БЕЛАЯ ЛОШАДЬ

Белая лошадь

ПРОЛОГ

Мороз сковалземлю твёрдой коркой, и первый снег хрустел на крыльце острой и колкой крошкой.Безжизненный свет ледяной луны заливал всё вокруг, превращая мир в блёклое,призрачное полотно. Снег слепил глаза. Чёрными пятнами виднелись покосившиесяизбы и неровная стена леса на окраине. Неестественная тишина окутала всё, будтомир замер в ожидании чего-то недоброго.

Андрей стоялна пороге своего нового – старого – дома-развалюхи, чувствуя себя последнимнищим. Не успешным менеджером с годовым планом продаж, не главой семьи, апустым местом, зачем-то заброшенным в эту глушь. Он купил этот дом за копейкипо объявлению без фото. «Тишина, уединение», – обещали буквы на экране. Теперьон понимал: уединение здесь было сродни кладбищенскому.

И тут издальнего конца деревни, словно в ответ, донёсся протяжный, тоскливый собачийвой. Один голос подхватил другой, третий – и вот уже вся деревня оглашаласьжутким хором. Из-за угла, из густой синей тени соседского сарая, послышалсяшорох. Андрей обернулся, надеясь увидеть соседа.

Из темнотывышла лошадь. Вернее, то, что когда-то ею было.Она плелась, криво переставляя ноги, и каждое движение, казалось, давалось ей свидимым усилием. Задняя нога волочилась по снегу, оставляя грязный, неровныйслед. Грязно-белая шкура в серых проплешинах и язвах казалась обожжённой кислотой.Глаза – мутные, затянутые бельмом шары, невидящие и всевидящие одновременно.Она остановилась в десяти шагах и повернула к нему свою жуткую морду. Изоскаленной пасти, усеянной обломками гнилых зубов, вырвался звук – не ржание, асиплый выдох, полный такой древней усталости, что у Андрея сжалосьсердце. Он отшатнулся, споткнулся о порог и больно ударился локтем о косяк.Топор, прислонённый к стене, с грохотом упал на пол. Когда он, потеревушибленное место, поднял голову, лошади уже не было. Лишь на ослепительно-беломснегу чернели глубокие следы копыт, уводящие в сторону спящего леса. Собачийвой, достигнув пронзительного пика, стал стихать, следуя за невидимымдвижением, и наконец смолк, оставив после себя гнетущую тишину.

В воздухеповис тяжёлый, сладковато-гнилостный запах разложения, трупный дух, который шёлследом за той тварью.Сердце бешено колотилось. «Боже, что же это такое?» – пронеслось в голове. Он,городской житель, не видел лошадей ближе, чем в зоопарке, но эта была похожа напризрака из кошмара.

В окнесоседнего дома горел тусклый, желтоватый свет. За стеклом виднелась сморщеннаяфизиономия бабки. Её взгляд был лишён сочувствия – лишь холодное любопытство,будто она наблюдала за насекомым, попавшим в банку. Потом она резко дёрнула за занавескуи скрылась за тканью.

Андрей зашелвнутрь, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. В доме пахло пылью, мышамии тоской, но теперь этот запах перебивался вонью, что пропитала его одежду. Онмедленно сполз по двери на грязные половицы, уткнувшись лицом в колени.

Он былздесь, чтобы забыться. Чтобы убежать от боли, от памяти о Свете и Адриане, отзияющего провала, который видел каждую ночь, засыпая. Но теперь он понимал –сюда, в эту блёкло-белую глушь, он привёз свою боль с собой.

И, похоже,здесь она была не одна.

Глава 1

Морозвъедался в стены, вытягивая из избы последнее тепло. Андрей начал просыпатьсяот того, что зубы выбивали дробь. Он ещё долго лежал в полудреме, пытаясь согреться,съёжившись под старым ватным одеялом, пропитанным сыростью и холодом неуютнойизбы. Никак не мог заставить себя вылезти из-под этого тяжёлого груза, откоторого слабо, но вполне ощутимо веяло плесенью и чем-то ещё, неприятным ичужим.

Наконец, проснувшисьокончательно, он несколько секунд не мог понять, где находится. Свернувшись набоку, смотрел в заиндевевшее бревно стены. Мысль, медленная и вязкая,пробивалась сквозь ступор: «Надо... наверное, ложиться в шапке. И не вфутболке, а хотя бы в свитере и штанах...»

Толькособрав волю в кулак, он сбросил с себя одеяло и, поёживаясь, подошёл к окну. «Печь, – первая ясная мысль появилась в затуманенном мозге,закоченевшем ото сна. – Надо скорее топить печь».

Стеклопокрыл причудливый узор из морозных кристаллов. Он провёл ладонью по холоднойповерхности, растопив иней. На стекле образовалась приличная проплешина, черезкоторую открылся вид на двор.

Лежалснег – белёсое марево, накрывшее старый покосившийся сарай, остатки забора иколодец.

И тогда оних увидел.

Следы.

По спинепробежала ледяная волна. Сердце заколотилось где-то в животе, сдавив дыхание.Отпечатки были крупные, вдавленные так глубоко, что на дне ямок чернела грязь.

«Веткойнамело, – мозг подсказал почти яростно. – Или собака. Бродячая собака. Или...обычная лошадь забрела. Соседская. Отвязалась. Бывает же».

Но внутричто-то первобытно-звериное протестовало: это не собака и не соседская кобыла.Эти следы были совсем иного толка. Андрей резко отошёл от окна, словно опасаясь,что оставившее их существо всё ещё стоит там, по ту сторону стекла, и смотритна него.

Схватил изкороба полено, с силой затолкал в печь, потом другое, третье. Ещё пару. Охапкулучин – туда же. Чиркал спичкой, пока та не обломилась. С горькой усмешкой подумал,что бабка с дедом, растившие его на летних каникулах в деревне, и представитьне могли, какому ценному навыку его научили. Умение растопить печь стало теперьвопросом выживания. Вторая спичка вспыхнула ослепительным огнём, и вскоре сухиещепки с треском занялись, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Но дажеглядя на огонь, он видел перед глазами эти следы. Глубокие, неясные. Прямо подего окном.

В горлепересохло. Нужно поставить чайник, сварить картошку. Нужна вода – упаковкапитьевой, что он привёз с собой, закончилась. Придётся идти к колодцу. Туда,где он увидит их снова.

Ледянаякорка на крыльце хрустнула громко, слишком громко для этой давящей тишины.Андрей спустился, сжимая в руке оцинкованное ведро.

Снег лежалгрязными, тающими островами, обнажая промокшую щетину прошлогодней травы.Андрей перешагивал с кочки на кочку, стараясь не вязнуть в раскисшей грязи, иего взгляд, против воли, цеплялся за редкие подтаявшие островки белого. И,конечно, он увидел следы снова.

Они шли отсоседского сарая, петляли вокруг дома, словно кто-то неспешно обходил его кругза кругом, и постепенно удалялись в сторону леса. Чёткие, глубокие вмятины,похожие на большое, раздвоенное копыто. В мозгу ударила паническая мысль: «Онаже... вчера ушла в лес! Или нет?! Или вернулась позднее? Или это были уже новыеследы? Сегодняшние?»

Он замер,словно вкопанный. Пальцы разжались сами собой. Ведро с оглушительным лязгомгрохнулось на лёд возле колодца, подпрыгнуло и закатилось под сруб.

«Чёрт!» –вырвалось у него хрипло, не от досады, а от бессильного страха. Проклиная всёна свете, он наклонился, поддел ведро и оторвал тут же примерзшее дно ото льда.Поставил его на низкую скамеечку. Откинул кривую, скрипящую дверцу сруба изаглянул в чёрную бездну колодца. Глубоко внизу, в темноте, мерцала вода. «Можноли её пить?» – мелькнула привычная городская мысль, тут же показавшаясянелепой. Сейчас было не до выбора.

Он опустилведро с оглушительным, гулким лязгом и начал крутить ледяную металлическуюручку ворота. Ободранные пальцы тут же прилипли к железу, и он пожалел, что невзял перчатки. Наконец, тяжёлое, полное ведро поднялось. Он поставил его сглухим стуком на край сруба и заглянул внутрь. Вода была прозрачной, холодной –чистой на вид и без запаха.

Потом, зачерпнув пригоршню, с силой провёл еюпо лицу. Холод обжёг кожу, как раскалённое железо. Боль пронзила лоб и виски,заставив вздрогнуть. Но это отрезвляло, на секунду прогоняя прочь липкий ужас.Он вытер лицо рукавом куртки, мокрым и холодным, провёл ладонью по грязным,слипшимся волосам, собранным в пучок, и подумал, что их давно пора срезать.

Возвращаяськ дому, он увидел: старуха, закутанная в три платка, сидела на его крыльце, какхозяйка. В её корявых, почерневших от грязи пальцах была зажата бутылка смутной, желтоватой жидкостью.

– Здрасьте,сосед! Как обжился? – её голос дребезжал, как ржавая дверная петля. Она окинулаего быстрым, цепким взглядом. – Экология у нас тут – что надо! Воздухчистейший, вода – родниковая. А летом – болота, ягод – море...

Она сделалапаузу, и её глазки-буравчики впились в него пристальнее.

– Милок,душа болит? А вот для души – «березовка»... Натурпродукт!

Онапротянула ему поллитру, и лицо её расплылось в понимающей ухмылке:

– Бери,милок, всего пять сотен.

Андрейпокачал головой, делая шаг к двери, словно старуха преграждала ему путь в егоже дом.

– Не пью я,бабушка. И вам не советую этим заниматься, – он кивнул на бутылку. – Дело-топодсудное, штрафы за это какие-то вроде.

Ухмылка налице старухи мгновенно исчезла, сменившись злобной гримасой. Её губы скривились, обнажив беззубый рот.

– Тьфу натебя, ирод! – прошипела она и, не прощаясь, поднялась с крыльца и заковылялапрочь, унося с собой своё зелье.

Андрейсмотрел ей вслед, чувствуя себя ещё более чужим, лишним в этомнеприветливом месте.

Ему нужнобыло в магазин, пополнить запасы еды. Привезённые из города продукты грозилискоро закончиться. Он проделал все необходимые действия на автопилоте: закрылдом, сел в свой ярко-жёлтый седан, купленный в кредит в те времена, когда он ещёбыл успешным продажником. Захлопнул дверь, машинально заглянул в бардачок.Взгляд скользнул по пустым отсекам. Ни салфеток, ни расчёски, ни забытойдетской игрушки – ничего, что могло бы напомнить о Свете и дочке. Он всё выбросил,вычистил под ноль, оставив лишь стерильную, мёртвую пустоту.

Завёл мотор,пристегнулся. Пальцы сами потянулись к кнопке радио. Приёмник захрипел,выплюнул обрывки какой-то бодряческой песни, потом голос диджея, вещавшего о чём-тонезначительном. Ему стало тошно. Резко щелкнул кнопкой, и в салоне воцариласьтишина, нарушаемая лишь ровным гулом мотора.

До магазина –пять минут езды. Припарковавшись сбоку, подальше от чужих глаз, Андрей вышел,глубже засунув руки в карманы. Старая бревенчатая изба, не обшитая ипочерневшая от времени и непогоды, выглядела скорее заброшенным домом, чем магазином.Единственным признаком жизни были свежие следы на крыльце.

И тут из-заугла, из-за груды гниющих досок вывалился какой-то полоумный. Лицо в засохшейгрязи, рот растянут в мокрой ухмылке, шапка набекрень. Мутные, белёсыеглаза бессмысленно блестели. Тыча в Андрея кривым, грязным пальцем, дураквдруг выкрикнул хриплым голосом, полным какой-то дикой радости:

–Топориком-то по шейке... хрясь!

И залилсявысоким, идиотским смехом, не отводя пристального взгляда.

Андрейбрезгливо отшатнулся, но по спине побежал холодок. Он попытался быстрее пройтимимо, не глядя, но дурачок и не преследовал. Только хохотвсё звучал у Андрея в ушах, сливаясь со скрипом снега под подошвами ботинок.

Кривые ступени высокого крыльца, истёртые временем и прогнившие насквозь, вели кдвери. Над ней висела табличка с выцветшими буквами: «Универсам».

Андрейтолкнул низкую дверь и шагнул в сумрачные сени магазина, уткнувшись взглядом впол. Из темноты навстречу ему вывалился пьяный дед, от которого несло перегароми застарелой грязью.

– Чё прёшь,шляпа?! – сипло буркнул старик и, не дожидаясь ответа, шагнул на улицу, громкохлопнув дверью.

Андрей замер,давая глазам привыкнуть к полумраку. В сенях витал густой запах картошки ипыли. Смутно угадывались горы овощных сеток, о которые он едва не споткнулся, игруды пустых водочных ящиков. Из-за приоткрытой двери в сам магазин доносилисьприглушённые голоса. Мужской, настойчивый:

– Надька,давай закроем на пять минут, как человека тя прошу... Баки полные!

Женский, сраздражением, но без злобы:

– Отвали,Колян. В прошлый раз мало тебе Степан мой навалял? Ещё раз чë прочухает –порубит и тебя, и меня. Нас тут и искать не будут.

– Непорубит, мы быстро... Ну давай хоть так... – голос понизился до шёпота, иАндрей услышал возню, придушенный смех и невнятное чавканье.

Он застыл внеловком ступоре. Отступить – дверь скрипит, его заметят. Войти – невозможно.Так и стоял у промёрзшей бревенчатой стены, чувствуя себя одновременно воришкойи дураком, вынужденным свидетелем похабного и грязного.

Спустянесколько минут, показавшихся вечностью, дверь со скрипом распахнулась, впускаяпорыв холодного воздуха и чистенькую старушку в коричневом пуховом платке идобротном пальто с меховым воротником.

Она прошламимо Андрея, с интересом взглянув на него и улыбнувшись.

– Здрасьте,баб Зин! – донёсся изнутри бойкий женский голос.

Андрей,пряча смущение, ринулся внутрь вслед за бабусей. Сам магазин оказался небольшойкомнатушкой, заставленной прилавками и полками. Воздух был густым и спёртым –пахло дешёвым табаком, хлебом и чем-то кислым.

– Надюша,дай-ка мне два кило гречки да изюму грамм триста, – попросила старушка, разглядываяАндрея доброжелательным, но любопытным взглядом.

Продавщица, навид лет тридцати пяти, с взъерошенной жёлтой чёлкой, прикрывающей пол-лица, инеестественным румянцем, обтёрла руки о фартук, надетый поверх неопрятногосвитера с высоким горлом.

Заприлавком, развалившись на единственном стуле, сидел плюгавый, юркий мужичок –видимо, Колян. Он щерился, сверкая неестественно белыми зубами, иоценивал Андрея с нагловатым любопытством.

Надька,поглядывая на весы, пощёлкала клавишами засаленного калькулятора, отпустилатовар старушке и уставилась на нового покупателя.

– Хлеб, –глухо произнёс Андрей, подойдя к прилавку. – Чёрный.

Надька молчапротянула руку в грязной полиэтиленовой перчатке, взяла с полки буханку ибросила её на липкую столешницу, заляпанную следами от кружек и усыпанную хлебнымикрошками. Андрей сдержал гримасу брезгливости. Делать нечего – он взял буханку,почувствовав, как крошки прилипают к пальцам.

– Можнопакет? – спохватился Андрей.

– А нет унас пакетов, все со своим ходят, – развела руками продавщица. – Хлеб братьбудете или как?

Не успелАндрей ответить, как Колян вальяжно протянул:

– Не обижайпокупателя, Надежда! Не каждый день к нам городские захаживают. Коробку чистуюдай человеку!

Онаскривилась, но послушно нырнула в подсобку, прогремела там какими-то банками ивышла с вполне приличной на вид картонной коробкой из-под макарон, судя понадписям. Бухнула её на прилавок.

– Спасибо, –вполне искренне поблагодарил Андрей и начал перечислять: – Гречка двакилограмма, рис два килограмма, тушёнка – пять банок, рыбные консервы,макароны...

Продавщица послушно складывала в картонку требуемое, снимая с полок, доставая снизу,вынося из подсобки. Пришлось достать ещё одну коробку. Колян, довольно щурясь,наблюдал.

– А чегой-товас к нам занесло-то? – Надежда облокотилась на прилавок, с нескрываемыминтересом изучая его, пока он доставал кошелёк и отсчитывал купюры. – Отколлекторов прячетесь, что ли? Аха-ха! – она переглянулась с Коляном, ищаподдержки. Тот одобрительно хмыкнул. – А жена есть? Небось, в городе однаскучает?

Андрейсжался, уставившись в щели между половицами.

– Вдовец, –буркнул он.

В воздухеповисла неловкая пауза. Развязность продавщицы и её напарникаиспарилась, сменившись растерянным молчанием.

Его нарушилКолян, поднявшийся со стула с деловой, но язвительной ухмылкой.

– Ты это...на покойницевой избе поселился? Осторожней там, нехорошая она... – начал он, иАндрей невольно напрягся, ожидая мистических страшилок. Но Колян продолжил наудивление приземлённо: – Крыша текёт, как дурная. Весной потоп будет. И трубупечную почистить не мешало бы, а то ночью угоришь и не услышишь. Местогнилое... – Он сделал драматическую паузу. – Фундамент подмывает, дом покосило.Рухнет как-нибудь ночью. Я могу и бревно подставить, и трубу прочистить. Стебя, скажем, три косяря. Это за трубу.

Андрейчто-то невнятно пробормотал в ответ – отказ, несвязное оправдание, – схватилобе коробки, одну на другую, развернулся и почти выбежал из магазина, чувствуяна своей спине их колкие, прожигающие взгляды. Дверь захлопнулась, оставив егоодного на заснеженной улице, но ощущение того, что за ним наблюдают, непроходило.

Он шёлобратно к машине, прижимая к груди коробки с незатейливыми покупками. В ушахещё стоял прокуренный голос Надьки и ехидный смех Коляна.

Внезапноиз-за угла, из-за той же груды досок, появилась девочка лет семи-восьми. Вярко-розовой, почти неоновой куртке, в белой шапочке с помпоном и с таким жерозовым рюкзаком за спиной. Она шла, не глядя по сторонам, устремлённая куда-товперёд. Но в самый последний момент, поравнявшись с ним, она повернула голову истранно, по-взрослому недобро зыркнула на него.

Андрей замерна миг, сбитый с толку этой внезапной враждебностью. И тут же из-за тогоже поворота вышла вторая девочка – точная копия первой. Та же розовая куртка,та же шапочка с помпоном, тот же рюкзак. Он оглянулся на первую – та уже былавпереди. Значит, не померещилось. Их было двое.

Втораядевочка, не останавливаясь, быстрыми шагами догнала сестру. Они обе разомповернулись к нему, и на их лицах расцвели одинаковые, глумливые ухмылки. Оничто-то прошептали друг другу, и звонкий смех донёсся до него, явно направленныйв его сторону. Затем девочки развернулись и зашагали прочь, оставив его напустой улице.

Андрейстоял, оцепенев, глядя им вслед. В груди разрасталась ледяная пустота, вытесняявсё остальное.

«Двойняшки...И Адриана... моя... могла бы вот такой быть... В такой же розовой куртке... Стаким же...»

Мысльоборвалась: «...с таким же злым взглядом?»

Волна боли итоски накрыла его с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Онстоял, глотая холодный воздух, пока розовые курточки не растворились всумерках.

Ошеломлённый,почти не глядя на дорогу, он дошёл до машины, швырнул коробки в багажник иуехал. Домой. Если это место можно было так назвать.

Он заглушилмотор у своей избы и уже потянулся к ручке двери, когда в зеркале заднего видамелькнуло движение – розовый блик. Взгляд дернулся к отражению. Но сзади былопусто: ни детей, ни прохожих, только тёмный силуэт леса да покосившийся забор.

«Показалось,– отмахнулся он, пытаясь успокоиться. – С утра таблетки выпил? Выпил». И снова посмотрелна ручку, собираясь выйти.

Но взгляд всё-такивыхватил в зеркале нечто, заставившее кровь остановиться. На заднем сиденье, вдетском кресле, сидела его дочка. Адриана. В ярко-розовом, как была в тотдень... Она куксилась, готовая расплакаться, губы её подрагивали.

Андреяпарализовало. Правая рука, лежавшая на руле, застыла в судороге. Боковым зрениемон уловил движение справа. Медленно, преодолевая оцепенение, он повернулголову.

Напассажирском сиденье сидела Света. Так близко, что он мог разглядеть... каждуюдеталь её бледного, как гипсовая маска, лица с синеватыми пятнами. Из уголкарта стекала тонкая струйка запёкшейся крови. Она просто смотрела на него...если бы у неё были глаза... Голова была неестественно вывернута, а шея...сломана так, что затылок почти касался плеча.

Где-то вдализавыли собаки. Звук был таким жутким, но таким реальным по отношению к творившемуся сейчас в салоне, что на миг вернул его к реальности. «Галлюцинация, –пронеслось в голове. – Сейчас исчезнет». Андрей моргнул. Но Света не исчезла.

Он незакричал. Воздух застрял в горле комом. Тело перестало слушаться. Непослушными,одеревеневшими пальцами он нащупал ручку двери, дернул. Скрипнув, дверьоткрылась, и он буквально вывалился наружу, в подтаявшую грязную жижу. Он небежал – полз, отползал от машины, не в силах подняться, не чувствуя ни рук, ниног. Ледяная вода проникала сквозь одежду. Он боялся оглянуться.

Лишьоказавшись за углом крыльца, он сел, прислонившись спиной к холодным доскам, исмог сделать первый судорожный, хриплый вдох. Сердце колотилось так, словнопыталось вырваться из груди. Мысли метались, обрывочные, панические. «Ониздесь. Они в машине».

Прошлонесколько минут. Штаны промокли насквозь, леденящий холод добрался до костей. Казалось,прошла вечность. Наконец, он решился выглянуть.

Медленно,крадучись, как дикий зверь, он подполз и высунул голову из-за угла. Его седан стоял напрежнем месте, водительская дверь всё ещё была распахнута. Андрей подкрался ближе,готовый в любой момент рвануть прочь. Салон был пуст. Заглянул внутрь. В паникешарил глазами по сиденьям. Ни детского кресла, ни Адрианы, ни Светы. Толькознакомый, чуть потрепанный салон его машины. В воздухе едва уловимо виталсладковатый вишневый шлейф её духов, смешанный со слабым, но узнаваемымдушком тления. Запах был настолько тихим, что через мгновение Андрей уже не был уверен, не почудилось ли ему.

Трясущимисяруками он захлопнул дверь, достал коробки, нажал на брелоке кнопку сигнализации.Машина пискнула, мигнув фарами. Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал визбу.

Глава 2

Грязь напороге, сквозняк, играющий с занавеской, давящая тишина, в которой слышенкаждый скрип половицы, – всё это было здесь и сейчас. Но стоило Андрею закрытьглаза, прислонившись спиной к двери, как реальность начала растворяться. Его сознание, измотанное страхом, отступило,уступив место старому, яркому, болезненному воспоминанию. Далёкому. Началувсего.

И вот уже непахло плесенью или затхлостью. Воздух звенел от смеха, звона бокалов ипраздничной кутерьмы. Андрей только что снял дорогое пальто, передал егоблагообразному гардеробщику и поймал в огромном зеркале своё отражение. Идеальносидящие тёмные джинсы, мягкий джемпер, пиджак и белоснежные кеды. Длинныеволосы были собраны в высокий, нарочито небрежный пучок, открывая креативновыбритые затылок и виски. Аккуратная борода и ухоженные усы – результат работыотличного барбера. На запястье – дорогие часы, в кармане – последняя модель телефона.Всё как надо. Всё – его сияющие доспехи.

Шум. Гулдесятков голосов, тонущий в громкой, заводной музыке. В центре зала ресторана,словно сердце светового потока, возвышалась огромная, до потолка, ёлка,осыпанная инеем и мерцающая гирляндами. Ведущий что-то кричал в микрофон,объявляя победителя конкурса по скоростному поеданию мандаринов, и зал отвечалему громом аплодисментов и радостными возгласами.

Андрей был всвоей стихии. Легко перемещался по залу, его остроумные шутки вызывали взрывысмеха, а начальница, одобрительно кивая, дарила ему свою самую тёплую улыбку.Успешный, уверенный, душа компании. Менеджер по продажам, покоряющий вершины.По итогам года – он бесспорный лидер.

И тут взглядАндрея зацепился за неё.

Погружённаяв созерцание ёлки, новая бухгалтерша стояла чуть поодаль и едва заметнопокачивалась в ритме музыки. Он уже ловил себя на том, что украдкойразглядывает её в коридорах офиса, на совещаниях. В ней не было кричащейкрасоты, но было нечто неуловимое, что приковывало взгляд и не отпускало. Ростомчуть выше среднего – почти вровень с ним. Тоненькая, с изящными линиями фигуры.Небольшая округлая грудь лишь угадывалась под струящимся платьем шоколадногооттенка, которое заканчивалось у точёных коленок. Каштановые волосы былипострижены под Мирей Матьё, и эта стрижка шла ей невероятно, обрамляяправильные черты лица: аккуратный нос, небольшой, но выразительный рот с чувственнымигубами и милые ямочки на щеках. А глаза... большие, карие, цвета спелых вишен,обрамлённые густыми, тёмными ресницами.

Она смотрелана общее веселье с лёгкой улыбкой, но взгляд её оставался чуть отстранённым –будто она наблюдала за происходящим со стороны, лишь из вежливости делая вид,что вовлечена.

Набравшисьсмелости, он подошёл к стойке, взял два бокала с шампанским и направился к ней.Остановился, заслоняя собой шумный зал.

– Предлагаюзаключить стратегический альянс отдела продаж и бухгалтерии, – сказал он,протягивая ей один из бокалов. – Я беру на себя все риски, связанные с употреблениемэтого опасного напитка.

Она взялабокал, взгляд скользнул по нему – быстрый, оценивающий. В уголках её губзаплясали смешинки.

–Бухгалтерия всегда за строгий учёт, – парировала она с почти невесомой улыбкой.– А вы, кажется, специалист по неучтённым резервам.

Андрейрассмеялся, почувствовав, как щёки теплеют от удовольствия и внезапнойлёгкости.