БЕЛАЯ ЛОШАДЬ

Юлия Марчина

БЕЛАЯ ЛОШАДЬ

ПРОЛОГ

Мороз сковал землю твёрдой коркой, и первый снег хрустел на крыльце острой и колкой крошкой. Безжизненный свет ледяной луны заливал всё вокруг, превращая мир в блёклое, призрачное полотно. Снег слепил глаза. Чёрными пятнами виднелись покосившиеся избы и неровная стена леса на окраине. Неестественная тишина окутала всё, будто мир замер в ожидании чего-то недоброго.

Андрей стоял на пороге своего нового – старого – дома-развалюхи, чувствуя себя последним нищим. Не успешным менеджером с годовым планом продаж, не главой семьи, а пустым местом, зачем-то заброшенным в эту глушь. Он купил этот дом за копейки по объявлению без фото. «Тишина, уединение», – обещали буквы на экране. Теперь он понимал: уединение здесь было сродни кладбищенскому.

И тут из дальнего конца деревни, словно в ответ, донёсся протяжный, тоскливый собачий вой. Один голос подхватил другой, третий – и вот уже вся деревня оглашалась жутким хором. Из-за угла, из густой синей тени соседского сарая, послышался шорох. Андрей обернулся, надеясь увидеть соседа.

Из темноты вышла лошадь. Вернее, то, что когда-то ею было. Она плелась, криво переставляя ноги, и каждое движение, казалось, давалось ей с видимым усилием. Задняя нога волочилась по снегу, оставляя грязный, неровный след. Грязно-белая шкура в серых проплешинах и язвах казалась обожжённой кислотой. Глаза – мутные, затянутые бельмом шары, невидящие и всевидящие одновременно. Она остановилась в десяти шагах и повернула к нему свою жуткую морду. Из оскаленной пасти, усеянной обломками гнилых зубов, вырвался звук – не ржание, а сиплый выдох, полный такой древней усталости, что у Андрея сжалось сердце. Он отшатнулся, споткнулся о порог и больно ударился локтем о косяк. Топор, прислонённый к стене, с грохотом упал на пол. Когда он, потерев ушибленное место, поднял голову, лошади уже не было. Лишь на ослепительно-белом снегу чернели глубокие следы копыт, уводящие в сторону спящего леса. Собачий вой, достигнув пронзительного пика, стал стихать, следуя за невидимым движением, и наконец смолк, оставив после себя гнетущую тишину.

В воздухе повис тяжёлый, сладковато-гнилостный запах разложения, трупный дух, который шёл следом за той тварью. Сердце бешено колотилось. «Боже, что же это такое?» – пронеслось в голове. Он, городской житель, не видел лошадей ближе, чем в зоопарке, но эта была похожа на призрака из кошмара.

В окне соседнего дома горел тусклый, желтоватый свет. За стеклом виднелась сморщенная физиономия бабки. Её взгляд был лишён сочувствия – лишь холодное любопытство, будто она наблюдала за насекомым, попавшим в банку. Потом она резко дёрнула за занавеску и скрылась за тканью.

Андрей зашел внутрь, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. В доме пахло пылью, мышами и тоской, но теперь этот запах перебивался вонью, что пропитала его одежду. Он медленно сполз по двери на грязные половицы, уткнувшись лицом в колени.

Он был здесь, чтобы забыться. Чтобы убежать от боли, от памяти о Свете и Адриане, от зияющего провала, который видел каждую ночь, засыпая. Но теперь он понимал – сюда, в эту блёкло-белую глушь, он привёз свою боль с собой.

И, похоже, здесь она была не одна.

Глава 1

Мороз въедался в стены, вытягивая из избы последнее тепло. Андрей начал просыпаться от того, что зубы выбивали дробь. Он ещё долго лежал в полудреме, пытаясь согреться, съёжившись под старым ватным одеялом, пропитанным сыростью и холодом неуютной избы. Никак не мог заставить себя вылезти из-под этого тяжёлого груза, от которого слабо, но вполне ощутимо веяло плесенью и чем-то ещё, неприятным и чужим.

Наконец, проснувшись окончательно, он несколько секунд не мог понять, где находится. Свернувшись на боку, смотрел в заиндевевшее бревно стены. Мысль, медленная и вязкая, пробивалась сквозь ступор: «Надо… наверное, ложиться в шапке. И не в футболке, а хотя бы в свитере и штанах…»

Только собрав волю в кулак, он сбросил с себя одеяло и, поёживаясь, подошёл к окну. «Печь, – первая ясная мысль появилась в затуманенном мозге, закоченевшем ото сна. – Надо скорее топить печь».

Стекло покрыл причудливый узор из морозных кристаллов. Он провёл ладонью по холодной поверхности, растопив иней. На стекле образовалась приличная проплешина, через которую открылся вид на двор.

Лежал снег – белёсое марево, накрывшее старый покосившийся сарай, остатки забора и колодец.

И тогда он их увидел.

Следы.

По спине пробежала ледяная волна. Сердце заколотилось где-то в животе, сдавив дыхание. Отпечатки были крупные, вдавленные так глубоко, что на дне ямок чернела грязь.

«Веткой намело, – мозг подсказал почти яростно. – Или собака. Бродячая собака. Или… обычная лошадь забрела. Соседская. Отвязалась. Бывает же».

Но внутри что-то первобытно-звериное протестовало: это не собака и не соседская кобыла. Эти следы были совсем иного толка. Андрей резко отошёл от окна, словно опасаясь, что оставившее их существо всё ещё стоит там, по ту сторону стекла, и смотрит на него.

Схватил из короба полено, с силой затолкал в печь, потом другое, третье. Ещё пару. Охапку лучин – туда же. Чиркал спичкой, пока та не обломилась. С горькой усмешкой подумал, что бабка с дедом, растившие его на летних каникулах в деревне, и представить не могли, какому ценному навыку его научили. Умение растопить печь стало теперь вопросом выживания. Вторая спичка вспыхнула ослепительным огнём, и вскоре сухие щепки с треском занялись, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Но даже глядя на огонь, он видел перед глазами эти следы. Глубокие, неясные. Прямо под его окном.

В горле пересохло. Нужно поставить чайник, сварить картошку. Нужна вода – упаковка питьевой, что он привёз с собой, закончилась. Придётся идти к колодцу. Туда, где он увидит их снова.

Ледяная корка на крыльце хрустнула громко, слишком громко для этой давящей тишины. Андрей спустился, сжимая в руке оцинкованное ведро.

Снег лежал грязными, тающими островами, обнажая промокшую щетину прошлогодней травы. Андрей перешагивал с кочки на кочку, стараясь не вязнуть в раскисшей грязи, и его взгляд, против воли, цеплялся за редкие подтаявшие островки белого. И, конечно, он увидел следы снова.

Они шли от соседского сарая, петляли вокруг дома, словно кто-то неспешно обходил его круг за кругом, и постепенно удалялись в сторону леса. Чёткие, глубокие вмятины, похожие на большое, раздвоенное копыто. В мозгу ударила паническая мысль: «Она же… вчера ушла в лес! Или нет?! Или вернулась позднее? Или это были уже новые следы? Сегодняшние?»

Он замер, словно вкопанный. Пальцы разжались сами собой. Ведро с оглушительным лязгом грохнулось на лёд возле колодца, подпрыгнуло и закатилось под сруб.

«Чёрт!» – вырвалось у него хрипло, не от досады, а от бессильного страха. Проклиная всё на свете, он наклонился, поддел ведро и оторвал тут же примерзшее дно ото льда. Поставил его на низкую скамеечку. Откинул кривую, скрипящую дверцу сруба и заглянул в чёрную бездну колодца. Глубоко внизу, в темноте, мерцала вода. «Можно ли её пить?» – мелькнула привычная городская мысль, тут же показавшаяся нелепой. Сейчас было не до выбора.

Он опустил ведро с оглушительным, гулким лязгом и начал крутить ледяную металлическую ручку ворота. Ободранные пальцы тут же прилипли к железу, и он пожалел, что не взял перчатки. Наконец, тяжёлое, полное ведро поднялось. Он поставил его с глухим стуком на край сруба и заглянул внутрь. Вода была прозрачной, холодной – чистой на вид и без запаха.

Потом, зачерпнув пригоршню, с силой провёл ею по лицу. Холод обжёг кожу, как раскалённое железо. Боль пронзила лоб и виски, заставив вздрогнуть. Но это отрезвляло, на секунду прогоняя прочь липкий ужас. Он вытер лицо рукавом куртки, мокрым и холодным, провёл ладонью по грязным, слипшимся волосам, собранным в пучок, и подумал, что их давно пора срезать.

Возвращаясь к дому, он увидел: старуха, закутанная в три платка, сидела на его крыльце, как хозяйка. В её корявых, почерневших от грязи пальцах была зажата бутылка с мутной, желтоватой жидкостью.

– Здрасьте, сосед! Как обжился? – её голос дребезжал, как ржавая дверная петля. Она окинула его быстрым, цепким взглядом. – Экология у нас тут – что надо! Воздух чистейший, вода – родниковая. А летом – болота, ягод – море…

Она сделала паузу, и её глазки-буравчики впились в него пристальнее.

– Милок, душа болит? А вот для души – «березовка»… Натурпродукт!

Она протянула ему поллитру, и лицо её расплылось в понимающей ухмылке:

– Бери, милок, всего пять сотен.

Андрей покачал головой, делая шаг к двери, словно старуха преграждала ему путь в его же дом.

– Не пью я, бабушка. И вам не советую этим заниматься, – он кивнул на бутылку. – Дело-то подсудное, штрафы за это какие-то вроде.

Ухмылка на лице старухи мгновенно исчезла, сменившись злобной гримасой. Её губы скривились, обнажив беззубый рот.

– Тьфу на тебя, ирод! – прошипела она и, не прощаясь, поднялась с крыльца и заковыляла прочь, унося с собой своё зелье.

Андрей смотрел ей вслед, чувствуя себя ещё более чужим, лишним в этом неприветливом месте.

Ему нужно было в магазин, пополнить запасы еды. Привезённые из города продукты грозили скоро закончиться. Он проделал все необходимые действия на автопилоте: закрыл дом, сел в свой ярко-жёлтый седан, купленный в кредит в те времена, когда он ещё был успешным продажником. Захлопнул дверь, машинально заглянул в бардачок. Взгляд скользнул по пустым отсекам. Ни салфеток, ни расчёски, ни забытой детской игрушки – ничего, что могло бы напомнить о Свете и дочке. Он всё выбросил, вычистил под ноль, оставив лишь стерильную, мёртвую пустоту.

Завёл мотор, пристегнулся. Пальцы сами потянулись к кнопке радио. Приёмник захрипел, выплюнул обрывки какой-то бодряческой песни, потом голос диджея, вещавшего о чём-то незначительном. Ему стало тошно. Резко щелкнул кнопкой, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным гулом мотора.

До магазина – пять минут езды. Припарковавшись сбоку, подальше от чужих глаз, Андрей вышел, глубже засунув руки в карманы. Старая бревенчатая изба, не обшитая и почерневшая от времени и непогоды, выглядела скорее заброшенным домом, чем магазином. Единственным признаком жизни были свежие следы на крыльце.

И тут из-за угла, из-за груды гниющих досок вывалился какой-то полоумный. Лицо в засохшей грязи, рот растянут в мокрой ухмылке, шапка набекрень. Мутные, белёсые глаза бессмысленно блестели. Тыча в Андрея кривым, грязным пальцем, дурак вдруг выкрикнул хриплым голосом, полным какой-то дикой радости:

– Топориком-то по шейке… хрясь!

И залился высоким, идиотским смехом, не отводя пристального взгляда.

Андрей брезгливо отшатнулся, но по спине побежал холодок. Он попытался быстрее пройти мимо, не глядя, но дурачок и не преследовал. Только хохот всё звучал у Андрея в ушах, сливаясь со скрипом снега под подошвами ботинок.

Кривые ступени высокого крыльца, истёртые временем и прогнившие насквозь, вели к двери. Над ней висела табличка с выцветшими буквами: «Универсам».

Андрей толкнул низкую дверь и шагнул в сумрачные сени магазина, уткнувшись взглядом в пол. Из темноты навстречу ему вывалился пьяный дед, от которого несло перегаром и застарелой грязью.

– Чё прёшь, шляпа?! – сипло буркнул старик и, не дожидаясь ответа, шагнул на улицу, громко хлопнув дверью.

Андрей замер, давая глазам привыкнуть к полумраку. В сенях витал густой запах картошки и пыли. Смутно угадывались горы овощных сеток, о которые он едва не споткнулся, и груды пустых водочных ящиков. Из-за приоткрытой двери в сам магазин доносились приглушённые голоса. Мужской, настойчивый:

– Надька, давай закроем на пять минут, как человека тя прошу… Баки полные!

Женский, с раздражением, но без злобы:

– Отвали, Колян. В прошлый раз мало тебе Степан мой навалял? Ещё раз чë прочухает – порубит и тебя, и меня. Нас тут и искать не будут.

– Не порубит, мы быстро… Ну давай хоть так… – голос понизился до шёпота, и Андрей услышал возню, придушенный смех и невнятное чавканье.

Он застыл в неловком ступоре. Отступить – дверь скрипит, его заметят. Войти – невозможно. Так и стоял у промёрзшей бревенчатой стены, чувствуя себя одновременно воришкой и дураком, вынужденным свидетелем похабного и грязного.

Спустя несколько минут, показавшихся вечностью, дверь со скрипом распахнулась, впуская порыв холодного воздуха и чистенькую старушку в коричневом пуховом платке и добротном пальто с меховым воротником.

Она прошла мимо Андрея, с интересом взглянув на него и улыбнувшись.

– Здрасьте, баб Зин! – донёсся изнутри бойкий женский голос.

Андрей, пряча смущение, ринулся внутрь вслед за бабусей. Сам магазин оказался небольшой комнатушкой, заставленной прилавками и полками. Воздух был густым и спёртым – пахло дешёвым табаком, хлебом и чем-то кислым.

– Надюша, дай-ка мне два кило гречки да изюму грамм триста, – попросила старушка, разглядывая Андрея доброжелательным, но любопытным взглядом.

Продавщица, на вид лет тридцати пяти, с взъерошенной жёлтой чёлкой, прикрывающей пол-лица, и неестественным румянцем, обтёрла руки о фартук, надетый поверх неопрятного свитера с высоким горлом.

За прилавком, развалившись на единственном стуле, сидел плюгавый, юркий мужичок – видимо, Колян. Он щерился, сверкая неестественно белыми зубами, и оценивал Андрея с нагловатым любопытством.

Надька, поглядывая на весы, пощёлкала клавишами засаленного калькулятора, отпустила товар старушке и уставилась на нового покупателя.

– Хлеб, – глухо произнёс Андрей, подойдя к прилавку. – Чёрный.

Надька молча протянула руку в грязной полиэтиленовой перчатке, взяла с полки буханку и бросила её на липкую столешницу, заляпанную следами от кружек и усыпанную хлебными крошками. Андрей сдержал гримасу брезгливости. Делать нечего – он взял буханку, почувствовав, как крошки прилипают к пальцам.

– Можно пакет? – спохватился Андрей.

– А нет у нас пакетов, все со своим ходят, – развела руками продавщица. – Хлеб брать будете или как?

Не успел Андрей ответить, как Колян вальяжно протянул:

– Не обижай покупателя, Надежда! Не каждый день к нам городские захаживают. Коробку чистую дай человеку!

Она скривилась, но послушно нырнула в подсобку, прогремела там какими-то банками и вышла с вполне приличной на вид картонной коробкой из-под макарон, судя по надписям. Бухнула её на прилавок.

– Спасибо, – вполне искренне поблагодарил Андрей и начал перечислять: – Гречка два килограмма, рис два килограмма, тушёнка – пять банок, рыбные консервы, макароны…

Продавщица послушно складывала в картонку требуемое, снимая с полок, доставая снизу, вынося из подсобки. Пришлось достать ещё одну коробку. Колян, довольно щурясь, наблюдал.

– А чегой-то вас к нам занесло-то? – Надежда облокотилась на прилавок, с нескрываемым интересом изучая его, пока он доставал кошелёк и отсчитывал купюры. – От коллекторов прячетесь, что ли? Аха-ха! – она переглянулась с Коляном, ища поддержки. Тот одобрительно хмыкнул. – А жена есть? Небось, в городе одна скучает?

Андрей сжался, уставившись в щели между половицами.

– Вдовец, – буркнул он.

В воздухе повисла неловкая пауза. Развязность продавщицы и её напарника испарилась, сменившись растерянным молчанием.

Его нарушил Колян, поднявшийся со стула с деловой, но язвительной ухмылкой.

– Ты это… на покойницевой избе поселился? Осторожней там, нехорошая она… – начал он, и Андрей невольно напрягся, ожидая мистических страшилок. Но Колян продолжил на удивление приземлённо: – Крыша текёт, как дурная. Весной потоп будет. И трубу печную почистить не мешало бы, а то ночью угоришь и не услышишь. Место гнилое… – Он сделал драматическую паузу. – Фундамент подмывает, дом покосило. Рухнет как-нибудь ночью. Я могу и бревно подставить, и трубу прочистить. С тебя, скажем, три косяря. Это за трубу.

Андрей что-то невнятно пробормотал в ответ – отказ, несвязное оправдание, – схватил обе коробки, одну на другую, развернулся и почти выбежал из магазина, чувствуя на своей спине их колкие, прожигающие взгляды. Дверь захлопнулась, оставив его одного на заснеженной улице, но ощущение того, что за ним наблюдают, не проходило.

Он шёл обратно к машине, прижимая к груди коробки с незатейливыми покупками. В ушах ещё стоял прокуренный голос Надьки и ехидный смех Коляна.

Внезапно из-за угла, из-за той же груды досок, появилась девочка лет семи-восьми. В ярко-розовой, почти неоновой куртке, в белой шапочке с помпоном и с таким же розовым рюкзаком за спиной. Она шла, не глядя по сторонам, устремлённая куда-то вперёд. Но в самый последний момент, поравнявшись с ним, она повернула голову и странно, по-взрослому недобро зыркнула на него.

Андрей замер на миг, сбитый с толку этой внезапной враждебностью. И тут же из-за того же поворота вышла вторая девочка – точная копия первой. Та же розовая куртка, та же шапочка с помпоном, тот же рюкзак. Он оглянулся на первую – та уже была впереди. Значит, не померещилось. Их было двое.

Вторая девочка, не останавливаясь, быстрыми шагами догнала сестру. Они обе разом повернулись к нему, и на их лицах расцвели одинаковые, глумливые ухмылки. Они что-то прошептали друг другу, и звонкий смех донёсся до него, явно направленный в его сторону. Затем девочки развернулись и зашагали прочь, оставив его на пустой улице.

Андрей стоял, оцепенев, глядя им вслед. В груди разрасталась ледяная пустота, вытесняя всё остальное.

«Двойняшки… И Адриана… моя… могла бы вот такой быть… В такой же розовой куртке… С таким же…»

Мысль оборвалась: «…с таким же злым взглядом?»

Волна боли и тоски накрыла его с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Он стоял, глотая холодный воздух, пока розовые курточки не растворились в сумерках.

Ошеломлённый, почти не глядя на дорогу, он дошёл до машины, швырнул коробки в багажник и уехал. Домой. Если это место можно было так назвать.

Он заглушил мотор у своей избы и уже потянулся к ручке двери, когда в зеркале заднего вида мелькнуло движение – розовый блик. Взгляд дернулся к отражению. Но сзади было пусто: ни детей, ни прохожих, только тёмный силуэт леса да покосившийся забор.

«Показалось, – отмахнулся он, пытаясь успокоиться. – С утра таблетки выпил? Выпил». И снова посмотрел на ручку, собираясь выйти.

Но взгляд всё-таки выхватил в зеркале нечто, заставившее кровь остановиться. На заднем сиденье, в детском кресле, сидела его дочка. Адриана. В ярко-розовом, как была в тот день… Она куксилась, готовая расплакаться, губы её подрагивали.

Андрея парализовало. Правая рука, лежавшая на руле, застыла в судороге. Боковым зрением он уловил движение справа. Медленно, преодолевая оцепенение, он повернул голову.

На пассажирском сиденье сидела Света. Так близко, что он мог разглядеть… каждую деталь её бледного, как гипсовая маска, лица с синеватыми пятнами. Из уголка рта стекала тонкая струйка запёкшейся крови. Она просто смотрела на него… если бы у неё были глаза… Голова была неестественно вывернута, а шея… сломана так, что затылок почти касался плеча.

Где-то вдали завыли собаки. Звук был таким жутким, но таким реальным по отношению к творившемуся сейчас в салоне, что на миг вернул его к реальности. «Галлюцинация, – пронеслось в голове. – Сейчас исчезнет». Андрей моргнул. Но Света не исчезла.

Он не закричал. Воздух застрял в горле комом. Тело перестало слушаться. Непослушными, одеревеневшими пальцами он нащупал ручку двери, дернул. Скрипнув, дверь открылась, и он буквально вывалился наружу, в подтаявшую грязную жижу. Он не бежал – полз, отползал от машины, не в силах подняться, не чувствуя ни рук, ни ног. Ледяная вода проникала сквозь одежду. Он боялся оглянуться.

Лишь оказавшись за углом крыльца, он сел, прислонившись спиной к холодным доскам, и смог сделать первый судорожный, хриплый вдох. Сердце колотилось так, словно пыталось вырваться из груди. Мысли метались, обрывочные, панические. «Они здесь. Они в машине».

Прошло несколько минут. Штаны промокли насквозь, леденящий холод добрался до костей. Казалось, прошла вечность. Наконец, он решился выглянуть.

Медленно, крадучись, как дикий зверь, он подполз и высунул голову из-за угла. Его седан стоял на прежнем месте, водительская дверь всё ещё была распахнута. Андрей подкрался ближе, готовый в любой момент рвануть прочь. Салон был пуст. Заглянул внутрь. В панике шарил глазами по сиденьям. Ни детского кресла, ни Адрианы, ни Светы. Только знакомый, чуть потрепанный салон его машины. В воздухе едва уловимо витал сладковатый вишневый шлейф её духов, смешанный со слабым, но узнаваемым душком тления. Запах был настолько тихим, что через мгновение Андрей уже не б