь растут не вверх, а внутрь – вгрызаясь в камень, в поисках чего-то, что скрыто глубоко под землей. И с каждым годом они подползали ближе к деревне, метр за метром, неумолимо, как сама судьба.

А князь? Он сидел в своем теплом замке за три дня пути отсюда. Его никто не видел. Его никто не ждал. Но все знали - если Горкейлия ударит, первыми сгорят именно они. И Мертвый Лес не спасет, он только отсрочит неизбежное.

Двести лет длился этот хрупкий мир, прерываемый лишь редкими стычками да грабежами приграничных деревень. Великие Короли Горкейлии и Юланколии мирились с этим — ни у кого из них не хватало сил, чтобы раздавить другого. Пятеро сыновей Амара не рвались в бой: они подсчитывали урожаи, решали споры о земле, ломали головы над тем, как поднять рождаемость.

Аркина вдруг охнула, и Марк встревоженно вздрогнул, выбираясь из своих жутких мыслей.

— Что? Малыш?

— Всё в порядке, — она снова улыбнулась, проводя ладонью по животу. — Просто наш наследник уже тренируется. Скоро выйдет в мир и потребует ужин.

Марк рассмеялся, напряжение на миг отпустило его. Он прижал руку к ее животу, ощутив под пальцами легкий толчок.

— Может, будет великим воином? Вон как бьется.

— Надеюсь, станет великим строителем и наконец достроит нам сарай, — фыркнула Аркина, и Марк обнял ее крепче.

— К его рождению всё будет готово, — пообещал он, хотя сам не знал, как это осуществить.

Взяв жену под руку, Марк повел ее к дому. Сквозь тяжесть мыслей пробивалась теплая уверенность: всё будет хорошо.

***

Старый шаман Корт ненавидел дар, врученный ему великими Антлантами. Их откровения являлись не милостью, а мучительной карой, каждый раз выжигая часть его души и унося с собой годы жизни.

Начался его путь в сияющем Итрате, столице Юланколии, где он жил в почете. Толпы людей осаждали его жилище, умоляя заглянуть в завтрашний день. Он просил у древних духов победы в битвах, предсказывал рождение наследников и судьбу урожая. И очень скоро понял горькую истину: люди жаждут не правды, а утешительной лжи.

Однажды знатная леди умоляла предсказать судьбу своего сына, ушедшего с торговым караваном. Корт увидел его мертвым в ущелье, растерзанным дикими зверями. Он рассказал правду, и женщина, вместо скорби, обрушила на него поток проклятий, обвинив в сглазе и навлечении беды. Другой раз старейшины города потребовали узнать, будет ли урожайным год. Шаман увидел засуху и нашествие саранчи. Его прогноз высмеяли, назвав паникером, а когда видение сбылось, именно его объявили виновником, пославшим на поля порчу.

Тогда Корт, измученный ненавистью и страхом, сбежал.

Он поселился в тихом Хараде, затерянном на окраинах королевства, и закопал свои ритуальные принадлежности глубоко в землю, поклявшись никогда больше не прикасаться к ним.

Два года он был счастлив, обрабатывая клочок земли и наслаждаясь простым трудом. Пока Антланты не напомнили о себе. Болезни, одна нелепее и мучительнее другой, принялись терзать его тело. Решив, что на него наслали порчу, Корт в отчаянии отрыл свой тайник, раскурил благовония и погрузился в трехдневный транс, чтобы найти своего невидимого врага.

Но врагом оказался он сам. Его дух перенесся в бескрайнюю пустоту, где среди вращающихся звезд и туманностей возвышалась фигура из чистого света.

Это был Юланк, мудрейший Бог-Антлант. Его голос гремел не в ушах, а в самой душе Корта: «Ты спрятался, как трусливый щенок, в то время как мир слепнет во тьме! Мы дали тебе глаза, чтобы ты видел для тех, кто не может, а ты зажмурился! Ты думаешь, твоя душа принадлежит тебе? Встань и выполняй свое предназначение. Или умри в забвении».

Проснулся Корт, обливаясь холодным потом, с единственной мыслью в голове: жить. Гнев Антланта был страшнее любой смерти. Он пришел к князю Ириду, второму сыну короля Амара, и раскрыл свой дар. Принц, человек прагматичный, взял его на службу. Жизнь вошла в привычную колею: урожаи, роды, мелкие стычки с разбойниками. Корт говорил то, что от него ждали, и князь был доволен.

Но однажды Ирид, искренне любивший свой город, попросил заглянуть в будущее Харада. Корт, помня гнев Юланка, не посмел отказать. Он достал волшебные травы, вдохнул их дым и увидел ужас. Пламя, пожирающее знакомые улицы. Крики. Клинки повстанцев, сверкающие в зареве. И голову сына князя на пике.

Дрожащим голосом он поведал князю все, что видел. Ирид побледнел, но не поверил. «Мой город? Мои люди и мой сын? Они обожают меня! Ты лжешь, старик!» — закричал он. Весть о страшном пророчестве мгновенно облетела Харад. Толпа, еще вчера кланявшаяся шаману в ноги, теперь сбежалась к его дому с вилами и факелами. Его обвиняли в том, что он сам накликал беду, наслал порчу на любимого князя и желает городу погибели. Камни полетели в его окна, а яростные крики слились в единый гул: «Вон из нашего города, пророк несчастья!».

Его вышвырнули за ворота, позволив собрать лишь узелок с немудреными пожитками. «Хоть головы не лишился», — с горькой усмешкой подумал шаман и побрел прочь, к далеким границам.

Наконец он забрел в Белопустыню, затерянную на самой границе с враждебной Горкейлией. Помня указ Юланка, он не стал скрывать, кто он и зачем пришел. И вскоре с изумлением и горькой радостью обнаружил, что здешние жители… боятся его.

Они не ломились к нему за советами, не требовали заглянуть в судьбу. Они боялись его дара, а потому обходили его хижину стороной, лишь изредка оставляя у порога молоко, хлеб или кусок ткани — молчаливые дары, больше похожие на откуп. И это молчаливое, почтительное отчуждение было лучшей платой за все его страдания. Редкие предсказания перестали пугать и мучить шамана, и вот уже двадцать лет он делил жизнь с деревенскими жителями.

***

В маленькой, пропахшей дымом и солодом таверне Марк наконец-то позволил себе расслабиться. Глоток ячменного пива казался напитком богов. Повод был более чем веский — день рождения его друга и соседа Олла, а добродушный Олл не представлял праздника без шумной компании приятелей.

— За ясный день! За щедрого хозяина! — уже изрядно хмельной рыжий Рат поднял кружку, расплескивая пенное. — Пусть твой дом трещит по швам от детского смеха, а супруга твоя не устаёт дарить тебе сыновей!

Компания ответила дружным, густым гудением. Марк присоединился к общему веселью, стараясь отогнать навязчивую мысль о Аркине. До родов оставалось около месяца, и каждый день тянулся словно год, наполненный тихим страхом и надеждой.

— Твое пожелание, друг, звучит сегодня как никогда вовремя, — с торжествующей улыбкой объявил Олл, и шум мгновенно стих. — Моя Лина порадовала меня. У нас будет второй ребенок.

В таверне взорвался оглушительный рёв. Казалось, мужики праздновали не рождение ещё одного земледельца, а великую победу короля Амара над ненавистным Лимаром. Марк искренне сжал плечо друга.

— Я безмерно рад за вас, — сказал он, и в его словах не было и тени лжи. — Антланты щедро благословляют ваш род. В наши дни иметь двоих детей — величайшее сокровище. Как поживает твой первенец, Олл-младший?

— Растёт настоящим богатырём и моей правой рукой! — рассмеялся именинник. — Ему пять, а он уже таскает из леса добычу и вовсю орудует деревянным мечом. У вас кто родится? Уверен, тоже наследник.

Марк лишь глухо рассмеялся, пряча взгляд в кружке.

— Это известно лишь древним Антлантам.

— Так спроси у них! — подмигнул Олл, понизив голос. — Завтра как раз собираюсь к шаману. Шесть лет назад он предсказал мне рождение сына. Ни разу он не ошибся.

— К шаману… — Марк задумался, и по его лицу пробежала тень. — Да, это было бы неплохо. Вот только… платить ему нечем.

Олл махнул рукой, словно отмахиваясь от пустяка.

— Не бери в голову. Он всё знает. Заранее. Он не возьмёт с тебя ни монеты.

***

Шаман Корк уже собрался было приступить к своему скудному ужину, расставив на столе скромную посуду, как в дверь постучали.

Нежданные гости в Белопустыне были редкостью, и Корк насторожился. За порогом топтались двое мужчин. Молча шаман провёл их в дальнюю комнату, где воздух уже был тяжёл от запахов сушёных трав и старого дерева. Он зажёг пучок благовоний, и дым тонкими синими струйками начал виться к потолку.

— Что беспокоит тебя, Марк, сын Дарро? — голос Корка прозвучал глухо, будто доносясь из-за толстой стены.

— Расскажи мне, великий шаман, кого подарит мне через месяц моя жена? Приподними завесу, — попросил Марк, и в его глазах плескалась мольба.

Корк закрыл глаза. Его тело обмякло, затем начало мерно раскачиваться — из стороны в сторону, всё быстрее и быстрее, будто его уносило невидимой рекой. Голова запрокинулась, губы шептали что-то неслышное, а пальцы, словно плети, били по коленям в такт неведомому ритму. Воздух наполнился густым, дурманящим ароматом полыни и чего-то ещё, горького и древнего. Казалось, сама комната затаила дыхание, наблюдая, как дух шамана прорывается сквозь пелену миров. Вдруг он замер, будто наткнувшись на невидимую преграду, и его веки дёрнулись. Тишину разорвал резкий, хриплый выдох.

— Мальчик! — возвестил он.

Сердце Марка рванулось вперёд, затопив грудь волной такого ослепительного, всепоглощающего счастья, что на мгновение мир перестал существовать. Он уже видел его — своего сына, с крепкими кулачками и ясными глазами, наследника, продолжателя рода, того, кто будет бегать по их дому, чей смех наполнит их жизнь смыслом. Да и князь Владислав выплачивал значительную сумму за каждого мальчика.

— Теперь я, — бесцеремонно отстранил соседа Олл, его лицо всё ещё сияло от счастья за друга. — Что ждёт моего второго ребёнка? Кто он будет?

Корк снова погрузился в транс. На этот раз его раскачивало сильнее, будто в него вселился злой, неукротимый ветер. Он скрипел зубами, на лбу выступили капли пота, а по лицу пробегали судороги, искажая черты. Он боролся с видением, сопротивлялся ему, и когда наконец его глаза открылись, в них читалась усталость и пугающая пустота.

— У меня неутешительные новости для тебя, Олл, сын Олла. Твоя жена погибнет при родах.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и невозможные. Олл замер, будто ему на голову упал камень. Мир сузился до трескающегося голоса шамана. Не может быть. Это ошибка. Не Лина… не его Лина…

— Как… предотвратить это? — прошептал он, и его губы побелели от ужаса.

— Начертания Антлантов нельзя изменить, — ответил Корк. — Их можно только принять.

Часть 2. Дворцовые интриги

город Чунь. страна Юланколия

Князь Владислав Светлейший, пятый отпрыск королевской крови, давно похоронил в себе малейшие помыслы о троне. Его владения на южных рубежах Юланколии напоминали богато убранную клетку . Он правил с тоской искусного писца: методично, безупречно и без единой искры. Войны, оборонительные тактики, бесконечные советы о пограничных укреплениях — всё это навевало на него лишь зевоту.

Судьба, однако, любила жестокие шутки: именно его земли первыми окажутся на пути горкейльской орды, если хрупкий мир даст трещину.

Его двор напоминал дряхлеющий, но всё ещё пышный цветник. Рыцари теперь куда реже затачивали клинки. Они толклись в тронном зале, словно перекормленные коты, лениво перемывая кости последней партии дорогого вина или просчитывая выгоды от очередной выгодной женитьбы.

Жена Владислава, княгиня Мила, наблюдая эту вальяжную толпу, невольно представляла, как при первых же боевых кличах эти напудренные щеголи побросают свои позолоченные доспехи и побегут, подбирая расшитые камзолы.

Зато в деревнях, за стенами ухоженных парков и вилл, жила иная Юланколия. Голодная, но цепкая. Рыбаки с руками, исчерченными шрамами от снастей и соли. Кузнецы с плечами, выкованными тысячами ударов молота. Землепашцы, чьи спины навсегда застыли в поклоне земле. Эти люди не знали толк в винах, но они встали бы насмерть. Не за княжеские замки и виноградники, а за свои выжженные солнцем поля, за плачущих в хижинах жён, за последнюю горсть зерна.

Пальцы Милы механически перебирали серебряные спицы. Готовое изделие, ещё хранившее тепло её рук, было аккуратно свернуто и отправлено в ларец из сандалового дерева. Там, в бархатной темноте, уже пылились тридцать семь таких же. Тридцать семь безмолвных, шерстяных свидетельств её заточения.

Её муж, столь вялый и равнодушный в делах управления, в стенах их общих покоев преображался в бдительного, дотошного тюремщика. Он отмерял её шаги взглядом, взвешивал её вздохи, просеивал сквозь сито своего подозрения каждое слово, которое ей дозволялось произнести. Вечерами он чаще всего являлся пьяным — его запах предвещал беду ещё до того, как раздавался скрип двери.

Сначала это были слова — отточенные, ядовитые, острые. Потом приходили прикосновения — грубые, исследующие, собственнические, оставляющие синяки на душе раньше, чем на коже.

Первый удар стал неожиданностью, оглушающей, жгущей болью стыда. Десятый — горькой закономерностью. Пятидесятый… Пятидесятый стал тихим, окончательным приговором. Не ей. Ему.

Тук-тук-тук.

Спицы отбивали чёткий, безжалостный ритм, словно отсчитывая такт последним дням князя Владислава.

На прошлой неделе, выпросив разрешение на посещение дворцовой библиотеки, она провела шесть часов в благоговейной тишине.

«Белая остропация», — шептали ей каллиграфические буквы, — «смерть быстрая и милосердная, подобная сну. Не оставляет следов, угасание подобно истощению от лихорадки».

Её пальцы скользнули по шероховатому пергаменту, перелистывая страницу.

«Розовый акелариум — мука долгая, но верная. Сердце сжимается медленно, день за днём, пока не разорвётся от напряжения. Схожие симптомы с чахоткой».

Кухарка Рита и знахарка Агата, помнившие ещё прежнего, доброго правителя, смотрели на неё понимающими глазами.

Влад и не подозревал, что уже много лет она исправно пьёт горький, вяжущий отвар из черничных стеблей и коры кизила — тот самый, что старая Агата готовила в глухом углу дворцового сада. Каждое утро. Каждый вечер. «Чтобы чрево твоё оставалось пустым, как высохший колодец, и не принесло плода от этого змея», — шептала знахарка.

***

город Итрат. столица Юланколии

Итрат – жемчужина Юланколии. Город белоснежных башен и бесконечных каналов.

В самом сердце этого великолепия, за неприступными стенами Дворца Вечного Лета, в звенящей тишине Тронного зала, король Амар восседал на нефритовом троне. Творение рук древних Антлантов, он был высечен из единой глыбы самоцвета, холодного на ощупь и бесстрастного, как сама идея власти.

И казалось, сам Амар за долгие годы правления сросся с бездушным камнем. Его некогда могучее тело высохло и обвисло, утонув в парче. Лицо, испещренное морщинами, походило на карту забытых земель или на высохшее дно древней реки. Но глаза... Они оставались неизменными – два полированных обсидиана, черные и непроницаемые.

Амар медленно провёл костлявым пальцем по пергаменту, оставляя на нём жирный след от вчерашнего пиршества. Буквы расплывались перед глазами.

— Опять просят хлеба... — его голос, некогда громовой, теперь напоминал скрип несмазанных колес. — Третий раз за эту луну.

В огромном золотом зеркале отражалась стройная фигура Ориана. Наследник престола лениво опирался о каменный выступ, наблюдая, как внизу его сын Эдрик отрабатывает удары на соломенных чучелах.

— Пусть поскребут по сусекам до весны, — Ориан сделал легкий жест рукой, будто отмахивался от назойливой мухи, а не от судеб тысяч подданных. — Или поедят травы, ее всегда у нас в избытке.

— А если запылают усадьбы сборщиков податей? Если толпы пойдут на Итрат?

Ориан обернулся, и солнечный свет скользнул по его выхоленным чертам, подчеркнув холодную усмешку:

— Тогда наш дорогой генерал Оши напомнит им, почему даже матери пугают его именем непослушных детей.

Из тени колонны, где он стоял неподвижно, словно часть мраморной скульптуры, вышел генерал Оши. Его некогда могучая фигура, воспетая в балладах, теперь обрюзгла, но доспехи, украшенные рубинами побед, всё ещё сидели на нём, как вторая кожа.

— Пятьсот бойцов, — его голос напоминал скрежет меча по кости. — И полномочия на... особые меры.

Амар закрыл глаза, и перед ним всплыли картины прошлого: Харад в огне.

То был не бунт — то был взрыв отчаяния. Голод, доведший людей до животного состояния, заставил их взяться за вилы и топоры. Они шли не против короны — они шли за едой. За горстью зерна для своих детей.

Но корона увидела в этом лишь угрозу своей власти.

Генерал Оши, тогда ещё молодой и голодный до славы, получил те же «особые меры». Его солдаты, закаленные в пограничных стычках, вошли в Харад не как усмирители, а как каратели.

— Двести, — король открыл глаза, прогнав призраков. Его голос прозвучал тверже, но в нем слышалась тысячелетняя усталость. — И ни капли крови сверх необходимого. Только порядок. Хлеб им выдайте из царских запасов.

Оши склонил голову в формальном поклоне, но Амар уловил — в глазах генерала пробежала тень. Тень разочарования? Нетерпения? Или просто память о том, какую легкость и мощь он ощущал тогда, в Хараде, творя свою жестокую работу без ограничений.

Король понял: он только что бросил кость голодному псу, приказав ему не съедать её целиком. Но рано или поздно инстинкт возьмет свое.

Дубовые двери тронного зала с грохотом распахнулись. В вихре солнечных лучей и запаха конюшни, сена и пота появился Эдрик.

Мальчик казался воплощением жизни, которой уже не было в этих стенах. Светлые волосы, выгоревшие на солнце, растрепались от тренировки и вихрем торчали в разные стороны, а в их прядях застряла пара соломинок от чучел.

— Дедушка! Пятьдесят ударов! Без единой ошибки! Даже суровый мастер Гаррен похвалил!

Амар ощутил, как что-то теплое и живое шевельнулось в его иссохшей, промерзшей груди. Эдрик. Не просто внук. Его последняя надежда. Его тихое, чистое искупление.

— Молодец, мальчик мой, — король кивнул, и его голос, обычно скрипучий и сухой, на мгновение стал мягче, обрел отзвук почти забытой нежности.

Ориан механически, почти не глядя, похлопал сына по плечу, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за стены дворца, где плелись его собственные сети.

— Ваше величество, — прозвучал голос генерала. — А что с предложением Лимару? Горкейлийцы согласны на переговоры?

Воздух в зале, только что наполненный светом и энергией Эдрика, внезапно застыл. Его взгляд, слишком взрослый и понимающий для его возраста, метнулся от деда — к отцу, застывшему в мнимой небрежности, — и остановился на генерале, чья тень, казалось, поглотила весь свет в помещении.

Амар медленно поднял голову. Позвонки его хрустнули.

— Они согласятся. Рано или поздно, — король пожал плечами с нарочитой, почти театральной небрежностью.

Эдрик замер, затаив дыхание. Он не понимал тонкостей дипломатических игр, но кожей чувствовал: в этих нескольких фразах о переговорах скрывается нечто огромное и неизбежное.

*** город Чунь. страна Юланколия

Мила стояла в душной, пропитанной запахом крови, жареного мяса и дыма кухне. Жар от очага обжигал лицо, но внутри у неё было холодно, словно в склепе.

Рита, повариха, вцепилась в край грубого стола.

— Чего мы ждём? — её шёпот был грубым, хриплым. — Он с каждым днём становится всё опаснее! Вчера снова избил слугу за холодный суп. Завтра... Завтра он может дойти и до нас.

— Его смерть должна быть... безупречной, — Мила подняла глаза. — Если поспешим, у Короля Амара возникнет «благородное» желание посадить на трон его столичного брата. Чтобы мой трон остался...

— Остался в руках женщины? — Рита закусила губу до крови. — Бездетной вдовы? В истории королевства такого не бывало! Нас сожрут, как стаю овец!

Мила позволила уголкам губ дрогнуть в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты.

— Бывало. В летописях Тёмных веков, — её голос стал тише, но твёрже, словно отточенный клинок. — Поверь мне, я скоро буду править южными землями. Не как регентша. Как законная княгиня.

Рита внезапно схватила Милу за запястье.

— А потом что? — её дыхание пахло луком. — В тебе нет королевской крови! Они никогда не примут тебя! Ты не сможешь удержать трон без наследника! Без сына!

Мила не отдернула руку. Она наклонилась так близко, что их лбы почти соприкоснулись, а взгляды скрестились в упор.

— Я никогда не позволю, чтобы ещё один Влад появился на свет, — прошипела она. — Если понадобится... есть травы, которые не только предотвращают, но и прерывают. Я изучила этот вопрос вдоль и поперёк.

Ребенок...

Рука Риты, будто против её воли, легла на плоский, безжизненный живот. Под ладонью не было ни трепета, ни надежды.

Мила была так беспрекословна, не смотря на то, что в последние годы словно кто-то подменил саму природу.

Тишина — неестественная, зловещая, всепроникающая — опустилась на земли от заснеженных ущелий до туманных побережий. Там, где ещё недавно звенели детские голоса и слышался топот маленьких ног, теперь лишь скрипели на ветру пустые деревянные качели.

Учёные мужи в своих высоких башнях из чёрного стекла лихорадочно перебирали древние свитки. Шаманы в звериных шкурах, с лицами, исчерченными сажей и страданием, выли на бледную луну, неистово потрясая своими трещотками:

— Антланты гневаются! Они отвернулись от нас! Они отбирают души нерождённых обратно в вечность!

Но когда их, заламывая руки, спрашивали, как умилостивить древних богов, те лишь бессильно качали головами, и в глубине их затуманенных глаз читался немой, животный ужас перед чем-то, что было выше их понимания.

А князья...

Они собирались на тайные советы в дымных залах.

— Кто будет вести наши армии? — звучал шёпот, полный отчаяния. — Кому мы передадим наши мечи? Кого сажать на троны через двадцать лет?

Страх, тяжёлый и невысказанный, витал над немыми колыбелями.

Для Риты, тридцать лет молившейся каждой известной и забытой богине, слова княгини резали душу острее зазубренного ножа.

«Выбросить... Прервать...» — эти слова звенели в её ушах. — «Выбросить дар, о котором я молюсь каждую ночь, ради которого отдала бы всё, вплоть до последнего вздоха...»

Её пальцы, повинуясь древнему инстинкту, сложились в запретный, тайный жест — двойную спираль, знак защиты от дурного глаза и чужой злой воли.

Она не желала зла Миле. Нет. Она отчаянно, до дрожи в коленях, хотела защитить тот призрачный, несбыточный миг, ту единственную возможность, которую княгиня так легко, так страшно отбрасывала.