СИНИЧКА

И тут рядом раздался чуть надтреснутый голос:

– Я.

Тимофей шагнул вперёд, принимая на себя весь шквал внимания. Он был бледен, но подбородок держал высоко.

– Ты? – недоверчиво хмыкнула мама Саши. – А мне показалось…

– Я не рассчитал, – выдавил Тимка. – Случайно.

Его отвели домой, к родителям. Разбирательство было долгим и шумным. Саша сидела у себя в квартире, прижав ухо к входной двери, и слышала обрывки гневных воплей его отца и громкий голос его мамы. Было так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю.

Когда буря стихла, Саша выскользнула из квартиры и застыла на лестничной клетке между этажами. Он вышел из своей двери, потрёпанный, но целый. Они остались одни в полумраке.

Она сразу набросилась на него, разъярённо шипя:

– Зачем ты соврал?! Это же я!

Он пожал плечами, потупив взгляд в грязный пол.

– Ты же девчонка, – пробормотал он, как будто это было железным аргументом. – И тебя накажут сильнее.

– Да мне всё равно! – выкрикнула она, и голос её задрожал от невыносимой смеси стыда, благодарности и ярости. – Я сама виновата! А ты… ты просто… дурак! Я с тобой больше не дружу!

Она развернулась и убежала к себе, громко хлопнув дверью.

Всю ночь Саша ворочалась, представляя, как его ругают, может, даже бьют ремнём (хотя его родители, кажется, не били), лишают чего-то важного. Её собственная вина грызла изнутри, но ещё сильнее терзало то, что он взял вину на себя. Это было неправильно, не по-честному.

На следующий день в школе она его игнорировала. Сидела, уткнувшись носом в учебник, и не отвечала на его робкие тычки ластиком. На перемене Тимофей подошёл, но она демонстративно отвернулась к Яне.

После уроков Саша зашла домой, подошла к буфету. На верхней полке, припрятанные «про запас», ждали своего часа коробки конфет и плитки шоколада. Оглядевшись по сторонам и убедившись в отсутствии свидетелей, она быстрым движением стащила одну плитку и спрятала её под свитер.

Вечером Саша подкараулила его на площадке. Тимка выносил мусор. Она молча сунула ему в руки смятую, тёплую от тела плитку.

Он удивлённо посмотрел на неё, потом на шоколад.

– На, – буркнула она, глядя куда-то в сторону его уха. – Спасибо…

И, не дожидаясь ответа, убежала обратно в квартиру, по дороге смахивая какую-то глупую, непрошеную влагу с ресниц.

Больше они не ссорились. До следующего раза.

После начальной школы в их мир ворвалась свобода. Стоило им получить право выбирать соседа по парте, они снова слиплись, как два магнита, которых тщетно пытались разъединить. Судьба сдалась, учителя махнули рукой. Тим и Саня стали неразделимым целым за третьей партой первого ряда, у окна.

Их мир теперь простирался не только за пределы двора, но и на ржавые крыши гаражей, пропитанные запахом ветра и голубиного помёта. Тимыч забирался первым, потом, протянув руку, помогал ей. Они сидели на коньке крыши, свесив ноги над трёхметровой бездной, делили пачку чипсов и мечтали покорить все гаражи до самого горизонта. Саша боялась высоты, но никогда бы не призналась. Он же, опасаясь за неё, всегда вставал со стороны обрыва.

Домашку делали у кого-то на кухне, раскидав учебники между чашками с недопитым чаем. Он щёлкал алгебру, как орехи. Она выводила каллиграфические буквы в сочинении по литературе и терпеть не могла его корявые каракули.

– Ты пишешь, как курица лапой, – заявляла она, отбирая у него тетрадь по русскому.

– Зато думаю, как орёл, – парировал он, не отрываясь от задачи.

– Орёл с куриным почерком.

Компьютерные игры стали новой религией. Рубились во всё подряд на раздолбанном ПК у него дома, орали друг на друга, когда кто-то подводил команду.

– Мелкая, ты вообще в кого стреляешь?! В меня же!

– А ты чего на пути стоял, балбес! Ты как живой щит!

– Я тебе щит, а ты мне – дыра в голове!

После битвы, красные и довольные, они валились на диван, давили друг друга подушками и обсуждали, как надо было действовать. Тим знал все её тактические ошибки. Саша – все его промахи. Они были идеальными партнёрами, потому что знали слабые места друг друга лучше, чем собственные.

Они знали всё. Все секреты. Это было главное.

Его тайны были лёгкими, яркими и многочисленными, как воздушные шарики. Он влюблялся легко и часто: то в длинноволосую Катю из параллельного класса, то в строгую Марину, старшеклассницу из спортивной секции, то в загадочную новенькую, которая проучилась две недели и уехала. Он делился с Саней каждым вздохом, каждым подаренным взглядом, каждым эпическим провалом.

– Она сегодня ко мне подошла! – таращил он глаза, полные надежды.

– Она сегодня ко мне подошла, – передразнивала она его через неделю, когда объект обожания хихикала с другим.– Расслабься, Тимыч. Выдохни. Сердце у тебя, как шар для пинг-понга – прыгает по всему залу.

– Ага, – хмурился он, но не обижался. Саня была права, и с ней можно было говорить обо всём без тени стыда.

Её тайна была одна: тяжёлая, нелепая и, казалось, вечная. В двенадцать лет она вдруг поняла, что влюблена в Илью – высокого, улыбчивого парня своей старшей сестры Жени, который приходил в гости, благоухал дорогим одеколоном и сыпал шутками, вызывая всеобщий смех. Это была та любовь, о которой не расскажешь. Мучительная, стыдная и безнадёжная. Но она рассказала – Тиму. Однажды, когда они сидели на его балконе, провожая взглядом гаснущее солнце, она не выдержала тяжести этой тайны.

Он выслушал, не перебивая. Не засмеялся. Не бросил: «Дура, он же взрослый». Тим просто смотрел вдаль, а потом вздохнул.

– Жесть, – сказал он. И всё. Но в этом «жесть» была вся его солидарность. Он понял. И он принял эту её боль как свою.

С тех пор их связывал негласный договор. Он стал хранилищем её самой нелепой и болезненной тайны. Она же, в свою очередь, была его санитаром, вытаскивающим из очередного боя его раненое сердце, перевязывающим его сарказмом и возвращающим в строй.

Так и жили. Он – в вихре сияющих, мимолётных «люблю». Она – с одним тихим, невозможным «обожаю». И каждый был убеждён, что знает о другом главное.

В седьмом классе пришла новенькая, звали Алиса. У неё были волосы цвета спелой пшеницы, собранные в высокий хвост. На перемене она читала книгу с драконами на обложке. Для Тимофея это было смертельное сочетание.

Саша наблюдала это с первого дня. Видела, как его взгляд прилипает к стройной спине в белой блузке, как он нарочито громко смеётся рядом, как роняет ручку, чтобы нагнуться за ней, когда Алиса проходила мимо.

– Ты как жук-олень на свет фонаря, – фыркнула она на одной из перемен, склонившись над своим дневником. – Только рогами по парте не стучи, а то спугнёшь.

– Отвали, – пробормотал он, не отрывая глаз от затылка предмета обожания.

– Смотри-смотри, – продолжала она, выведенная из себя его игнорированием. – Глаза вытекут. Или мозги. Хотя у тебя их, кажется, и так немного на эту тему.

Он терпел её колкости весь день, огрызаясь от злости и бессилия. А после последнего звонка, когда они вышли во двор, и Алиса скрылась за углом, он неожиданно схватил Сашу за локоть.

– Сань…

В голосе его не было прежней досады. Только растерянность.

– Чего? – буркнула она, вырывая руку.

Он потоптался на месте, покраснел до корней волос и выдавил:

– А как ей понравиться-то? Ты ж девчонка. Объясни.

Саша замерла, глядя на него. В её голове пронеслась буря мыслей: «Он что, совсем идиот? Я же над ним весь день смеюсь! А он у меня совета спрашивает! Про неё!» Но в его зелёных, прозрачных глазах не было ни издёвки, ни хитрости. Было чистое доверие. Он спрашивал у эксперта. У неё, Саши.

Она вздохнула, смирившись с этой абсурдной ролью, и приняла вид стратега.

– Цветы, – отчеканила она. – Но не эти, у бабки с рынка. А что-нибудь одно, но красивое. И подарки. Не огромные. Маленькие, но чтобы думала про тебя. Книжку про драконов, раз читает. И главное… – она ткнула его пальцем в грудь, – не будь таким идиотом. Не пялься. Не роняй ничего. Говори нормально, а не мычи.

Он слушал, серьёзно кивая, будто записывал в тетрадь. Потом глубоко вздохнул.

– Ладно, – сказал он. – Буду стараться не быть идиотом.

Он помолчал, глядя куда-то мимо неё, и добавил с такой искренней, горькой интонацией, что у неё ёкнуло сердце:

– Но это сложно.

Тим развернулся и побрёл к дому, погружённый в мысли о цветах, драконах и сложной миссии: не выглядеть идиотом. А она стояла и смотрела ему вслед, чувствуя странную, щемящую пустоту в месте, где только что кипела злость.

А в восьмом классе ему пришла в голову «блестящая» идея. Как-то после провального похода в кино с другой девчонкой, Ленкой, которая потом всем рассказывала, что он целуется «как тюлень».

– Не могу же я так и остаться тюленем, – мрачно констатировал он, развалившись на диване в её комнате.

– Какие твои годы, – изрекла Саша мамину фразу, не отрываясь от телефона.

– Надо тренироваться, – заявил он, глядя в потолок.

– Ну так тренируйся. На помидорах.

– На помидорах не то. Надо… на ком-то. Чтобы была обратная связь.

Она медленно опустила телефон. В ней вспыхнуло понимание, а затем – холодная ярость.

– Ты сейчас куда клонишь, Соколов?

– Да я просто… – он развёл руками. – Мы же друзья. И ты девушка. И ты меня точно не сдашь. Может… попробуем? Чисто технически. Чтобы я знал, как надо.

Её лицо исказилось от возмущения. «Чисто технически».

– Ты совсем охренел? – прошипела она.

– Саш, ну что такого? – Он смотрел на неё с такой наивной, дурацкой надеждой, что рука сама потянулась бы дать ему подзатыльник. – Мы же взрослые. Это просто навык.

Что-то в ней дрогнуло. Может, жалость к его тюленьим неудачам. Может, дьявольское любопытство. Может, тот самый детский научный интерес: а как это вообще?

– Ладно, – выдохнула она, отложив телефон. – Но только раз. И чтобы никто. Никогда.

Он кивнул, серьёзный, словно перед ответственной операцией. Подвинулся ближе. Лицо его стало сосредоточенным, почти суровым.

И когда он наклонился, закрыв глаза, она вдруг увидела не Тимку, не своего болванчика-друга, а парня. С резкой линией скулы, с тёмными длиннющими ресницами, с губами, которые вот-вот коснутся её губ. Паника ударила в виски, горячая и плотная.

Саша ощутила влажное, неуверенное прикосновение его губ. Пахло мятной жвачкой и его обычным запахом – чистого хлопка и чего-то тёплого.

А потом он, видимо решив, что надо «включить технику», открыл шире рот и засунул язык.

Она отпрянула, оттолкнула его так, что он чуть не слетел с дивана.

– Ты дурак?! – выкрикнула Саша, вытирая рот тыльной стороной ладони. В глазах стояли слёзы – от злости, от стыда, от непонятного оскорбления. – Что ты делаешь?!

Он сидел, сбитый с толку, ноздри его раздувались.

– Я… тренируюсь. Ты же согласилась.

– Тренируйся на своей подушке, придурок! – Она вскочила, тыча в него пальцем. – Я тебе не учебный полигон! Убирайся!

Он ушёл, бормоча что-то невнятное про женскую нелогичность. А она ещё долго сидела, прижав ладони к горящим щекам, пытаясь понять, что это было. Почему от одного глупого, неловкого касания внутри всё перевернулось и заболело так, будто он не целовал её, а вырвал что-то важное, о существовании чего она даже не подозревала?

И почему теперь мысль о том, что он пойдёт «тренировать технику» с какой-нибудь Алисой или Ленкой, вызывала не смех, а тихое, ядовитое чувство, очень похожее на то самое, за которое она дразнила его все эти годы? Только теперь это чувство было направлено на неё саму.

Тимофей не стал доучиваться в школе после девятого класса. В Пореченске был колледж, где можно было получить специальность и сразу работать с отцом. Он и не уезжал никуда. Но в школе она теперь осталась одна. Вернее, не совсем одна – с Яной. Та была тихим островком спокойствия, с ней можно было обсуждать книги и мечтать о будущем. Но с Яной нельзя было, закатив глаза, прошептать: «Смотри, у Марьиванны юбка задралась!» и получить в ответ беззвучный, доведённый до истерики хохот. Яна была подругой, но не другом.

С его уходом в её жизни образовалась зияющая пустота, которую она сначала не признавала. Илья, мучивший её сердце в двенадцать лет, давно превратился в мужа сестры. Теперь её взгляд, сам того не замечая, искал в толпе не его силуэт, а высоченную, чуть сутулую фигуру, которой в школьном коридоре больше не было.

Тим отучился в колледже и ушёл в армию. Не в далёкие, романтичные края, а в какую-то учебку под Рязанью, а затем в часть в Нижегородской области. Скучно, грязно, холодно.

На проводы Саша пришла потому, что «так надо» – все шли, и мамы бы не поняли её отсутствия. Стояла чуть в сторонке, наблюдая, как он в новой, не по размеру форме неуклюже обнимает родню. Рядом с ним вилась Ленка – из их параллели, с нарощенными ресницами и нескрываемой тоской в глазах, поклявшаяся при всех его ждать. Саша поймала взгляд Тимыча через толпу, и он едва заметно дёрнул уголком губ. А глаза у него были пустые, как вытоптанное поле.

Под конец, когда мать уже выплакалась, а отец похлопал по плечам, он отцепился от всех и подошёл к ней.

– Ну что, Синичкина, прощай, – сказал Тим, и голос у него был чужой, напряжённый.

– Не прощай, а пока, – буркнула она, глядя куда-то мимо него, на грязный асфальт. – Армия же всего ничего.

– Год, – он усмехнулся. – Триста шестьдесят пять раз «всего ничего».

Пауза повисла тяжёлая, словно брезент на армейской палатке.

– Ленка обещает писать, – выдавил он, и это прозвучало как обвинение в её сторону. Мол, а ты?

– Ну, значит, не заскучаешь, – она бросила в урну конфетный фантик. – Письма облизывать будешь. Романтика.

Он коротко и сухо рассмеялся.

– Ага…

И тут грянула команда строиться. Он обернулся, сделал шаг, потом резко повернулся обратно. Его лицо было мокрым – то ли от дождя, то ли нет.

– Саш…

– Чего?

– Смотри там… не выдумывай ничего. Учись нормально.

– Ладно, – кивнула она, и ком в горле мешал дышать. – Вали уже, солдат.

Он развернулся и пошёл, не оглядываясь, растворяясь в зелёной толпе таких же испуганных мальчишек в негнущейся форме. Ленка запричитала, уткнувшись его маме в плечо.

Саша стояла, пока последний автобус не скрылся за поворотом. Потом пошла домой одна. Думала не о том, что он уехал, а о том, что попросил её не выдумывать. А она уже всё выдумала. И никому, даже ему, об этом не сказала.

К тому времени Саша поступила на фельдшера в медколледж в областном центре. Всё было новым, чужим и пугающим. Именно тогда она села за стол и написала первое письмо.

«Тюлень Соколов, – начиналось оно. – Как там в твоём аквариуме? Тебя уже дрессируют прыгать через обруч?»

Она не писала о любви. Она писала на их языке. Рассказывала про тупых одногруппниц, про строгую преподавательницу анатомии, про то, как в морге чуть не блеванула. Дразнила его армейским бытом, придумывала нелепые сценарии: как он чистит картошку целыми днями или красит забор.

Его ответы приходили на тетрадных листах, исписанных угловатым почерком. Он жаловался на дедов, на кашу, на скуку. Рассказывал смешные армейские байки. И в каждом письме – где-то в середине или в конце – была строчка, которая читалась: «Спасибо, что пишешь. Твои письма – как увольнительная. С ними легче».

Кажется, писала только она. И его мама ещё, посылая посылки. А Саша – эти листки, исписанные чернилами и сарказмом. Они были связаны тонкой, хрупкой ниточкой, которая не давала ему забыть, кто он там, среди казарм и приказов: не просто солдат, а Тимыч, друг Синички, который умеет смешить её до слёз.

Потом он вернулся. Загорелый, ещё более широкий в плечах, с новыми, чуть более жёсткими морщинками у глаз. Но улыбка была той же – кривой, немного смущённой.

Он поступил в областной вуз на инженера-электрика. Снял комнату в общаге, которая оказалась в двадцати минутах ходьбы от её студенческого общежития.

Их миры снова сомкнулись. Не так тесно, как в детстве. Теперь между ними были его лекции, её смены на практике в больнице, его подработки, её зачёты. Но он был здесь, в том же городе. До него можно было доехать на трамвае. Можно было позвонить после тяжёлого дня и сказать: «Тимыч, я ненавижу всех. Сейчас приду, купи мне шоколадку и кофе».

И он ждал. Они сидели у него, ели шоколадку, пили кофе и ругали на чём свет стоит её преподавателей, его стройку, несправедливый мир.

Саша не думала тогда, что это счастье. Считала нормой. Что так и должно быть. Он был как свет в окне напротив: может гореть, может не гореть, но окно это никогда не исчезнет. Оно будет всегда. Потому что так устроен мир: есть земля, небо, река в Пореченске и Тимка, который где-то рядом.

Она ещё не знала, что самые главные вещи на свете – это те, что мы принимаем как данность. И что их можно потерять не из-за войны, не из-за расстояния, а из-за пары несказанных вовремя слов, которые застрянут в горле, как кость, и отравят всё.

ГЛАВА 3

Настоящее время.

Километров за семьдесят до указателя «Пореченск» Саша набрала голосовое сообщение: «Примерно через час буду дома». Телефон тут же зашёлся звонком – мать. Сбросила, не отрывая взгляда от дороги. За рулём неудобно, да и не хотелось сейчас этих разговоров.

Двор встретил тишиной. Припарковавшись, она краем глаза отметила новую, яркую детскую площадку. Словно кто-то взял и вставил кусок чужого пазла в знакомый пейзаж. Колёса чемодана застучали по знакомому асфальту двора: те же трещинки, те же ямы. Старый кирпичный дом, три этажа. Их квартира – на последнем. Взгляд скользнул по окнам: по их, и тут же перескочил на окна квартиры напротив. Пусто. Стекло отражало только свинцовое мартовское небо. Одернув себя, Саша быстро отвернулась.

Лестница пахла всё тем же: краской, котами и пылью. Саша резко нажала кнопку звонка своей двери. Взгляд упорно цеплялся за номер квартиры, избегая оглядываться на дверь напротив. Открыли не сразу: ожидание, шаги, возня, потом щелчок, и на пороге возникла мать.

Открыла и замерла. Рука, державшая полотенце, медленно опустилась. Её глаза – такие же голубые – округлились, скользя по Саше сверху вниз и обратно. Сначала верх – к волосам. Не просто коротким, а асимметрично стриженным: с одной стороны почти налысо выбритый висок, с другой – чёрная прядь спадала до скулы. А на лбу – короткая, колючая чёлка, торчащая в разные стороны. На брови – пирсинг, под ним – заметный розовый шрам. Бледная кожа, ненакрашенные губы. И глаза… Саша обвела их сплошной чёрной линией, резко, без теней и туши.

Взгляд матери сполз вниз. Мешковатые штаны-карго, серая толстовка с капюшоном, короткая чёрная куртка-бомбер. Грубые ботинки, в которых, кажется, можно идти по углям. Рюкзак за спиной, чемодан в руке.

Саша стояла, выдерживая этот пристальный осмотр. Ждала вздоха, упрёка, вопроса. И дождалась. Мама негромко ахнула. Потом её лицо дрогнуло, и она сделала шаг вперёд, разводя руки.

– Сашенька… Господи… – запричитала она.

И это она ещё не видела татуировку: угловатый, монохромный Феникс, собранный из резких линий и геометрических теней, занимал часть плеча, чуть заходя на шею и ключицу, спускаясь по лопатке.

Мать неловко обняла поверх рюкзака. От неё пахло ванилью, мылом и тревогой. Потом, отстранившись, держала Сашу за плечи, снова вглядываясь в лицо.

– Что с тобой? Что это… – палец дрогнул в сантиметре от пирсинга, потом от шрама на брови, будто она боялась, что они заразные.

– Привет, мам, – хрипло сказала Саша. – Войти можно?

Мать отпрянула, будто вспомнив о приличиях.

– Да, да, конечно, проходи… Дай я… – она потянулась за ручкой чемодана, но Саша уже сама вкатила его в прихожую.

Из кухни вышел отец, вытирая руки о полотенце. Его тяжёлый, медленный взгляд прошёлся по Саше с ног до головы, задержавшись на пирсинге и шраме. Он ничего не сказал, лишь кивнул.

– Приехала. Ну, раздевайся.

– Сашенька… Ты… это, – мать снова мотнула головой в сторону пирсинга и шрама, не в силах произнести. – Зачем?

– Так, – сказала Саша, снимая куртку. – Захотелось.

– Но зачем? – мамин голос стал тоньше. – Ты же… красивая девочка… была.

Саша, ничего не отвечая, развязала шнурки на ботинках.

За столом на кухне было тихо. Они явно не знали, как с ней быть, о чём разговаривать. Мать налила всем чай, руки её слегка дрожали. Отец, обхватив кружку натруженными ладонями, сидел неподвижно. Они снова рассматривали: шрам, пирсинг, острые скулы, синеву под глазами, худые запястья, вылезающие из рукавов толстовки. Саша чувствовала эти взгляды на своей коже, как физическое касание.

– Кажется, я домой, – произнесла она наконец, нарушая тишину, не глядя ни на кого, в стол. – Надолго.

Мама ахнула, встала, обняла Сашу за голову, прижала к своему мягкому животу, покачивая.

– Птичка моя… Измученная птичка. Что же они с тобой сделали…

Отец не двигался. Он потёр ладонью столешницу, оставив влажный след. Потом поднял на неё взгляд.

– Кто? – спросил он. – Кто это сделал?

Она закрыла глаза. В памяти всплыло не «кто», а «как»: запах перегара, резкий рывок за рукав форменной синей куртки, толчок – и её лицо с размаху врезалось в острый край дверного проёма «скорой». Яркая боль, мгновенная темнота в глазах, переходящая в оглушительный звон. А потом, когда она уже лежала на мокром асфальте, не пытаясь даже встать, – тяжёлый ботинок, прилетевший в живот. Накрыла тупая, выворачивающая наизнанку боль, вышибающая воздух. И лишь поверх всего этого – далёкий крик напарника, вой сирены и тёплый, солёный поток, заливающий половину лица.

– Никто, пап. Так… работа. Я устала.

Он молча кивнул. Саша отпила горький, перестоявший чай. Как будто её здесь ждали давно. Словно знали, что однажды она вернётся именно такой – с разбитым лицом, выбритым виском, с железкой в брови и волосами, как у ощипанной вороны.

– Что дальше будешь? – спросил отец.

– Здесь поработаю, – она взяла ложку, придвинула тарелку с рыбным супом. – Тут, кажется, меньше шансов быть избитой.

Отец поставил кружку с тихим стуком. Мама вскочила, загремела кастрюлями у плиты.

– В поликлинику к Ларисе Петровне! Я позвоню! – голос у неё сорвался. – Она теперь главная!

– Мам, не надо. Я не могу в поликлинике.

Рука с половником замерла в воздухе. Мать стояла так, глядя в кастрюлю, будто искала в супе ответ.

Отец взглянул на неё, потом на Сашу.

– Пусть сама, – сказал он.

Саша посмотрела на него:

– К тебе пойду в ДРСУ, вакансию видела. На предрейсовый.

Отец замер. Мать ахнула:

– Саня, там же одни мужики!

– Мужики так мужики, – пожала плечами Саша. – Или ты, пап, против?

Отец медленно потёр ладонью щетину на щеке.

– Сертификат?

– Получила.

– Я не против, – отрезал он. – Только смотри… Халат белый, чтоб всегда застёгнут наглухо.

– Поняла.

– И насчёт твоего вида… – он махнул рукой в сторону её головы.

Саша подумала, он потребует что-то сделать с её «видом», но отец закончил:

–…если будут языками что чесать, спуску не давай!

– Хорошо, – удивлённо ответила она.

– Завтра в десять. К Надежде в кадры, кабинет двести девять.

– Андрей, ну как же… – мать заёрзала на стуле. – Она же девушка… Ей бы…

– С женщинами ей как раз и не по пути, – отрезал отец, глядя на Сашу. – А с мужиками разберётся. Она ж у нас… боевая.

Саша впервые улыбнулась, кивнула и принялась доедать суп. Внутри что-то болезненно и тихо встало на место. У неё будет нормальная работа, где главной её проблемой будет не страх, а скучная рутина и тупые шутки водителей, на которые она легко найдёт, что ответить.

Больше никто не говорил. Мама молча собирала посуду. Отец ушёл на балкон. Саша сидела, глядя перед собой.

– Спасибо, – сказала она в пустоту.

– Да ладно тебе… – мама суетилась у раковины. – Может, ещё?

– Нет. Я пойду, разберусь.

Она поднялась и направилась в свою комнату, которая теперь была… не её. От Саши не осталось здесь ничего. Последние пару лет здесь жила племянница Алинка. Одна стена была нежно-розовой с глянцевыми бантиками, другая, тоже розовая, – разрисована мишками и бабочками. Завершающий штрих – ажурные занавески с рюшами. Пахло детским кремом и пылью. Вся Саша здесь выглядела кощунством, как вандализм в святом месте.

У окна одиноко стоял стул. Вдоль стены громоздились коробки, заклеенные скотчем. Саша уселась на пол, скрестила ноги, положила руки на колени и устремила взгляд в окно. Там, за стеклом, всё оставалось прежним. Слева виднелся гараж, где отец когда-то учил её не бояться домкрата и снимать колесо. Чуть дальше – старая липа, под которой они с Тимом хоронили жуков в спичечных коробках. Виднелась крыша того сарая, куда когда-то не вписался её мяч.

Но прямо под окном раскинулась новая, яркая, пластиковая, нелепо-весёлая детская площадка. Жёлтая горка, красные качели на цепях, даже песок в песочнице был не тот, а привозной, светлый.