БЕЛАЯ ЛОШАДЬ

– Меня зовутАндрей. И мой главный KPI на этот вечер – узнать ваше имя.

– Света, –ответила она, и вишнёвые глаза озорно блеснули. – А моя ключевая задача –посмотреть, надолго ли хватит вашей знаменитой менеджерской находчивости.

Музыкасменилась на медленную, и он, не спрашивая, взял её за руку и повёл в центрзала. Света не сопротивлялась. Привлекая внимание коллег – кто-то улыбался, кто-тоявно завидовал – они танцевали. Он чувствовал тепло её тела сквозь тонкую тканьплатья, лёгкий аромат духов – нежных, с ноткой вишни. Она положила голову емуна плечо, и в этот момент весь шумный зал, карьера, KPI перестали для негосуществовать.

К концувечера они сидели за столиком вполоборота друг к другу. Андрей поднёс к еёгубам кусочек клубники на кончике вилки. Она медленно сняла ягоду губами, несводя с него глаз, и улыбнулась. А потом её губы коснулись его пальца, убираякаплю сливок. В воздухе повисло невысказанное приглашение, и оба, кажется, ужезнали, чем закончится этот вечер.

Он вызвалтакси, и дорога до его съёмной квартиры в спальном районе мелькала в вечернейтемноте мерцающими неоновыми вывесками и фонарями. В салоне пахло чужими духамии старой обивкой. Они сидели на заднем сиденье, и её ладонь всё так же нежнолежала в его руке – тёплая, живая. Андрей наклонялся к ней, шептал что-то забавное на ухо, касался губами её шеи ниже мочки, вдыхал аромат. Света тихосмеялась – коротким, счастливым смехом.

Но когда егорука, лежавшая на её коленке, начинала скользить выше, под шёлк платья, ощущаяупругий изгиб бедра, её пальцы мягко, но неуклонно ловили его запястье,отводили руку, возвращая на нейтральную территорию. Это не было отказом –скорее, тактичным, но твёрдым напоминанием о правилах игры, которые онаустанавливала. И от этого желание закипало в нём с новой, почти болезненнойсилой.

Едва дверьквартиры захлопнулась за ними, как произошло нечто совершенно неожиданное.Андрей думал, ей потребуется время, нежность, разговоры. Но Света, напротив,сама притянула его к себе. Её пальцы нетерпеливо срывали пиджак, расстегивалиремень. Влажные, настойчивые губы, уверенные руки, знающие, куда и какприкоснуться, – она вела его по коридору, словно играя, сбрасывая одежду – егои свою. Её смех звучал в темноте: чуть хриплый, беззаботный и полный желания.

В спальне,освещённой лишь светом уличного фонаря, пробивавшимся сквозь жалюзи, онапредстала совсем иной. Не скромница из офиса, а женщина, мастерски владеющая каждымдвижением, каждым вздохом. Её сдержанность осталась там, за дверью, а здесь,наедине с ним, она была раскована, изобретательна и поразительно ненасытна. Смелаядотошность, с которой она исследовала его тело, лишала остатков разума.

Эта ночьстала для Андрея откровением. Он и не подозревал, что близость может бытьнастолько, до умопомрачения, прекрасна, и дело было не только в плотском. Оноткрыл для себя целую вселенную, таившуюся за ямочками на её щеках и вбездонных глазах. Он пропал. Окончательно и бесповоротно.

***

Андрей стоялпосреди кухни, в своей тёмной, остывающей избе, сжимая в руке банку тушёнки.Контраст был почти физически ощутимым: только что в памяти – тепло, свет, еёсмех. Здесь же – леденящий холод и гнетущая тишина, нарушаемая лишь трескомдогорающих в печи поленьев.

«Тот монстр в машине – это не Света», – промелькнуламысль, пока он убирал хлеб. «Это что угодно, но не она. И не Адриана».

Горлопересохло от пыли и нервного напряжения. Он зачерпнул ковшом ледяной воды изведра, сделал большой глоток – и... острая, стреляющая боль пронзила челюсть.Давний кариес, доведённый до воспаления, напомнил о себе. Андрей зажмурился, стиснулзубы, пытаясь заглушить эту животную муку.

«Светаговорила сходить к зубному». А я... командировки, встречи... Не до того. А потом... и незачем. А теперь и идти некуда. Всё равно».

Он подошёл кокну, прижал лоб к холодному стеклу в поисках хоть какого-то облегчения. Итогда увидел: на запотевшей поверхности, словно нанесённые инеем, сияли кривые загогулины. Не буквы, а каракули, но складывающиеся в нечто, отдалённонапоминающее «АД». Сердце ёкнуло, зубная боль на миг утонула в накатившемужасе. Он отпрянул от окна, затем, движимый внезапной яростью, смахнул рукавом,оставив на стекле грязный, размазанный полукруг.

«Показалось,– тут же попытался он убедить себя. – Мозг выкидывает трюки... От боли...Наверняка, от боли».

Но где-то вглубине души он знал: его боль ждала его здесь. Она не осталась в городе. Она былавезде, куда бы он ни пришёл. Андрей стоял, задыхаясь, и понимал: убежать нельзя,зря надеялся. Город душил его – прошлое, словно призрак, проступало в каждойтрещине асфальта. А здесь, в тишине, оно оживало, становилось осязаемым, как узорына стекле. Он был в ловушке.

Андрей рухнулна кровать, прижимая к пылающей щеке колючий шерстяной шарф. Острые уколы тканисливались с пульсирующей болью, рождая монотонный, гипнотический ритм, подкоторый, бормоча что-то себе под нос, он начал погружаться в единственноедоступное убежище – прошлое.

...День былослепительно ярким, переполненным светом и цветом. Идеальная, как с обложкиглянца, картина, где каждый пиксель кричал о счастье: роскошный чёрный лимузин,улыбки и Света в ажурных кружевах, с фатой, развевающейся на ветру. Невестасияла так, что могла затмить солнце, в её глазах – ни усталости, нибеспокойства, лишь чистая, безудержная радость.

Гостисмеялись, осыпая их лепестками роз. Тёща утирала счастливую слезу, на её лицечитались лишь гордость и умиление. Тесть крепко жал ему руку, казалось, не всилах вымолвить ни слова. Мать Андрея поздравила их, обняв по очереди, но емупоказалось, не очень искренне. Впрочем, в тот момент его ничем не омрачённогосчастья это не имело значения.

СтрелкаВасильевского острова раскинулась под бескрайним, пронзительно-синим небом –таким ярким и насыщенным, словно из детской раскраски. По команде фотографа ониодновременно подняли руки и плавно отпустили белоснежных голубей. Птицы, сшумным хлопаньем крыльев, взмыли ввысь, унося с собой их общие надежды – символбезупречного начала.

Кульминациейвечера стал его тост. Андрей встал, звонко постучав ножом по хрустальномубокалу. Когда зал затих, он заговорил ровным, уверенным голосом, без тенисомнения, устремив взгляд на неё – одну-единственную.

«Света, – начал он, – ты – самое лучшее, чтокогда-либо случалось со мной. Я всегда буду заботиться о тебе, беречь тебя.Обещаю! Ты теперь моя самая главная ценность. И я обещаю, что мы будем вместевсегда!» – Он сделал паузу, окинув взглядом весёлых гостей, изакончил с улыбкой: «И в этой жизни, и в любой другой!»

Залвзорвался овациями. Света, сияя, смотрела на него с обожанием. Теща,утирая очередную счастливую слезу, не могла сдержать эмоций. Гости кричали«Горько!», смеялись, поднимали бокалы.

Их медовыймесяц на Самуи прошёл в жарком, пьянящем забытьи. Дни и ночисливались в единое целое. Иногда только они выходили из номера на уединённыйпляж, чтобы окунуться в ласковый океан, и даже там он не выпускал её руки. Андрейне мог насытиться ею, и с каждым днём его влечение только росло. Мысль овозвращении казалась невыносимой.

Затемпоявилась квартира, взятая в ипотеку. Двухкомнатная, на пятом этажестаринного доходного дома, в самом сердце города, в двух шагах от офиса, сживописным видом на зелёную гладь канала. Удачная перепланировка превратила еёв отдельное, их собственное царство, отрезанное от прошлой, коммунальной жизни.

Поначалу –голые стены, намёк на былую роскошь и полное отсутствие ремонта. Высоченныепотолки украшала старинная лепнина с замысловатыми узорами. Они въехали и началиобустраивать своё гнёздышко: меняли ветхие коммуникации, перекладывалиэлектрику, ставили новые окна и балконный блок. И здесь Андрей с удивлениемоткрыл в Свете новую грань: она энергично и умело руководила всем процессом.Именно она выбирала материалы, находила рабочих и строго контролировалакачество, не позволяя никому халтурить. Затем последовал косметический ремонт,и квартира превратилась в настоящую «конфетку» – уютную, стильную, их общуюкрепость.

Позже маманегодовала и возмущалась: «Надо было до брака квартиру покупать!» Но Андрейлишь отмахивался с досадливой улыбкой. Для него эти упрёки были лишьпродолжением старого: мама с самого начала не принимала Свету, и в её словах онслышал всё ту же оценку – «расчётливая женщина».

И вот, спустя полгода после похорон (сами похороныАндрей помнил смутно, будучи словно в омертвлённом бесчувствии; всем занималасьтёща), Андрей объявил матери о своём решении. Вместо санатория,психолога, курорта – эта глухая деревня. «Ты с ума сошёл! – её голос звенел втрубке. – Опомнись!» Он же был уверен в своём решении ещё всего неделю назад,когда приехал: бежать нужно было именно сюда. От всех и от матери в том числе.

... Несколькодней назад он оставил машину на заброшенном, заросшем жухлой травой пустыре задомом. Это было единственное относительно ровное место. Перед глазами мелькнулабабка Нюра, сующая ему в руку холодные ключи. Что-то пробормотала, косясь нанего, но он не расслышал. Да и не хотел. Дверь избы скрипнула, впуская его вполумрак и взметая облако пыли. В нос ударил едкий запах плесени, старогодерева и застоявшейся тоски.

«Правильноерешение, – подумалось ему. – Здесь тихо. Ничто не будет напоминать. Здесья смогу всё забыть. Начать с чистого листа».

Андрейпереступил порог. Внутри его встретили паутина, сквозняк, закопчённаяпечь-плита и просевшие дощатые полы, с которых облезла краска. В одном окнестекло было треснуто. Он поставил на пол рюкзак и чемодан с пожитками. Грохотпрокатился по пустоте, неестественно громкий.

Он подошёл кокну, вглядываясь в унылый, голый пейзаж. Затем, с ощущением всепоглощающей,телесной усталости, опустился на скрипучий стул. «Просто нужно время. Всёпозади. Самое страшное уже случилось», – шептал он себе, проводя пальцем попыльному подоконнику. След, оставленный на пыли, показался ему символом началановой жизни: «Всё позади: запой, увольнение... Взял же себя в руки. Теперьтолько покой. Только тишина. Чтобы боль наконец утихла».

Первыенесколько дней в деревне дались Андрею тяжело. Кое-как он освоился, прибрался вдоме: вытер пыль, копившуюся не один месяц, помыл полы, стены и поверхности. Нодрова, что лежали в коробе возле печи и в сенях, закончились. Теперь емупредстояло нарубить поленья из тех, что хранились в сарае. Андрейпытался справиться, но получалось плохо. На колоде лежало огромное, корявоеполено. Он занёс топор и изо всех сил обрушил его вниз. Удар отозвался болью взапястьях – лезвие лишь застряло в полене, не желая раскалываться. Он рванултопорище, выдирая его с усилием, и снова замахнулся. И опять. Дыхание сбилось,пот заливал глаза. Измотанный, он опустил топор, чувствуя, как злость и бессилиекомом подступают к горлу.

В этотмомент он почувствовал на себе тяжёлый, неподвижный взгляд. У дома напротив, втени, стоял мужик и молча наблюдал. Здоровый, как лось, коротко стриженный, снизким лбом и широкими скулами. Неприятный тип.

Андрейзастыл с топором в руке, чувствуя себя школяром, которого застали с батинойбритвой. Мужик неспешно приблизился. Не говоря ни слова, он взял топор изослабевших пальцев Андрея. Его движения были отточенными и ловкими. Он поставилполено на плаху, за секунду взвесил топор в ладони и нанёс один-единственный,короткий удар. Раздался чистый, сухой хруст. Полено раскололось на двеидеальные половины.

– Топор – недубина, – мужик протянул топор обратно. – Им либо рубят, либо... отрубают.Понял, городской?

Развернулся и ушёл так же бесшумно, как и появился. Андрей остался стоять стопором в руках, глядя на аккуратные половинки. «Вот и познакомился с соседом».

...Зуб пылалв челюсти, словно раскалённый уголь, отдавая пульсирующей болью в висок, ухо, в самый мозг. Лекарства оказались бессильны.

«В больницу, – мелькнула здравая мысль ввоспалённом сознании. – Срочно, в любую, в райцентр. Так ведь и сдохнуть тутможно от сепсиса». Но сесть за руль было невозможно. В памяти всплыло трупноелицо, он физически ощутил холод пассажирского сиденья и тот… взгляд. Нет. Ктому же, в таком состоянии – с дрожащими руками и плывущим сознанием – садитьсяза руль было бы равносильно самоубийству. Или чем-то похуже.

Скрючившисьот невыносимой боли и окончательно отчаявшись, Андрей побрёл к бабке Нюре. Сделатькомпресс из тряпки, пропитанной самогонкой, приложенной к щеке – что угодно,лишь бы хоть ненадолго приглушить этот адский огонь.

Дверь в избу оказалась не заперта. Он толкнул её, и его охватила густая тьма коридора,пахнущая кислой капустой, немытым телом и едким духом гниющей помойки. Андрей сделалшаг вперёд, пытаясь разглядеть хоть что-то.

Внезапно изчерноты с диким, горловым хохотом прямо на него вывалилась тень.

– А-а-а-а!

Андрей вужасе отпрянул, ударившись спиной о косяк. С полки с оглушительным грохотомполетело что-то железное: кастрюли, сковородки. В полумраке перед нимметалась, подпрыгивая на кривых ногах, фигура полоумного, которого он видел умагазина.

– Матка! Ктебе дурачок пришёл! – проорал тот, ткнув грязным пальцем в сторону Андрея, и сновазалился визгливым смехом.

– Прошка, а нупошёл вон, падлюка! – из глубины избы раздался хриплый окрик.

Кривляющаясяфигура дёрнулась и, всё так же хохоча, шарахнулась в боковушку, хлопнув дверью.

В проёме показаласьбабка Нюра. Как всегда, она была закутана в платки до самых глаз. Поверх линялого халата была наброшена грязно-сераяфуфайка, а ноги всунуты в галоши, надетые прямо на толстые шерстяные носки. Морщинистоелицо выражало лишь недовольство.

– Чивонадоть? – буркнула она, оглядывая его с ног до головы.

– Зуб... –просипел Андрей, едва разжимая челюсти. – Дико болит. Таблетки не берут.

– А, –коротко бросила она и поманила скрюченным пальцем. – Заходь.

Он шагнулчерез порог. Картина внутри была ещё хуже, чем запах: грязь, объедки на столе,горы тряпья в углу.

– Показывай,– бабка протянула к его лицу руку с длинными, почерневшими ногтями, а другойнаправила свет настольной лампы.

Андрейнерешительно приоткрыл рот, указывая на больную сторону. Бабка склонилась, от неёнесло перегаром и луком. Вдруг её пальцы потянулись к столу. Он увидел, как онаберёт ржавый гвоздь, валявшийся среди хлебных крошек. Инстинкт сработал быстреемысли. Рванувшисьназад, едва не опрокинул табурет. В горле встал рвотный ком.

– Чёдёргаешься? – проворчала она, отбросив гвоздь. Поковырявшись в складках юбки,вытащила крошечную, засаленную бутылочку с густой, желтоватой жидкостью. – На,полощи. А то вырву сама... Это... от болявок телесных. Как рукой снимет.

Он взялбутылёк, едва касаясь пальцами. А она уже протягивала другую – обычнуюполлитровку с мутной бормотухой.

– А это длядуши. Греет, усыпляет. Бери, небось, по ночам не спится?

Андрей взяли молча, торопливо сунул ей в ладонь все купюры, что нащупал в кармане. Развернувшись,почти бегом бросился к выходу, спотыкаясь в полумраке коридора. Позади, изглубины избы, донёсся её довольный смех и крик:

– Заходи,милок, коли што!

Дома онзахлопнул дверь, словно отгоняя призраков из соседской избы. Открутил пробку сбабкиной поллитры и глотнул. Отвратительная, обжигающая волна прошла попищеводу, опалила желудок, но не принесла тепла – лишь липкую, химическую муть.Затем, поколебавшись, он откупорил маленькую бутылочку со «снадобьем». Жидкостьпахла древесной корой, болотом и спиртом. Набрав в рот, он пополоскал, игоречь, настолько концентрированная, что свело скулы, заполнила всё. Андрейвыплюнул её в раковину и, морщась, запил новым глотком самогона.

Эффектнаступил быстро, но не так, как он ожидал. Пульсирующая боль в зубе не исчезла,а лишь притупилась, оставив странное, мёртвое онемение. Голова же налиласьсвинцовой тяжестью. Мир вокруг поплыл, потеряв чёткие очертания. Какое-тотревожное, нездоровое опьянение, при котором мысль не угасала, а цеплялась закаждый звук, за любую тень, раздуваясь до абсурда.

Он просиделтак невесть сколько, в тупом оцепенении, уставившись на трещину в бревне,напоминающую кривую ухмылку. Наконец, с трудом поднялся, ощутив, как пол уходитиз-под ног. Нужно было закрыть штору, спрятаться от лунного света, проникающегов окно. Шатаясь, подошёл к окну.

Во дворе,спиной к нему, стояла Света. Она была в том платье, в котором хоронили. Тканьтеперь висела мокрыми, тёмными лоскутами. А сейчас он смотрели не мог оторвать взгляд от её голых, острых лопаток, выпирающих под кожей, словнокрылья.

В еёбезвольно опущенных руках была уздечка, туго натянутая на шею Белой Лошади. Чудовищепроступило из тьмы и замерло, словно изваяние, слепленное из костей ипрогнившей шерсти.