СИНИЧКА

Юлия Марчина

СИНИЧКА

Глава 1

Пять лет назад.

Общагавстретила Сашу запахами старого линолеума, сырости и дошиков. Она поднималасьпо лестнице, игнорируя любопытные взгляды. Рука в кармане куртки сжималателефон. Можно было бы позвонить, но она не стала, просто приехала. Так и надо –без предупреждения, иначе передумает.Дверьего комнаты была приоткрыта. Стучаться не стала, толкнула плечом.

Тимофейсидел за столом, заваленным проводами и платами. Увидев её, моргнул, словно отяркого света, сдёрнул наушники, улыбнулся:

– Кого явижу!

Саша вошла,закрыла дверь спиной. Стояла, не снимая куртку.

– Тимыч, –голос сорвался на первом же слове. Она кашлянула, сглотнула комок. – Делоесть...

– Кого надогрохнуть?

– Слушай… давай...– Саша повела плечом, отвернулась к окну. На подоконнике пылились три пустыебанки из-под энергетика. – Знаешь что... в общем... будь моим первым.

В тишине онауслышала, как где-то на этаже хлопнула дверь, где-то засмеялись.

– Прямосейчас? – усмехнулся он, явно не веря в серьёзность её намерения.

– Дверьзакрывается?

– Ты чë,совсем спятила?

– Надо, –выдохнула она.

Тим поднялся.Высокий, неуклюжий в тесноте комнаты. Подошёл ближе, но не касаясь.

– Ты чтоудумала? – спросил он тише, уже без смешка.

– Говоряттебе, надо! – её голос дрогнул, стал выше. Она сжала кулаки в карманах. – Всёравно ведь придётся рано или поздно это сделать. Лучше уж с тобой, чем скем-нибудь чужим и противным.

Он провёлрукой по лицу, от лба к подбородку, будто стирая маску.

– Ага, –произнёс он глухо, – но потом встретишь кого-нибудь, влюбишься и пожалеешь, чтоэто был я.

Он смотрелпрямо на неё, и в его взгляде была какая-то усталая, почти отцовская жалость.От этого стало в тысячу раз больнее.

– Я, может,в сорок лет встречу, – выдавила она, пытаясь вставить в голос издёвку.Получилось хрипло и жалко. – Тогда уже и помирать пора. Ха-ха-ха. Тимыч, будьдругом?

Она видела,как он внутренне содрогнулся от этого «будь другом». Это была её последняякарта, козырь их двадцатилетней дружбы.

– Мнепросто… некомфортно, – начала она, и слова потекли сами, горькие и неровные. –Я и так белая ворона. Урод. Все вокруг парочками, а я… даже не знаю, как это –флиртовать. О чём с ними говорить. Меня в колледже до сих пор дразнят:«Синичкина, а ты девственница ещё? От вида задницы мужской в обморок непадаешь?» – и хохочут. Пусть хоть в чём-то я буду «как все». Хоть в этом.Понимаешь?

Он понимал. Сашавидела это по сжатым губам, по тому, как его взгляд соскользнул с её лица напол. Тим всегда чувствовал её боль острее других, и сейчас это стало её оружиемпротив него.

– Ну, так,может, я… пару раз, там… это… тебя провожу, – начал он неуверенно, разводяруками. – Цветы подарю, что-нибудь такое? Побуду твоим парнем? Для вида.

Это былохуже отказа. Это была насмешка, пусть и невольная.

– Нет, – онарезко мотнула головой, короткие волосы хлестнули по щекам. – Фигня это. Игра вкуклы. Мне не игрушки нужны.

– Ну,знаешь, Синичка… – Тим вздохнул, и в этом вздохе была вся его беспомощность.

Он замолчал,уставившись в стену за её спиной. Потом медленно, будто каждое слово весилотонну, добавил:

– Да необращай ты на них внимания. На этих… идиоток.

И это сталопоследней каплей. Она закипела.

– Да ты непонимаешь! – выкрикнула она, и голос сорвался в отчаянный крик. Он отшатнулсяот волны её боли. – Ты не знаешь, каково это – каждый день быть гадким утёнком!Когда даже твоя сестра – лебедь! Когда все смотрят на тебя и думают: «Что с нейне так?» Мне надоело быть «не так»! Надоело быть одной!

Сашазамолчала, задыхаясь. Комната поплыла перед глазами. Она ждала, что он сейчасобнимет её, прижмёт к своей широкой, тёплой груди, скажет… что угодно. Но он недвигался. Стоял как столб, и в его глазах плавала паника.

Она всёпоняла. Развернулась, схватилась за ручку двери.

– Ладно.Забудь.

– Саш,подожди…

Но она уже выскочилав коридор. Бежала по лестнице, не чувствуя ступеней под ногами. В ушах гуделоот стыда и боли. Она предложила ему самое ценное, что у неё было, – своюуязвимость, свою дружбу как валюту. А он… предложил ей цветы. Как всемнормальным девушкам.

На улице моросилхолодный осенний дождь. Она села в трамвай. Только теперь до неё дошло, что онанатворила. И что он действительно, по-своему, пытался её спасти от неё жесамой.

А ещё до неёдошла его невысказанная мысль, витавшая в воздухе комнаты: «Если я сейчассоглашусь, мы потеряем всё. Навсегда».

Тим выбралдружбу. А она только что своими руками начала её ломать.

Сашаположила голову на спинку сиденья впереди и зарыдала – тихо, безнадёжно, какплачут, когда тебе почти двадцать и ты уверена, что жизнь уже кончилась, неуспев начаться.

...Ей былолет семь. Они сидели на кухне: она, мама и баба Роза – папина мать. Сашастаралась не шевелиться, пила чай с блюдечка и чувствовала на себе взгляд. Немамин. Взгляд бабы Розы был другим: скользящим, как мокрая тряпка по стеклу.

– Ну что,Александра, как школа? – спросила бабушка, но даже не слушала, что она тампробормотала в блюдце. Её глаза уже бегали по Сашиному лицу. – Худая какая. Имелкая. Вон Женька в её годы уже красавица была. А эта… угловатая какая-то. Всяв тебя, Инна.

Сашапочувствовала, как её босые ноги под столом невольно съёжились. Она знала, чтосестра Женя – красивая, на неё все любовались. А на неё, Саню, смотрели воттак, как баба Роза. И говорили «ах» не от восторга, а с таким… протяжнымвздохом.

– И черты… –бабушка прищурилась. – Губы тонковаты. Носик… острый. Не по-детски серьёзноеличико. Не в нашу породу.

Мама что-тотихо сказала, но Саша уже не слушала. Она вжалась в стул, желая исчезнуть,раствориться, чтобы это лицо – худое, с острым носом – куда-нибудь спрятать.

Баба Розанаклонилась. Пахнуло резкими духами и чем-то кислым. Холодный палец ткнул еёпод подбородок, вынуждая поднять голову.

– Глазки-топодними, чего уткнулась, – прозвучало над ней.

Саша поднялавзгляд прямо в глаза бабушке.

Тавнимательно разглядывала, затем тяжело вздохнула. Долго, протяжно, словновнутри у неё что-то мучительно болело.

– Эх… –прошелестела она. – Только вот глаза… Ну прямо… Совсем не отсюда. Такие…недетские. Странные.

Онаотпустила Сашин подбородок и откинулась назад, качая головой. Саша опустилавзгляд обратно в блюдце, в чайную гущу на дне. Ей было непонятно «недетские», но«странные» она поняла. Поняла по этому вздоху. Значит, глаза тоже неправильные.Значит, всё в ней не так. И даже то, что, может, и могло бы быть красивым – оно«не отсюда». Лишнее, чужое, какпуговица, пришитая не на ту дырочку.

После уходабабушки она подошла к зеркалу в прихожей, встала на цыпочки и сталаразглядывать себя. Худая, да. Кости торчат, как у вороны. Мелкая, угловатая – прямокак сказали. Губы тонкие, нос – клюв. А глаза… Саша прищурилась. Они были слишкомбольшие для этого лица. И в них не было того, что она видела в глазах другихдевочек – ни мягкости, ни весёлого блеска. Её глаза смотрели из зеркала пристальнои холодно, как льдинки, будто видели всё насквозь. Видели, какая она…неправильная.

Онаотвернулась от зеркала. Щёки пылали. Внутри стало очень тихо и пусто. И в этойтишине родилось слово. Не громкое. Шёпотом. Но от этого ещё страшнее: урод. Всёвстало на свои места.

К томузеркалу она больше не подходила просто так. А если приходилось, бросала лишьмимолётный взгляд, тут же отводя глаза. Старалась, чтобы волосы закрывали лицо.Разговаривая со взрослыми, смотрела на их руки или в окно. Ведь если онапосмотрит им в глаза – своими «странными», «не отсюда» глазами – они увидят.Увидят, что она знает. Знает, что она урод. И снова вздохнут: «Эх».

Она недумала о будущем. Она просто знала правду: мир – это место, где на таких, какона, вздыхают. И она научилась прятаться. Прятать своё лицо. И особенно – своиглаза.

...Этослучилось через две недели после того, как она вылетела из его общаги, сгораяот стыда. Саша уже решила: всё, конец. Больше никаких предложений, никакихглупостей. Будет сидеть в своей раковине, как улитка, и доучиваться. Улитки,наверное, не страдают от одиночества. У них есть раковина.

Выходя изкорпуса после последней пары, она втянула голову в плечи от промозглого ветра.И увидела его.

Тимофейстоял у чугунного фонаря, такой огромный и не к месту в этой студенческойсуете. В руках у него был букет. Не розы, не тюльпаны, а какие-то рыжие,растрёпанные хризантемы, купленные, наверное, у бабки возле магазина.

Он смотрелпод ноги и казался настолько несчастным и нелепым, что у неё сердце ёкнуло откакой-то странной, щемящей жалости.

Поднявглаза, он нашёл её в толпе, и по его лицу пробежала волна облегчения. Подошёл,протягивая цветы, как палку-выручалку.

– На, –буркнул он. – Это тебе.

– За цветыденег не отдам, – сказала она, взяв цветы и стараясь не выдать дрожь в голосе. –У меня нету лишних.

Он махнулрукой, усмехнулся той своей неловкой, кривой усмешкой.

–Обойдусь.

Рядом ужезамедлялись одногруппницы, перешёптываясь; глаза их округлялись от любопытства.«Синичкина? И к ней – цветы?» – почти слышала она их немой вопрос.

– Ого,Синичкина, кто это? – раздался заинтересованный голос. Это не удержалась одна,Морозова, та, что всегда спрашивала про девственность и парней. – Браттвой?

Сашавдохнула горьковатый, пыльный запах дешёвых цветов и подняла подбородок. Взглядеё скользнул по его лицу: Тим смотрел куда-то в сторону, лишь покрасневшимиушами выдавая своё смущение.

– Так… –загадочно ответила она Морозовой, заставляя голос звучать лениво-равнодушно. –Один знакомый.

Однокурсницынедоверчиво захихикали, но отступили. Тимофей фыркнул, услышав «знакомый», но промолчал.Так всё и началось.

Он сталпоявляться: то под вечер у корпуса, то у её общаги. Не каждый день, но супрямой регулярностью. Провожал её под руку, водил в кино на дурацкие комедии,где они оба хохотали над одними и теми же шутками. Сидел с ней в дешёвойкафешке, разбивая печенье в её капучино.

По форме всёстало иначе: у неё теперь был «тот самый», «парень с цветами», «загадочныйзнакомый». Спроси Морозова или кто-то снова про девственность, Саша могла быфыркнуть и ответить: «Да какая вам разница». Щит был выкован. Она пересталавтягивать голову в плечи.

Но по сути…по сути ничего не изменилось. Они говорили о том же: о его работе в мастерской,о её сложных пациентах на практике, о том, как обстоят дела дома, в Пореченске.Ссорились из-за политики в мессенджере, спорили о музыке. Он по-прежнемудразнил её «Мелкой», а она его – «Балбесом». Ни намёков, ни вздохов, нипризнаний. Не было и попыток поцеловать её на прощанье. Лишь дружеское похлопываниепо плечу или неловкое объятие, когда ей становилось совсем тоскливо.

И это былохуже всего, потому что она начинала ждать. Каждый раз, когда он брал её заруку, чтобы перевести через дорогу, её ладонь горела. Когда он в кинотеатренаклонялся к ней, чтобы шепнуть что-то едкое про героя, она замирала, ловя еготёплое дыхание и думая: «Сейчас. Сейчас повернётся и…». Но он не поворачивался.Он смотрел на экран.

Она ловиласебя на том, что ищет в его привычных жестах, редких улыбках, молчаливомупорстве – подтверждение: это не игра из жалости. Что это оно, настоящее. Такойего странный, неуклюжий, тихий способ сказать то, чего он не мог выговоритьтогда, в общаге. Ведь не может же человек просто так, из дружбы, тратитьстолько времени, сил, своих скудных студенческих денег? Не может же он простотак смотреть на неё иногда, будто забыл, как дышать?

Она убеждаласебя, что видит в его прозрачных зелёных глазах не просто привычнуюпривязанность, а нечто глубже – тревожное и сильное. Что его молчание – не пустота,а наполненность, с которой он не знает, что делать. Ведь он привык любитьбезопасно, на расстоянии, в формате мимолётных влюблённостей, которые негрозили потрясти основу его мира – их дружбу. А в эту тёплую, прочную,ежедневную близость он, как слепой щенок, тыкался носом, но не решался назватьпо имени.

Саша ждала,что он назовёт. Что однажды, когда они будут сидеть в кафе, и она снова будетрассказывать что-то смешное и злое про преподавателей, он перебьёт её, возьмётза руку и скажет то самое. Простое, но такое важное.

Тимофейникогда не перебивал. Он слушал, кивал, подливал ей чай. И от этого её надеждастановилась только острее, превращаясь в тихую, сладкую муку. Она влюблялась внего не стремительно, а как тонула – медленно, с каждым днём, с каждым ихне-свиданием, с каждой его не-нежностью. И думала, что он, конечно, тонет тоже.Просто он всегда хуже плавал. Ему нужно больше времени, чтобы понять, что водауже над головой.

Но он,казалось, даже не пробовал. Он просто молча шёл рядом по дну, держа её за руку,и она ждала, что вот-вот он потянет её наверх, к свету, к воздуху, к заветным словам.

А он простошёл. И молчал.

…Всёначалось с игры, ну, или так казалось. Каникулы, Пореченск, пустая родительскаяквартира. Они сидели на стареньком диване в её комнате, бились в какую-тоглупую видеоигру, кричали и пихали друг друга локтями. Азарт, смех, детство,вывернутое наизнанку, но всё ещё узнаваемое.

Вдруг онзамолчал. Она почувствовала это раньше, чем осознала: тишина, плотная извенящая, ворвалась в пространство между ними. Саша повернула голову, чтобыспросить, что стряслось, и увидела его взгляд. Тим смотрел не на экран, а нанеё. Странно, без тени привычной ухмылки.

– Ты чего? –выдохнула она, и её голос прозвучал слишком громко в этой новой тишине.

– Ничего, –пробормотал он.

Но это былоне «ничего». Его рука, большая, тёплая, легла ей на бедро поверх джинсов. Сердце у неёёкнуло и замерло. А потом он наклонился.

Первыйпоцелуй оказался неловким – Тим промахнулся, его губы лишь коснулись уголка еёрта. Второй же был совсем другим. Он целовал жадно, почти отчаянно, словнопытаясь впитать её целиком. Руки полезли под её футболку, шершавые пальцыскользнули по рёбрам, гладили по спине, направляясь к застёжке бюстгальтера.Она вскрикнула от неожиданности, от обвала привычной реальности. Но протестзастрял в горле, погребённый под лавиной новых, захватывающих ощущений.

Саша замерла,отдавшись потоку. Внутри всё горело и плавилось. Она чувствовала дрожь рук, слышала, как бешено колотится его сердце под тонким хлопком футболки. И вэтом крылась странная, переворачивающая всё сила: в этот момент уязвимымказался он – её каменный идол, её вечный дразнила. Он был красив: растрёпанный,с полузакрытыми глазами, с сосредоточенным и почти потерянным выражением лица.

Мысльпронеслась яркой вспышкой: он не стал бы этого делать, если бы не… Ведь онпомнит тот разговор. Помнит. Значит…

Значит,сейчас. Сейчас он скажет.

Тимофейосторожно уложил её на диван, не отрывая взгляда от её лица, пока снимал одежду– свою и её. Его губы, горячие и влажные, скользили по коже: шее, ключицам,груди, беззвучно шепча что-то, чего она не могла разобрать. Пальцы, обычнотакие уверенные, дрожали на застёжке её джинсов. Тим был осторожен. Когда делодошло до главного, он замедлился, преодолевая сопротивление. Лицо исказилось отневероятного усилия сдержать себя. Саше было больно: остро, незнакомо. Вскрикнув,она вцепилась ему в бицепсы, чувствуя под пальцами твёрдые, как камень,мускулы. Тим замер,весь напрягшись.

– Больно? – тревожноспросил он.

– Нет, –соврала Саша. – Продолжай.

Тогда он началдвигаться, нащупывая ритм. Боль смешивалась с чем-то другим – с чувствомневероятной близости, с шоком от того, насколько он реален внутри неё. Сашазажмурилась, отдаваясь ощущениям, цепляясь за одну мысль, как за спасательныйкруг: он скажет, должен сказать.

Внезапно всё кончилось. Стало тихо, слышно было только их тяжёлоедыхание. Тим откинулся к спинке дивана, притянул её к себе, уложив головой нагрудь, и положил руку ей на живот. Гладил её пальцами, медленно и, наверное,неосознанно. Смотрел в потолок. Его сердце колотилось прямо у неё под ухом.Саша лежала, прислушиваясь, и ждала. Вот-вот. Сейчасон повернётся, посмотрит в глаза и произнесёт три слова. Или хотя бы тихое «Саш…»– ласково, не как всегда. Или даже дурацкое «вау». Ну хотя бы нежный поцелуйили любое слово, которое станет ключом, отпирающим эту новую, страшную ипрекрасную реальность.

Тим глубоковздохнул, повернувшись на бок. Его лицо оказалось совсем близко. В полумракезелёные глаза смотрели на неё пристально, почти незнакомо. Он открыл рот испросил:

– А что,можно теперь регулярно обращаться? Или только один раз нужно было?

Внутри у неёчто-то с грохотом оборвалось. Не больно даже. Стало пусто, как будто из-под ногвыдернули последнюю ступеньку, и она уже летела в пропасть, даже не успевиспугаться.

Он, видимо,ждал ответной колкости. Но, увидев её лицо – застывшее, с широко распахнутымиглазами, в которых не было ничего знакомого, ни злости, ни насмешки, – ухмылкасползла с его губ.

– Саш… –начал он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала неуверенность.

Она резкоотстранилась, сбросив его руку.

– Всё, –сказала она каким-то чужим голосом. – Проваливай.

Тимофей медленноповернул голову. В зелёных глазах плескалось непонимание – настоящее, глупое.

– Чего?

–Проваливай, говорю, – Саша уже сидела, отворачиваясь, ища свою футболку на полу.В горле вставал ком, который надо было задавить злостью.

Он сел рядом.Провёл рукой по лицу.

– Прости, ятуповат, не догоняю… – начал он свой привычный, дурацкий трюк.

Это сталопоследней каплей.

– Что тутпонимать?! – её голос сорвался на крик, хлёсткий и визгливый. – Вали отсюда!Всё кончено! Понял?!

Он смотрелна неё, будто видел впервые. Губы дрогнули, Тим что-то хотел сказать, нолишь засопел. Молча, неловко, стал собирать свою одежду. Одевался, повернувшиськ ней спиной, широкие плечи напряжены.

Стоя уже вдверях комнаты, он не решался: уйти или вернуться. Саша вскочила, подошла и ссилой толкнула его в плечо.

– Я сказала,проваливай!

Тим оступился, вышел в коридор. Обернулся. Бледное, сжатое лицо.

– Дура, –бросил он хрипло, беззлобно, с каким-то тупым отчаянием. И хлопнул дверью.

Звонстекляшек в старом советском светильнике над головой затих. Тишина вернулась,но теперь она была иной: тяжёлой, выжженной.

Дрожа, Саша застылапосреди комнаты, затем двинулась, как робот. Подняла с пола покрывало, скомкалаего, отнесла в ванную, замыла пятно и затолкала в стиральную машину. Протёрлатряпкой диван. Двумя пальцами подхватила презерватив, а пустую упаковку смяла вкулаке. Всё выбросила. Осталось только заблокировать его везде, что она исделала, методично стирая следы многолетнего его присутствия в своей жизни:соцсети, мессенджеры, фото. Даже музыку, ту, что нравилась ему иассоциировалась с ним, Саша удалила.

Физическиеследы были уничтожены. Остальное – внутри. Глухая, рвущаяся наружу ярость. Истыд. Жгучий, всепоглощающий стыд.

Она подошлак зеркалу в прихожей. Взглянула на своё отражение: растрёпанные волосы,раскрасневшееся лицо, глаза, слишком яркие. Никакой тайны, никакой загадки.Просто дура.

И тогда,глядя себе в глаза, она проговорила вслух, ровно и чётко, как заклинание:

– Ну ихорошо. Был парень. Козёл. Расстались. Всё в порядке. Всё как у людей.

Онаповторила это ещё раз, шёпотом. Потом ещё. Выстраивая из этих слов новуюправду, в которой не было места его молчанию, её ожиданиям и этой чудовищной,обжигающей пустоте, что осталась вместо того, что должно было быть любовью.

Глава 2

Тимофея оназнала всегда. Ещё когда он не был никаким не Тимофеем и даже не Тимом, а простоТимкой. Позднее – Тимычем или Тюленем. Она же для него была Саней, Мелкой илиСиничкой – от фамилии.

Сначала былдетский сад. Первое воспоминание: он ревел. Не просто плакал, а орал на всюгруппу, с ртом, похожим на зияющий тоннель в песочнице, и лицом, перепачканнымкакао и соплями. Она подошла из любопытства, посмотрела: «Фу, грязный». Плюнула(почти попала) и ушла. Увидев, что его «спектакль» оценили, он тут же пересталреветь.

Затемпоследовало забавное и важное открытие. Им было лет пять, может, меньше. Послетихого часа их почему-то заперли в спальне – нянька забыла. Они сначаластучали, потом устали, затем принялись исследовать пространство. И самих себя.

– Тимка, а чтоу тебя там? – спросила Саша, не испытывая ни тени смущения, потому что в ихвозрасте стесняться было ещё рано.

– Писюн. А утебя?

– Нету.

Они синтересом и научным любопытством изучали, чем девочки отличаются от мальчиков,как рассматривали бы новую игрушку или жука.

– И, правда,нету, – задумчиво констатировал Тимка.

Двор был ихвселенной, песочница – центром галактики. Они рыли тоннели для его машинок, и унеё всегда получались глубже и хитрее.

– Ты не такделаешь, – ворчала она, выковыривая песок из-под ногтей. – Надо под угломкопать, а то обвалится.

– Я такхочу, – упрямился он.

– Дурак.Смотри, как надо.

И он наблюдал,как её маленькие, быстрые руки выстраивали целые подземные города, которыепотом их общий враг – Ванька со второго этажа – громил одним пинком сапога. Тогдаони, забыв о разногласиях, объединялись, засыпая Ваньку песком и шишками, покатот не сбегал, рыдая почти так же громко, как когда-то Тимка.

Играли они ис другими во всё подряд: в «чай-чай-выручай», в «вышибалу», в «казаков-разбойников»,но всегда были друг за друга. Он был сильнее и быстрее, она – вреднее и хитрее.В «вышибале» он ловил мяч, прикрывая её своей спиной. В «казаках-разбойниках»она придумывала такие тайники, что их не могли найти целый день. И они сидели,прижавшись друг к другу в узком пространстве под лестницей, пропахшем кошками истаростью, шепчась, пока у него не затекала нога, а у неё не зачесалась спина.

– Сашка, тычё?

– Ничё. Тыотодвинься, жарко.

– Самаотодвинься, тут места нет.

Но неотодвигались.

Однажды онупал с забора, на который сам же её и подсадил, и сломал руку. Саша пришла кнему домой, где он сидел в гипсе, важный и несчастный.

– Дурак, –сказала она, ставя перед ним коробку мармелада. – На.

– Зачем?– удивился Тимка.

– Чтобы нескучно было. И чтобы больше на заборы не лазил, балбес.

Школапоглотила их, как большая серая рыба, но выплюнула обратно в том же составе:они оказались в одном классе. И поначалу сидели за одной партой. Это длилосьровно полтора учебных года – золотые времена, когда уроки проходили внепрерывном шёпоте, тычках локтями в бок и войне ластиков под партой. Тимычрисовал на её тетрадях танки, Саша, вооружившись красной ручкой, исправлялагрубейшие ошибки в его упражнениях по русскому, ставя на полях жирные вопросительныезнаки.

Их, конечно,рассадили. За «вечную болтовню и низкую дисциплину». Сашу пересадили к Яне –тихой, светловолосой девочке из их подъезда, с которой было спокойно и хорошо.Тимку же воткнули рядом с Катькой Ивановой, которая вечно ябедничала и пахластранными взрослыми духами своей старшей сестры.

Теперь ониобщались через три парты с помощью сложной системы условных знаков:подмигиваний, покашливаний и запуска бумажных самолётиков. А после уроков ихмир снова становился общим.

Иногда к нимприсоединялись Яна и младший брат Тимофея, Арсений – тихий мальчик с умнымиглазами, который смотрел на Яну так, будто она была не школьницей в помятомплатьице, а загадочным явлением природы. Вместе они гурьбой бегали по двору,строили штабы из старых ящиков, и Тимка с Саней по-прежнему держались друг задруга, как два звена одной неразрывной цепи.

А потомслучилось оно – Первое Большое Преступление. Мяч был её: старый, потёртый, нолетал отлично. Она замахнулась что есть мочи, целясь в нарисованный мелом настене сарая квадрат – ворота. Мяч пролетел мимо, описал дугу немыслимой,коварной красоты и со звуком, который запомнился на всю жизнь, врезался встекло окна первого этажа их же подъезда.

Звон стоял вушах. Мгновенно наступила мёртвая тишина.

– Ой… – прошепталаЯна.

Арсений застыл,глаза распахнулись от ужаса. А Саша просто стояла, сжимая в пустой ладонивоздух, и смотрела на зияющую дыру, ощетинившуюся острыми осколками стекла.

Из разбитогоокна выглянула тётя Римма, а из подъезда выскочил её муж – дядя Вася. Следом –мама, с лицом мрачнее тучи.

– Кто?! – прогремелдядя Вася, обводя их грозным взглядом.

По спинеСаши пробежал холодок. Она открыла рот, чтобы сказать «я», но голос пропал, вгорле застрял ком.

И тут рядомраздался чуть надтреснутый голос:

– Я.

Тимофейшагнул вперёд, принимая на себя весь шквал внимания. Он был бледен, ноподбородок держал высоко.