ОБРЫВ

В какой-то момент мелькнуло в голове: «Да какого?.. Взрослые люди же, восемнадцать исполнилось. Что хотим, то и делаем».

Но бабуля бы такого не одобрила. А терять расположение единственного человека, который любил её по-настоящему, Рита была не готова.

Она привела себя в порядок с особой тщательностью. Долго смотрела в зеркало, перебирая пряди волос. Хотя душ уже был принят, на всякий случай она ещё прошлась влажными салфетками по самым стратегически важным местам. Сердце трепетало где-то в животе.

Выскользнув в коридор, она кралась по миллиметру, наизусть зная, где какая половица предательски скрипнет. Дверь на веранду открылась беззвучно: петли были заранее смазаны подсолнечным маслом. Крадучись, она пошла через двор к забору, где в темноте уже угадывалась знакомая фигура.

Егор ждал у доски, пригнувшись. Отодвинул – она держалась на верхнем гвозде, а нижний был свободен. Ритка проскользнула, даже не зацепившись. Он тут же схватил её за руку, и они побежали к дому, едва сдерживая смех. Целовались уже с порога. Он прижал Ритку к двери, едва успев закрыть, и она забыла, как дышать. Губы были жадными, руки – везде, и ни капли той осторожности, с которой они целовались всё лето. Теперь можно было не бояться быть замеченными, не оглядываться, не прислушиваться к шагам.

Внутри у Риты всё замирало от счастья. Не верилось, что это наконец происходит, что она здесь, в его доме, в его комнате, и никто не разлучит их хотя бы до утра.

В комнате они замедлились. Он остановился, взял её лицо в ладони, посмотрел в глаза так, что у неё задрожали коленки.

– Не бойся, – прошептал он.

– Я не боюсь.

И правда, не боялась. Лишь сердце отбивало бешеный ритм, пока Егор её медленно целовал, словно исследуя каждый изгиб: шею, плечи, ключицы, грудь, живот. Ритка закрыла глаза и плыла в этом океане нежности, не веря в происходящее.

Больно не было. Кольнуло будто чуть-чуть там, внизу – и всё. А потом сразу стало хорошо. А когда нахлынуло всепоглощающее блаженство, в этом вихре ощущений мелькнула мысль: «Так вот для чего люди живут! Вот как это – любовь!»

Она ушла в четыре утра. Баба Даша вставала рано, нужно было успеть. Егор проводил её до пролома в заборе, поцеловал на прощание долго, нехотя отпуская. Ритка проскользнула в свой двор, замерла, прислушиваясь. Тишина.

Кралась к дому и размышляла. Егор был опытен. Слишком опытен для такого молодого парня. Откуда? Сколько девчонок у него было до неё? Ритка не спрашивала, а сейчас, прокручивая в голове эту ночь, понимала: так уметь невозможно, если бы не было других.

И ещё одна мысль пришла, холодная, как утренняя роса под босыми ногами: ни разу за всё лето он не сказал ей «люблю». Ни разу! Опьянённая любовью и желанием, она этого даже не заметила. А теперь осознала. Ритка забралась в свою постель, уткнулась лицом в подушку. Жалеть о чём-то? Нет, жалеть было не о чем. И следующую ночь они провели так же.

ГЛАВА 4

Ритка очнулась от воспоминаний. Хотелось есть и пить: во рту пересохло, в животе урчало. В последний раз она ела ещё в электричке – какой-то сухой пирожок. На загаженной кухне явно ничего трогать было нельзя: мать там такое развела, что проще совсем туда не заходить. Да и вообще, сначала надо прибраться в спальне, а потом, может, руки дойдут и до кухни – отмыть, отскрести, проветрить. Не хотелось, конечно, всё равно ведь эта засрёт обратно. Мать – она такая. Сколько Ритка себя помнила, та никогда за собой не убирала. Никогда.

Стало тоскливо. Как здесь жить? И на что? Денег кот наплакал, работы нет, впереди – полная неизвестность. Но по привычке Ритка мысленно встряхнулась – это всегда помогало с детства.

«Жива, здорова, не бита, – сказала себе. – Крыша над головой есть. А остальное – ерунда. Что-нибудь придумаем».

Она встала, поправила платье, провела рукой по волосам. Мельком взглянула в зеркало шкафа: лицо бледное, глаза уставшие, но вроде ничего – вполне прилично.

Сейчас нужно было сходить в магазин, купить бутылку воды и что-то поесть. Такое, что не нужно готовить и можно хранить в комнате: печенье, хлеб, сыр, кусок колбасы. В холодильник Ритка даже заглядывать не хотела. Если увидит там что-нибудь – аппетит совсем пропадёт.

Она достала из чемодана сандалии без каблуков, сунула в них уставшие ноги, взяла сумку и вышла из дома, по дороге обдумывая планы. Нужно искать вахту в Москве или Питере, неважно где, лишь бы платили и была крыша над головой. Жить здесь, с мамашей, вряд ли получится. Перекантоваться неделю-другую, отоспаться по возможности, а потом – куда глаза глядят. Да и где здесь работать? В сельпо продавцом? Такие места заняты своими, да и ничего хорошего там не предвидится. Наверняка хозяин под юбку лезть будет. На ферму дояркой? Смешно. Да и тяжело физически – не сдюжит. Впрочем, можно будет написать местным девчонкам: с кем-то из школы ещё общалась, чьи-то номера у неё остались. Спросить, что да как, есть ли варианты.

Обратно шла уже повеселевшая. На ходу жевала ломтики сыра с батоном, запивая водой из бутылки. Солнце светило, ветерок играл в волосах, в животе было тепло – вроде и жить можно.

Но во дворе её ждал неприятный сюрприз. Дверь в дом была закрыта. Ритка толкнула – заперто. Дёрнула ещё раз – глухо. Сначала не поняла даже, в чём прикол. Может, захлопнулась случайно? Потом дошло: эта старая гадина заперлась изнутри.

– Мамуль! – заколотила она в дверь. – Маманя, открывай, это я, дочка твоя любимая!

Тишина.

– Мать, я серьёзно, кончай дурку валять! Открывай давай!

Ни звука.

Ритка обошла дом, заглянула в окна: на кухне пусто, в материной комнате занавески были плотно задёрнуты.

– Слышь, родительница! – заорала она под окном. – Я знаю, что ты там! Сердце у тебя, может, и больное, но слух-то должен работать!

Глухо.

– Ладно, – крикнула она. – Ну, и сиди там! А я пойду за участковым, выселять тебя будем!

Ритка села на крылечко и задумалась. Ни к какому участковому она, конечно, не пойдёт. Сейчас, по крайней мере. Так там и разбежались ей помогать. Да и вообще, куда идти-то? В Ромашино участковый, наверное, раз в год появляется – самогонщиков проверить да порядок, чтоб не бузили. О такой проблеме, как мать дом заперла, он и слушать не станет. Скажет: «Дело семейное, разбирайтесь сами».

А вот попросить кого-то вскрыть дверь можно. В деревне точно найдётся мужик с инструментом и руками из нужного места. Взгляд её упал на соседский забор. Кто там теперь живёт? Наверняка Егор с родителями давно переехал. Столько лет прошло! Могли продать какой-нибудь молодой семье или дачникам.

Вторая половина явно была жилая. За забором виднелся чёрный пикап: здоровенный, мощный, с кенгурятником. Из-за дома доносились крики петуха, хлопала дверь, кто-то возился во дворе. Слышно было, как плещется вода, как позвякивает ведро.

Ритка подошла ближе и заглянула в щель между досками. Двор был аккуратным: трава скошена, новенький сарай, под навесом стоял мотоцикл – даже не один, а два. На верёвках сушились мужские футболки и джинсы.

Нужно было попросить помощи. Мужик с пикапом наверняка сможет дверь вскрыть или хотя бы посоветует, что делать. Но вместо того чтобы встать и пойти, Ритка опять уселась на крыльцо. Взгляд её зацепился за щель в заборе, и она снова погрузилась в воспоминания.

...Больше такого шанса уединиться им с Егором не выпадало. Вернулись его родители, и всё вернулось на круги своя: встречи украдкой, поцелуи на обрыве, жаркие руки и губы в темноте, но без главного.

А впереди маячил сентябрь, возвращение в Пореченск, в одиннадцатый класс. Ритка сама не знала, зачем осталась после девятого. Логичнее было бы пойти в колледж, получить профессию и быстрее начать работать. Деньги бы не помешали. Но она почему-то была уверена, что суженый за ней придёт. Пусть не принц, но какой-никакой – а придёт, и ей нужно быть готовой. У Владки вон будет высшее образование, и ей тоже надо попробовать поступить. Глупо, конечно. Ещё год школьной муры впереди.

В то лето она пожалела о своём решении. Заикнулась было бабе Даше, чтобы перевестись в школу в Ромашино и доучиваться одиннадцатый класс. Та руками замахала, заартачилась.

– Дурында! – сказала бабушка строго. – Съедешь сюда, из той квартиры тебя вмиг вытурят, и останешься здесь на веки вечные. Обратно ведь не пустят. А так живи, доучивайся нормально, потом куда-нибудь поступишь, ещё жить дальше будешь спокойно в квартире.

Ритка пыталась возразить, но бабуля и слушать не хотела.

– Думаешь, я не знаю, чего ты взъерепенилась? – спросила она, прищурившись. – Думаешь, не видно, как сохнешь по Егорушке?

Ритка замолчала, уставившись в пол.

– А он, – продолжала баба Даша, – из тех, кто приголубить – приголубит, а жениться – не разбежится. Так и заруби себе на носу!

Ритка хотела возразить, но бабуля уже ушла на кухню, загремела кастрюлями. Слова её глубоко запали в душу. И чем ближе становился день отъезда, тем навязчивее они преследовали Ритку.

Прощание было горьким. Они сидели на обрыве в последний раз. Солнце клонилось к закату, река внизу чернела, и этот вечер был пропитан тоской так же, как всё лето – безмятежным счастьем.

Ритка смотрела на Егора, разомлевшая после ласк и поцелуев, и чувствовала: если не спросит сейчас – не спросит никогда.

– Ты меня любишь? – задала вопрос в лоб, заглядывая ему в глаза.

Он моргнул, чуть заметно растерявшись.

– Конечно, – ответил.

Первую секунду её окатило тёплой волной счастья, от которой защипало в глазах, но уже через мгновение всё как-то съёжилось.

Это ведь неправда. Вернее, не то. Она вытянула из него это, вынудила, и он сказал, потому что надо было что-то сказать. Потому что не ответить – ещё хуже. Ощущение фальши от этих слов встало в горле комом, но Ритка улыбнулась, кивнула, отвернулась к реке, чтобы он не видел её глаз.

Первые пару месяцев в Пореченске были настоящим кошмаром. Ритка тосковала. Боль была почти физической, где-то под рёбрами. В школе она, как обычно, делала вид, что всё в порядке: улыбалась, шутила, даже пару раз сходила с кем-то в кино, но ночами лежала без сна, думая только о нём.

Они переписывались. Егор отвечал всегда – вроде бы сразу, вроде бы с радостью, но Ритка не могла себя обманывать: переписка была вялой. Он никогда не писал первым. Ни разу.

Она открывала мессенджер, смотрела на пустой экран и ждала. А когда не выдерживала и писала сама – он отвечал. Иногда развёрнуто, иногда парой слов, но всегда с теплотой, будто искренне рад. А потом всё повторялось.

Бессонными ночами она терзалась вопросом: с кем он там? Девчонок в деревне полно, и в школе наверняка кто-то у него есть. Неужели он будет ждать её, одинокий? Дурак, что ли?

Спросить его напрямую казалось унизительным. Она представляла этот разговор и тут же обрывала себя. Хотелось узнать у бабы Даши. Та всё понимала. Но как? Какими словами? «Бабуль, а Егор меня любит?» Стыдно же.

К новогодним каникулам их общение почти сошло на нет. Перед праздником Ритка поздравила Егора. Он ответил тепло, но коротко. И всё. Она не выдержала, написала всё-таки одной знакомой девочке, местной, Ромашинской. Так, между делом, будто невзначай:

«Слушай, а что там Егор? Как он вообще?»

Та ответила быстро, будто только и ждала:

«А-а, Егор... Да нормально. С Катькой ходил пару недель, потом с Ольгой, а сейчас вроде с Дианой. Парни хотели ему морду набить, но батя у него в части начальник, у многих родители там. Не рискнули».

Ритка обмерла. Перечитала ещё раз, отложила телефон, уткнулась лицом в подушку и горько разрыдалась – так, что грудь болела. Два дня она ревела и не выходила почти из комнаты, лишь мычала в ответ на стук соседки Анны и редкие звонки обеспокоенной бабки Любы.

А потом всё прошло, словно рукой сняло. Встала, умылась, взглянула в зеркало на свои красные глаза и твёрдо сказала себе:

– Ну и хрен с тобой, Егорушка. Проживу как-нибудь.

И правда прожила.

На новогодние каникулы она сначала не хотела ехать в Ромашино к бабе Даше. Мысль о встрече с ним, о необходимости делать вид, что всё в порядке, была невыносима. Но сидеть две недели в пустой квартире в Пореченске в одиночестве? Это верный способ сойти с ума.

Поехала. А там её ждал сюрприз: Егор с родителями на все каникулы уехал в Питер, к каким-то родственникам. Ни слуху ни духу.

Ритка сначала растерялась, а потом выдохнула. Ну что ж, так даже проще. Не нужно ничего решать, ничего выяснять – просто провести эти дни, как раньше, и жить дальше.

Она проваландалась у бабы Даши, помогая по хозяйству, читая книжки, смотря телек, гуляя в одиночестве вдоль замёрзшей реки. «Обрыв любви» пустовал. Вернувшись в Пореченск после праздников, Ритка обнаружила, что у неё началась совсем новая жизнь…

...Из воспоминаний её вырвал резкий звук: за соседским забором заурчал мотор. Она вздрогнула. Если этот мужик сейчас уедет, придётся искать помощь по всей деревне. Ритка вскочила, бросилась к забору и замахала руками.

– Стойте! Подождите! Помогите!

Голос сорвался, но, кажется, её услышали – мотор заглох. Ритка прильнула к щели между досками, пытаясь разглядеть, кто там. И тут же в голове мелькнула мысль: вот человек собрался по своим делам, а тут какая-то соседка с воплями лезет. Неудобно, некрасиво… Но что делать? Очень не хотелось ночевать на крыльце, бить стекло, лезть в дом через окно или ходить по дворам, искать кого-то с инструментом.

Из-за забора послышались шаги, калитка скрипнула. Ритка бросилась к своей, покосившейся и висевшей на одной петле, вылетела на улицу и столкнулась нос к носу с… Егором.

Сомнений не было. Он не облысел, не потолстел – просто стал плотнее, шире в плечах. И лицо, пожалуй, утратило мальчишескую живость: прорезались морщинки у глаз, волосы стали короче. Но глаза остались теми же – тёплыми, с хитринкой, с его вечной насмешливостью, которая когда-то сводила её с ума. Ямочки на щеках никуда не делись, и та – на подбородке, которую она так любила целовать, – тоже.

Он был одет в серую футболку, джинсы и кроссовки. Увидев её, остолбенел. Узнал, значит. Так и стоял, глядя во все глаза. У Ритки язык прилип к нёбу, а в голове пронеслось: «Я же орала, как психованная, что он подумает...»

– Ты живой... – вырвалось у неё вслух.

Егор приподнял бровь – так же, как тогда, двенадцать лет назад. Будто и не было этих лет.

– Да вроде пока не собирался помирать.

Ритка, опомнившись, попыталась сгладить неловкость:

– Ну, я это... фигурально.

Стало только хуже.

– В смысле, настоящий, – выпалила она, чувствуя, как краснеют щёки.

Егор смотрел на неё, и в глазах его загоралась усмешка, от которой у неё когда-то подкашивались колени.

– Настоящий, значит? – повторил он, словно пробуя слово на вкус. – А что, были сомнения?

– Не было, – буркнула она и, вспомнив, зачем вообще подняла такой шум, выпалила: – Помоги, а?

– Что стряслось?

– Мамаша дверь изнутри закрыла и не открывает. В дом не могу попасть. Может, ей плохо стало, или просто дурит.

Егор бросил взгляд на неё, на дом, развернулся и направился к своей калитке.

– Сейчас, погоди...

Кажется, не послал. Уже хорошо.

Вернулся быстро. В руках – ломик, отвёртка и пара других инструментов, плюс фонарик на всякий случай. Подойдя к двери, он осмотрел её, примерился, и ловко вставив ломик в щель между косяком и полотном, нажал. Раздался хруст, дверь щёлкнула и открылась.

– Готово, – сказал он, выпрямляясь.

– Спасибо, – выдохнула Ритка с облегчением. – Ты не представляешь...

Она шагнула в прихожую, думая, что сейчас он развернётся и уйдёт. Но Егор и не думал уходить, а вошёл следом.

Ритка замешкалась, ей стало дико неудобно за этот срач, грязь, засаленные стены, въевшийся запах – всё это, конечно, бросилось ему в глаза. Что он теперь подумает?

Но не может же она сказать: «Иди! Всё, ты больше не нужен». Язык не поворачивался. Это было бы верхом неблагодарности после того, как он бросил свои дела ради неё.

– Я только приехала, – пояснила она, чувствуя, как горит лицо. – А мать... ну, ты видишь. Кажется, с головой у неё проблемы. Капитальные.

Егор кивнул, но с места не сдвинулся, не уходил. Его взгляд скользнул вглубь коридора, к дверям комнат.

– Пойдём посмотрим, – спокойно предложил он. – Вдруг ей действительно плохо.

Ритка дёрнулась. Идти туда? С ним? В этот бардак, к этой старой гадине, которая едва не оставила её на улице и, скорее всего, сейчас упивается своей подлостью? Не хотелось. Дико не хотелось, но выбора не было. Сказать «нет» – значило бы признаться, что ей плевать на мать, даже если та помирает, или что она врёт про проблемы с головой.

– Ладно, – вздохнула и первой шагнула в коридор.

Прошли вперёд. Ритка толкнула дверь большой комнаты, бывшей когда-то залом. Она поддалась. Внутри царил полумрак, окна были занавешены каким-то тряпьём. Сигаретный смрад, застарелый запах кислятины, пота и болезни ударил в нос так, что Ритка зажала рот рукой. Егор маячил за спиной, она чувствовала его присутствие, но от стыда даже обернуться не могла.

Мать сидела в кресле, курила. Смотрела на них с ленивым интересом, будто они в гости зашли, а не ворвались в её берлогу.

– Зачем дверь заперла? – голос Ритки звучал глухо из-под ладони.

– А чё, с открытой сидеть? – мать даже не повернулась. – Мало ли кто ходит.

– А почему не открывала? Я стучала, звала.

– Спала я, – мать затянулась. – Не слышала.

Ритка поняла: разговаривать бессмысленно. Стоять здесь, в этом смраде, смотреть на эту старую, злую, опустившуюся женщину, когда-то бывшую её матерью... Она развернулась, чтобы уйти.

– А ты чего, – ехидно протянула мать, – мужика уже притащила? Быстро ты.

Ритка сжала зубы, ничего не ответив. Вышла в коридор и захлопнула дверь.

– Не плохо ей, – пробормотала она, будто бы сама себе. – Вполне хорошо. Очень даже понравилось шоу.

Егор, стоявший рядом, произнёс:

– Дом бы не спалила.

Ритка вздохнула и открыла дверь своей комнаты – той, что когда-то была бабушкиной. Первое, что бросилось в глаза: чемодан стоял не так, как она его оставила, и был открыт. Сумка была раскурочена, вещи торчали наружу. В рюкзаке тоже явно рылись. Старая гадина шарила по её вещам! «Деньги, наверное, искала».

Рита опустилась на колени прямо на грязный пол и принялась запихивать всё обратно в сумку, комком, вперемешку, лишь бы убрать этот позор с глаз. К счастью, деньги и паспорт были при ней, в кармане платья – она сунула их туда, выходя в магазин, на всякий случай. Но легче от этого не стало.

И тут нервы сдали. Весь этот день: звонок Игоря, побег, электричка, мать, запертая дверь, и теперь вот это – навалилось разом. Слезы хлынули сами: горячие, крупные, дурацкие. Они капали на пол, на руки, на вещи. Ритка всхлипнула, потом ещё, и уже не могла остановиться. Сидела на коленях посреди этого свинарника, зажимая рот рукой, чтобы не было слишком громко, и рыдала.

ГЛАВА 5

Ритка не увидела – почувствовала, как Егор обнял её. Крепко, словно пытаясь удержать, он обхватил её плечи и прижал к своей груди. Рыдала, уже не скрываясь, слёзы лились прямо ему на футболку. Она, уткнувшись лицом в его плечо, пыталась что-то сказать, но слова застревали в горле, вырываясь лишь всхлипами и дрожью.

Всё закончилось так же внезапно, как и началось, будто кто-то выключил кран.

«Хватит, – мысленно приказала себе Ритка. – Хорош радовать эту гадину. Она там сидит и упивается, наверное. Думает, дожала».

Стало легче, дышать вдруг стало свободнее. Егор обнимал её, слегка покачивая, будто баюкая. Ритка затихла, глаза закрылись сами собой, дыхание выровнялось. Кажется, она даже ненадолго задремала – прямо так, в его руках, на грязном полу в бабушкиной комнате, посреди этого кошмара. Внезапно она как очнулась, стало стыдно.

– Прости, – глухо сказала, отстраняясь.

Попыталась вытереть лицо и с ужасом увидела, что его футболка вся в разводах от косметики.

– Прости, – повторила она. – Я постираю.

Коснулась ткани на его груди, будто это могло помочь. Егор взял её ладонь, задержал в своей, потом отпустил и принялся застёгивать чемодан, собирать вещи обратно в сумку.

– Так, – сказал спокойно. – Пойдём. Здесь оставаться не стоит.

– К-куда? – Ритка изумилась так, что даже икнула. Прикрыла рот рукой, испуганно глядя на него.

Егор поднялся, взял в одну руку сумку, в другую чемодан, рюкзак закинул на плечо и кивнул на дверь:

– Ко мне. Там переночуешь хотя бы спокойно. Надо думать, что делать с твоей... родительницей.

– Я не помешаю? – совершенно серьёзно спросила Ритка. – Жена не будет против?

– Не будет, – Егор оглянулся в дверях. – Я в разводе. Идёшь?

Она, конечно, пошла. Ноги несли сами, хотя в голове отчаянно билась мысль: «Ты совсем дура? Опять?»

Они прошли в его половину дома. Егор прошёл по коридору, распахнул дверь той комнаты, где когда-то она рассталась с невинностью.

Ритка замерла на пороге. Казалось, ничего не изменилось: шкаф, стол, кровать-полуторка у стены – та, на которой тогда, двенадцать лет назад... Она моргнула, отгоняя видение. Обои, кажется, другие, но она не была уверена, тогда ей было не до них.

– Проходи, – сказал он. – Располагайся.

– Это же твоя комната, – зачем-то сказала она, заходя.

– Теперь я в родительской обитаю, – усмехнулся Егор. – Там кровать большая.

Ритка чуть смутилась. Буквально пять минут назад рыдала в гадюшнике над своей горькой судьбиной, а теперь в животе затрепетало от этих слов: «Кровать большая», от его близости, от того, что они снова в этой комнате.

«Ну нет, – подумала она, наблюдая, как он поправляет занавеску на окне. – Теперь я на это не куплюсь. Развесив уши, теряя трусы, не побегу в твою кровать. Даже большую».

– Есть хочешь? – спросил Егор.

– Хочу, – вырвалось у Ритки, но она тут же спохватилась: – То есть нет, я уже поела.

Хмыкнув, Егор молча показал рукой в сторону кухни. Планировка была стандартной для домов на этой улицы, Ритка знала её наизусть. Протиснувшись мимо него в коридор, прошла на кухню. Егор шёл следом.

– Гостей не ждал, – сказал, открывая холодильник. – Так что без изысков.

Достал миску с крышкой, пластиковый контейнер.

– Ты, кажется, куда-то собирался уехать, – вспомнила Ритка. – Когда я тебя взбаламутила. Прости.

Она решила, кажется, извиняться за всё: за само своё присутствие.

– А, ерунда, – отмахнулся он. – Думал в магазин смотаться. Потом.

Он разогрел еду, поставил две тарелки на стол. Когда одуряющий аромат поплыл по кухне, у Ритки даже голова закружилась. Перед ней на тарелке лежал сочный бифштекс, рядом – горка овощного салата. К этому добавилась тарелка со свежим хлебом.

Ритка сглотнула и поняла, что сейчас опять расплачется. На этот раз – от благодарности. Егор сел напротив, принялся неторопливо есть, откровенно её рассматривая, но не так чтобы нагло и похотливо, а как-то доброжелательно, с интересом.

«Чертов бабник, – думала Ритка, жуя мясо. – На мою голову».

Ела она медленно, будто ей вообще не особо-то и хотелось, чтобы не думал, что она тут с голодухи на всё готова.

– Ты стала ещё красивее, – вдруг сказал Егор.

– Ты тоже хорошо сохранился.

– Рассказывай, – он посерьезнел. – Что там с маманей твоей? Диагноз есть какой-то? Я редко её вижу, всё в доме сидит, от помощи отказывалась.

– Да зачем тебе о ней? – не поняла Ритка.

– У меня тут оборудование дорогое, теплицы, – пояснил Егор. – Спалит дом – хана всему.

Она задумалась, отложила вилку. Рассказала: диагноз у мамаши – дурной характер по жизни и инвалидность по сердцу. Официально. А по сути – пожилая, злая, больная женщина, которая всю жизнь делала только то, что хотела, и плевать ей на всех.

– В общем, не знаю, – честно призналась Ритка. – Дом мой, но она там живёт. А куда её деть? В дом престарелых? Возьмут ли такую? Она ведь еще не очень старая, даже не пенсионерка.

Егор молчал, покусывая губы.

– Короче, – вздохнула Ритка. – Надо думать.

– Ты надолго здесь? – спросил он.

– Не знаю. Вряд ли.

Он смотрел внимательно, и Ритка призналась:

– Работы здесь нормальной всё равно нет. В каком состоянии дом – ты видел. Надо уезжать.

Егор никак не отреагировал, поставил на стол чашки, вазочку с конфетами, варенье, мёд, печенье... И принялся заваривать чай в керамическом чайничке, смешивая что-то душистое из разных бумажных кулёчков.

– Эй, что это за зелье ты там варишь? – то ли в шутку, то ли всерьёз обеспокоилась она.

– Приворотное, – хохотнул Егор, потом, обернувшись, «успокоил»: – Шучу, это просто чай для хорошего сна.

Ритка всё равно напряглась.

Егор поставил чайничек на стол, сложил руки в замок и спросил прямо: