СИНИЧКА

– Ты? –недоверчиво хмыкнула мама Саши. – А мне показалось...

– Я нерассчитал, – выдавил Тимка. – Случайно.

Его отвелидомой, к родителям. Разбирательство было долгим и шумным. Саша сидела у себя вквартире, прижав ухо к входной двери, и слышала обрывки гневных воплей его отцаи громкий голос его мамы. Было так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю.

Когда бурястихла, Саша выскользнула из квартиры и застыла на лестничной клетке между этажами.Он вышел из своей двери, потрёпанный, но целый. Они остались одни в полумраке.

Она сразу набросиласьна него, разъярённо шипя:

– Зачем тысоврал?! Это же я!

Он пожалплечами, потупив взгляд в грязный пол.

– Ты жедевчонка, – пробормотал он, как будто это было железным аргументом. – И тебянакажут сильнее.

– Да мне всёравно! – выкрикнула она, и голос её задрожал от невыносимой смеси стыда,благодарности и ярости. – Я сама виновата! А ты… ты просто… дурак! Я с тобойбольше не дружу!

Онаразвернулась и убежала к себе, громко хлопнув дверью.

Всю ночь Саша ворочалась, представляя, как его ругают, может, даже бьют ремнём (хотя егородители, кажется, не били), лишают чего-то важного. Её собственная вина грызлаизнутри, но ещё сильнее терзало то, что он взял вину на себя. Это былонеправильно, не по-честному.

На следующийдень в школе она его игнорировала. Сидела, уткнувшись носом в учебник, и неотвечала на его робкие тычки ластиком. На перемене Тимофей подошёл, но онадемонстративно отвернулась к Яне.

После уроковСаша зашла домой, подошла к буфету. На верхней полке, припрятанные «про запас»,ждали своего часа коробки конфет и плитки шоколада. Оглядевшись по сторонам иубедившись в отсутствии свидетелей, она быстрым движением стащила одну плитку испрятала её под свитер.

Вечером Саша подкараулилаего на площадке. Тимка выносил мусор. Она молча сунула ему в руки смятую,тёплую от тела плитку.

Он удивлённопосмотрел на неё, потом на шоколад.

– На, –буркнула она, глядя куда-то в сторону его уха. – Спасибо...

И, недожидаясь ответа, убежала обратно в квартиру, по дороге смахивая какую-тоглупую, непрошеную влагу с ресниц.

Больше онине ссорились. До следующего раза.

Посленачальной школы в их мир ворвалась свобода. Стоило им получить право выбиратьсоседа по парте, они снова слиплись, как два магнита, которых тщетно пыталисьразъединить. Судьба сдалась, учителя махнули рукой. Тим и Саня стали неразделимымцелым за третьей партой первого ряда, у окна.

Их миртеперь простирался не только за пределы двора, но и на ржавые крыши гаражей,пропитанные запахом ветра и голубиного помёта. Тимыч забирался первым, потом,протянув руку, помогал ей. Они сидели на коньке крыши, свесив ноги надтрёхметровой бездной, делили пачку чипсов и мечтали покорить все гаражи досамого горизонта. Саша боялась высоты, но никогда бы не призналась. Он же,опасаясь за неё, всегда вставал со стороны обрыва.

Домашкуделали у кого-то на кухне, раскидав учебники между чашками с недопитым чаем. Онщёлкал алгебру, как орехи. Она выводила каллиграфические буквы в сочинении политературе и терпеть не могла его корявые каракули.

– Ты пишешь,как курица лапой, – заявляла она, отбирая у него тетрадь по русскому.

– Затодумаю, как орёл, – парировал он, не отрываясь от задачи.

– Орёл скуриным почерком.

Компьютерныеигры стали новой религией. Рубились во всё подряд на раздолбанном ПК у негодома, орали друг на друга, когда кто-то подводил команду.

– Мелкая, тывообще в кого стреляешь?! В меня же!

– А ты чегона пути стоял, балбес! Ты как живой щит!

– Я тебещит, а ты мне – дыра в голове!

После битвы,красные и довольные, они валились на диван, давили друг друга подушками иобсуждали, как надо было действовать. Тим знал все её тактические ошибки. Саша –все его промахи. Они были идеальными партнёрами, потому что знали слабые местадруг друга лучше, чем собственные.

Они зналивсё. Все секреты. Это было главное.

Его тайныбыли лёгкими, яркими и многочисленными, как воздушные шарики. Он влюблялсялегко и часто: то в длинноволосую Катю из параллельного класса, то в строгую Марину,старшеклассницу из спортивной секции, то в загадочную новенькую, котораяпроучилась две недели и уехала. Он делился с Саней каждым вздохом, каждымподаренным взглядом, каждым эпическим провалом.

– Онасегодня ко мне подошла! – таращил он глаза, полные надежды.

– Онасегодня ко мне подошла, – передразнивала она его через неделю, когда объектобожания хихикала с другим.– Расслабься, Тимыч. Выдохни. Сердце у тебя, как шардля пинг-понга – прыгает по всему залу.

– Ага, –хмурился он, но не обижался. Саня была права, и с ней можно было говорить обо всёмбез тени стыда.

Её тайнабыла одна: тяжёлая, нелепая и, казалось, вечная. В двенадцать лет она вдругпоняла, что влюблена в Илью – высокого, улыбчивого парня своей старшей сестрыЖени, который приходил в гости, благоухал дорогим одеколоном и сыпал шутками,вызывая всеобщий смех. Это была та любовь, о которой не расскажешь. Мучительная,стыдная и безнадёжная. Но она рассказала – Тиму. Однажды, когда они сидели наего балконе, провожая взглядом гаснущее солнце, она не выдержала тяжести этойтайны.

Он выслушал,не перебивая. Не засмеялся. Не бросил: «Дура, он же взрослый». Тим простосмотрел вдаль, а потом вздохнул.

– Жесть, –сказал он. И всё. Но в этом «жесть» была вся его солидарность. Он понял. И онпринял эту её боль как свою.

С тех пор ихсвязывал негласный договор. Он стал хранилищем её самой нелепой и болезненнойтайны. Она же, в свою очередь, была его санитаром, вытаскивающим из очередногобоя его раненое сердце, перевязывающим его сарказмом и возвращающим в строй.

Так и жили.Он – в вихре сияющих, мимолётных «люблю». Она – с одним тихим, невозможным«обожаю». И каждый был убеждён, что знает о другом главное.

В седьмомклассе пришла новенькая, звали Алиса. У неё были волосы цвета спелой пшеницы,собранные в высокий хвост. На перемене она читала книгу с драконами на обложке.Для Тимофея это было смертельное сочетание.

Саша наблюдалаэто с первого дня. Видела, как его взгляд прилипает к стройной спине в белойблузке, как он нарочито громко смеётся рядом, как роняет ручку, чтобы нагнутьсяза ней, когда Алиса проходила мимо.

– Ты какжук-олень на свет фонаря, – фыркнула она на одной из перемен, склонившись надсвоим дневником. – Только рогами по парте не стучи, а то спугнёшь.

– Отвали, –пробормотал он, не отрывая глаз от затылка предмета обожания.

–Смотри-смотри, – продолжала она, выведенная из себя его игнорированием. – Глазавытекут. Или мозги. Хотя у тебя их, кажется, и так немного на эту тему.

Он терпел еёколкости весь день, огрызаясь от злости и бессилия. А после последнего звонка,когда они вышли во двор, и Алиса скрылась за углом, он неожиданно схватил Сашуза локоть.

– Сань...

В голосе егоне было прежней досады. Только растерянность.

– Чего? –буркнула она, вырывая руку.

Онпотоптался на месте, покраснел до корней волос и выдавил:

– А как ейпонравиться-то? Ты ж девчонка. Объясни.

Сашазамерла, глядя на него. В её голове пронеслась буря мыслей: «Он что, совсемидиот? Я же над ним весь день смеюсь! А он у меня совета спрашивает! Про неё!»Но в его зелёных, прозрачных глазах не было ни издёвки, ни хитрости. Былочистое доверие. Он спрашивал у эксперта. У неё, Саши.

Онавздохнула, смирившись с этой абсурдной ролью, и приняла вид стратега.

– Цветы, –отчеканила она. – Но не эти, у бабки с рынка. А что-нибудь одно, но красивое. Иподарки. Не огромные. Маленькие, но чтобы думала про тебя. Книжку про драконов,раз читает. И главное… – она ткнула его пальцем в грудь, – не будь такимидиотом. Не пялься. Не роняй ничего. Говори нормально, а не мычи.

Он слушал,серьёзно кивая, будто записывал в тетрадь. Потом глубоко вздохнул.

– Ладно, –сказал он. – Буду стараться не быть идиотом.

Он помолчал,глядя куда-то мимо неё, и добавил с такой искренней, горькой интонацией, что унеё ёкнуло сердце:

– Но этосложно.

Тим развернулсяи побрёл к дому, погружённый в мысли о цветах, драконах и сложной миссии: невыглядеть идиотом. А она стояла и смотрела ему вслед, чувствуя странную,щемящую пустоту в месте, где только что кипела злость.

А в восьмомклассе ему пришла в голову «блестящая»идея. Как-то после провального похода в кино сдругой девчонкой, Ленкой, которая потом всем рассказывала, что он целуется «кактюлень».

– Не могу жея так и остаться тюленем, – мрачно констатировал он, развалившись на диване веё комнате.

– Какие твоигоды, – изрекла Саша мамину фразу, не отрываясь от телефона.

– Надотренироваться, – заявил он, глядя в потолок.

– Ну тактренируйся. На помидорах.

– Напомидорах не то. Надо… на ком-то. Чтобы была обратная связь.

Она медленноопустила телефон. В ней вспыхнуло понимание, а затем – холодная ярость.

– Ты сейчаскуда клонишь, Соколов?

– Да япросто… – он развёл руками. – Мы же друзья. И ты девушка. И ты меня точно несдашь. Может… попробуем? Чисто технически. Чтобы я знал, как надо.

Её лицоисказилось от возмущения. «Чисто технически».

– Ты совсемохренел? – прошипела она.

– Саш, нучто такого? – Он смотрел на неё с такой наивной, дурацкой надеждой, что рукасама потянулась бы дать ему подзатыльник. – Мы же взрослые. Это просто навык.

Что-то в нейдрогнуло. Может, жалость к его тюленьим неудачам. Может, дьявольскоелюбопытство. Может, тот самый детский научный интерес: а как это вообще?

– Ладно, –выдохнула она, отложив телефон. – Но только раз. И чтобы никто. Никогда.

Он кивнул,серьёзный, словно перед ответственной операцией. Подвинулся ближе. Лицо егостало сосредоточенным, почти суровым.

И когда оннаклонился, закрыв глаза, она вдруг увидела не Тимку, не своегоболванчика-друга, а парня. С резкой линией скулы, с тёмными длиннющими ресницами,с губами, которые вот-вот коснутся её губ. Паника ударила в виски, горячая иплотная.

Саша ощутилавлажное, неуверенное прикосновение его губ. Пахло мятной жвачкой и его обычнымзапахом – чистого хлопка и чего-то тёплого.

А потом он,видимо решив, что надо «включить технику», открыл шире рот и засунул язык.

Онаотпрянула, оттолкнула его так, что он чуть не слетел с дивана.

– Ты дурак?!– выкрикнула Саша, вытирая рот тыльной стороной ладони. В глазах стояли слёзы –от злости, от стыда, от непонятного оскорбления. – Что ты делаешь?!

Он сидел,сбитый с толку, ноздри его раздувались.

– Я…тренируюсь. Ты же согласилась.

– Тренируйсяна своей подушке, придурок! – Она вскочила, тыча в него пальцем. – Я тебе неучебный полигон! Убирайся!

Он ушёл,бормоча что-то невнятное про женскую нелогичность. А она ещё долго сидела,прижав ладони к горящим щекам, пытаясь понять, что это было. Почему от одногоглупого, неловкого касания внутри всё перевернулось и заболело так, будто он нецеловал её, а вырвал что-то важное, о существовании чего она даже неподозревала?

И почему теперьмысль о том, что он пойдёт «тренировать технику» с какой-нибудь Алисой илиЛенкой, вызывала не смех, а тихое, ядовитое чувство, очень похожее на то самое,за которое она дразнила его все эти годы? Только теперь это чувство былонаправлено на неё саму.

Тимофей не сталдоучиваться в школе после девятого класса. В Пореченске был колледж, где можнобыло получить специальность и сразу работать с отцом. Он и не уезжал никуда. Нов школе она теперь осталась одна. Вернее, не совсем одна – с Яной. Та былатихим островком спокойствия, с ней можно было обсуждать книги и мечтать обудущем. Но с Яной нельзя было, закатив глаза, прошептать: «Смотри, у Марьиванныюбка задралась!» и получить в ответ беззвучный, доведённый до истерики хохот.Яна была подругой, но не другом.

С его уходомв её жизни образовалась зияющая пустота, которую она сначала не признавала. Илья,мучивший её сердце в двенадцать лет, давно превратился в мужа сестры. Теперь еёвзгляд, сам того не замечая, искал в толпе не его силуэт, а высоченную, чутьсутулую фигуру, которой в школьном коридоре больше не было.

Тимотучился в колледже и ушёл в армию. Не в далёкие, романтичные края, а вкакую-то учебку под Рязанью, а затем в часть в Нижегородской области. Скучно,грязно, холодно.

На проводыСаша пришла потому, что «так надо» – все шли, и мамы бы не поняли её отсутствия.Стояла чуть в сторонке, наблюдая, как он в новой, не по размеру форме неуклюжеобнимает родню. Рядом с ним вилась Ленка – из их параллели, с нарощеннымиресницами и нескрываемой тоской в глазах, поклявшаяся при всех его ждать. Сашапоймала взгляд Тимыча через толпу, и он едвазаметно дёрнул уголком губ. А глаза у него были пустые, как вытоптанное поле.

Под конец,когда мать уже выплакалась, а отец похлопал по плечам, он отцепился от всех иподошёл к ней.

– Ну что,Синичкина, прощай, – сказал Тим, и голос у него был чужой, напряжённый.

– Не прощай,а пока, – буркнула она, глядя куда-то мимо него, на грязный асфальт. – Армия жевсего ничего.

– Год, – онусмехнулся. – Триста шестьдесят пять раз «всего ничего».

Паузаповисла тяжёлая, словно брезент на армейской палатке.

– Ленкаобещает писать, – выдавил он, и это прозвучало как обвинение в её сторону. Мол,а ты?

– Ну,значит, не заскучаешь, – она бросила в урну конфетный фантик. – Письмаоблизывать будешь. Романтика.

Он коротко исухо рассмеялся.

–Ага...

И тутгрянула команда строиться. Он обернулся, сделал шаг, потом резко повернулсяобратно. Его лицо было мокрым – то ли от дождя, то ли нет.

–Саш...

– Чего?

– Смотритам… не выдумывай ничего. Учись нормально.

– Ладно, –кивнула она, и ком в горле мешал дышать. – Вали уже, солдат.

Онразвернулся и пошёл, не оглядываясь, растворяясь в зелёной толпе таких жеиспуганных мальчишек в негнущейся форме. Ленка запричитала, уткнувшись его мамев плечо.

Саша стояла,пока последний автобус не скрылся за поворотом. Потом пошла домой одна. Думалане о том, что он уехал, а о том, что попросил её не выдумывать. А она уже всёвыдумала. И никому, даже ему, об этом не сказала.

К томувремени Саша поступила на фельдшера в медколледж в областном центре. Всё былоновым, чужим и пугающим. Именно тогда она села за стол и написала первоеписьмо.

«Тюлень Соколов, – начиналось оно. – Как там втвоём аквариуме? Тебя уже дрессируют прыгать через обруч?»

Она неписала о любви. Она писала на их языке. Рассказывала про тупых одногруппниц,про строгую преподавательницу анатомии, про то, как в морге чуть не блеванула.Дразнила его армейским бытом, придумывала нелепые сценарии: как он чиститкартошку целыми днями или красит забор.

Его ответыприходили на тетрадных листах, исписанных угловатым почерком. Он жаловался надедов, на кашу, на скуку. Рассказывал смешные армейские байки. И в каждомписьме – где-то в середине или в конце – была строчка, которая читалась:«Спасибо, что пишешь. Твои письма – как увольнительная. С ними легче».

Кажется,писала только она. И его мама ещё, посылая посылки. А Саша – эти листки,исписанные чернилами и сарказмом. Они были связаны тонкой, хрупкой ниточкой,которая не давала ему забыть, кто он там, среди казарм и приказов: не простосолдат, а Тимыч, друг Синички, который умеет смешить её до слёз.

Потом онвернулся. Загорелый, ещё более широкий в плечах, с новыми, чуть более жёсткимиморщинками у глаз. Но улыбка была той же – кривой, немного смущённой.

Он поступилв областной вуз на инженера-электрика. Снял комнату в общаге, которая оказаласьв двадцати минутах ходьбы от её студенческого общежития.

Их мирыснова сомкнулись. Не так тесно, как в детстве. Теперь между ними были еголекции, её смены на практике в больнице, его подработки, её зачёты. Но он былздесь, в том же городе. До него можно было доехать на трамвае. Можно былопозвонить после тяжёлого дня и сказать: «Тимыч, я ненавижу всех. Сейчас приду,купи мне шоколадку и кофе».

И он ждал. Онисидели у него, ели шоколадку, пили кофе и ругали на чём свет стоит еёпреподавателей, его стройку, несправедливый мир.

Саша недумала тогда, что это счастье. Считала нормой. Что так и должно быть. Он былкак свет в окне напротив: может гореть, может не гореть, но окно это никогда неисчезнет. Оно будет всегда. Потому что так устроен мир: есть земля, небо, рекав Пореченске и Тимка, который где-то рядом.

Она ещё незнала, что самые главные вещи на свете – это те, что мы принимаем как данность.И что их можно потерять не из-за войны, не из-за расстояния, а из-за парынесказанных вовремя слов, которые застрянут в горле, как кость, и отравят всё.

Глава 3

Настоящее время.

Километровза семьдесят до указателя «Пореченск» Саша набрала голосовое сообщение:«Примерно через час буду дома». Телефон тут же зашёлся звонком – мать. Сбросила,не отрывая взгляда от дороги. За рулём неудобно, да и не хотелось сейчас этихразговоров.

Дворвстретил тишиной. Припарковавшись, она краем глаза отметила новую, яркуюдетскую площадку. Словно кто-то взял и вставил кусок чужого пазла в знакомыйпейзаж. Колёса чемодана застучали по знакомому асфальту двора: те же трещинки,те же ямы. Старый кирпичный дом, три этажа. Их квартира – на последнем. Взглядскользнул по окнам: по их, и тут же перескочил на окна квартиры напротив.Пусто. Стекло отражало только свинцовое мартовское небо. Одернув себя, Саша быстроотвернулась.

Лестницапахла всё тем же: краской, котами и пылью. Саша резко нажала кнопку звонкасвоей двери. Взгляд упорно цеплялся за номер квартиры, избегая оглядываться надверь напротив. Открыли не сразу: ожидание, шаги, возня, потом щелчок, и напороге возникла мать.

Открыла изамерла. Рука, державшая полотенце, медленно опустилась. Её глаза – такие жеголубые – округлились, скользя по Саше сверху вниз и обратно. Сначала верх – кволосам. Не просто коротким, а асимметрично стриженным: с одной стороны почтиналысо выбритый висок, с другой – чёрная прядь спадала до скулы. А на лбу –короткая, колючая чёлка, торчащая в разные стороны. На брови – пирсинг, под ним– заметный розовый шрам. Бледная кожа, ненакрашенные губы. И глаза… Саша обвелаих сплошной чёрной линией, резко, без теней и туши.

Взглядматери сполз вниз. Мешковатые штаны-карго, серая толстовка с капюшоном,короткая чёрная куртка-бомбер. Грубые ботинки, в которых, кажется, можно идтипо углям. Рюкзак за спиной, чемодан в руке.

Саша стояла,выдерживая этот пристальный осмотр. Ждала вздоха, упрёка, вопроса. И дождалась.Мама негромко ахнула. Потом её лицо дрогнуло, и она сделала шаг вперёд, разводяруки.

– Сашенька…Господи… – запричитала она.

И это онаещё не видела татуировку: угловатый, монохромный Феникс, собранный из резкихлиний и геометрических теней, занимал часть плеча, чуть заходя на шею и ключицу,спускаясь по лопатке.

Мать неловкообняла поверх рюкзака. От неё пахло ванилью, мылом и тревогой. Потом, отстранившись,держала Сашу за плечи, снова вглядываясь в лицо.

– Что стобой? Что это… – палец дрогнул в сантиметре от пирсинга, потом от шрама наброви, будто она боялась, что они заразные.

– Привет,мам, – хрипло сказала Саша. – Войти можно?

Матьотпрянула, будто вспомнив о приличиях.

– Да, да,конечно, проходи… Дай я… – она потянулась за ручкой чемодана, но Саша уже самавкатила его в прихожую.

Из кухнивышел отец, вытирая руки о полотенце. Его тяжёлый, медленный взгляд прошёлся поСаше с ног до головы, задержавшись на пирсинге и шраме. Онничего не сказал, лишь кивнул.

– Приехала.Ну, раздевайся.

– Сашенька…Ты… это, – мать снова мотнула головой в сторону пирсинга и шрама, не в силах произнести.– Зачем?

– Так, –сказала Саша, снимая куртку. – Захотелось.

– Но зачем? –мамин голос стал тоньше. – Ты же… красивая девочка... была.

Саша, ничегоне отвечая, развязала шнурки на ботинках.

За столом накухне было тихо. Они явно не знали, как с ней быть, о чём разговаривать. Матьналила всем чай, руки её слегка дрожали. Отец, обхватив кружку натруженнымиладонями, сидел неподвижно. Они снова рассматривали: шрам, пирсинг, острыескулы, синеву под глазами, худые запястья, вылезающие из рукавов толстовки. Сашачувствовала эти взгляды на своей коже, как физическое касание.

– Кажется, ядомой, – произнесла она наконец, нарушая тишину, не глядя ни на кого, в стол. –Надолго.

Мама ахнула,встала, обняла Сашу за голову, прижала к своему мягкому животу, покачивая.

– Птичкамоя… Измученная птичка. Что же они с тобой сделали…

Отец не двигался.Он потёр ладонью столешницу, оставив влажный след. Потом поднял на неё взгляд.

– Кто? –спросил он. – Кто это сделал?

Она закрылаглаза. В памяти всплыло не «кто», а «как»: запах перегара, резкий рывок зарукав форменной синей куртки, толчок – и её лицо с размаху врезалось в острыйкрай дверного проёма «скорой». Яркая боль, мгновенная темнота в глазах,переходящая в оглушительный звон. А потом, когда она уже лежала на мокромасфальте, не пытаясь даже встать, – тяжёлый ботинок, прилетевший в живот. Накрылатупая, выворачивающая наизнанку боль, вышибающая воздух. И лишь поверх всего этого– далёкий крик напарника, вой сирены и тёплый, солёный поток, заливающийполовину лица.

– Никто,пап. Так... работа. Я устала.

Он молчакивнул. Саша отпила горький, перестоявший чай. Как будто её здесь ждали давно. Словнознали, что однажды она вернётся именно такой – с разбитым лицом, выбритымвиском, с железкой в брови и волосами, как у ощипанной вороны.

– Что дальшебудешь? – спросил отец.

– Здесьпоработаю, – она взяла ложку, придвинула тарелку с рыбным супом. – Тут,кажется, меньше шансов быть избитой.

Отецпоставил кружку с тихим стуком. Мама вскочила, загремела кастрюлями у плиты.

– Вполиклинику к Ларисе Петровне! Я позвоню! – голос у неё сорвался. – Она теперь главная!

– Мам, ненадо. Я не могу в поликлинике.

Рука споловником замерла в воздухе. Мать стояла так, глядя в кастрюлю, будто искала всупе ответ.

Отецвзглянул на неё, потом на Сашу.

– Пустьсама, – сказал он.

Сашапосмотрела на него:

– К тебепойду в ДРСУ, вакансию видела. На предрейсовый.

Отец замер.Мать ахнула:

– Саня, тамже одни мужики!

– Мужики такмужики, – пожала плечами Саша. – Или ты, пап, против?

Отецмедленно потёр ладонью щетину на щеке.

– Сертификат?

–Получила.

– Я непротив, – отрезал он. – Только смотри… Халат белый, чтоб всегда застёгнутнаглухо.

– Поняла.

– И насчёттвоего вида… – он махнул рукой в сторону её головы.

Сашаподумала, он потребует что-то сделать с её «видом», но отец закончил:

–...еслибудут языками что чесать, спуску не давай!

– Хорошо, –удивлённо ответила она.

– Завтра вдесять. К Надежде в кадры, кабинет двести девять.

– Андрей, нукак же… – мать заёрзала на стуле. – Она же девушка… Ей бы...

– Сженщинами ей как раз и не по пути, – отрезал отец, глядя на Сашу. – А смужиками разберётся. Она ж у нас… боевая.

Саша впервыеулыбнулась, кивнула и принялась доедать суп. Внутри что-то болезненно и тиховстало на место. У неё будет нормальная работа, где главной её проблемой будетне страх, а скучная рутина и тупые шутки водителей, на которые она легконайдёт, что ответить.

Больше никтоне говорил. Мама молча собирала посуду. Отец ушёл на балкон. Саша сидела, глядяперед собой.

– Спасибо, –сказала она в пустоту.

– Да ладнотебе… – мама суетилась у раковины. – Может, ещё?

– Нет. Япойду, разберусь.

Онаподнялась и направилась в свою комнату, которая теперь была... не её. От Сашине осталось здесь ничего. Последние пару лет здесь жила племянница Алинка. Однастена была нежно-розовой с глянцевыми бантиками, другая, тоже розовая, – разрисованамишками и бабочками. Завершающий штрих – ажурные занавески с рюшами. Пахлодетским кремом и пылью. Вся Саша здесь выглядела кощунством, как вандализм всвятом месте.