Сад истинных имен. Пепел. Книга первая

Мерин по кличке Сухарь, получивший это имя за то, что однажды съел целый мешок ржаных сухарей вместе с мешком, посмотрел на хозяина с глубоким недоверием, когда тот вывел его из сарая под седлом. Сухарь не любил дождь, не любил дорогу и не любил перемен, и в этом они с Мартеном всегда хорошо понимали друг друга.

Ключ Мартен положил под плоский камень у крыльца, хотя в этой долине никто никогда не запирал дверей и не искал чужих ключей.

Дорога вниз шла вдоль реки, мимо мельницы, мимо двух хуторов, где из труб уже тянуло утренним дымом, мимо старого межевого камня с полустёртым знаком, у которого семь лет назад он спешился, огляделся и решил, что дальше не пойдёт. Этот камень и был границей его изгнания. Никто её не устанавливал, кроме него самого, и никто, кроме него, о ней не знал. Сухарь прошёл мимо камня, не сбавив шага.

Мельник стоял у запруды и чистил решётку от листьев. Увидев всадника, он выпрямился, вытер руки о фартук и долго смотрел на меч у седла и на серебряное Древо на плече дорожного плаща, а потом стянул с головы шапку, чего за семь лет не делал ни разу.

— Позавчера тут парень проезжал, — сказал мельник. — Из столицы. Про тебя спрашивал.

— Знаю. Он меня нашёл.

— Я ему сказал, где ты живёшь. — Мельник помял шапку в руках. — Я ж не знал. Думал, мало ли Мартенов.

— Ты ни в чём не виноват.

— Я-то не виноват, — сказал мельник и посмотрел вниз, туда, где за поворотом реки начинались крыши Кервеля. — Только он не мне одному сказал. Он всему постоялому двору сказал. А вчера вечером у лечебницы какой-то господин в сером спрашивал, когда ты обычно приезжаешь на торг. Вежливый такой. В перчатках.

Мартен ничего не ответил. Он тронул Сухаря коленом и поехал дальше, вниз, к городу, и всю дорогу до самых ворот чувствовал под рубахой сложенный вчетверо лист, на котором старик из Архива написал, что людям не нужны его страдания.

Глава вторая. Человек, который боится своего имени

Нелл проснулась оттого, что внизу разбилось стекло.

Звук был тонкий и короткий, какой бывает, когда склянка падает с небольшой высоты на каменный пол, и она ещё лежала с открытыми глазами, пытаясь понять, приснился он ей или нет, когда кошка, спавшая у неё в ногах, спрыгнула с кровати и ушла под шкаф. Кошка была старая, бабушкина, и под шкаф уходила только в грозу и в те дни, когда в доме кто-то умирал. Грозы не было.

Нелл спустилась на кухню босиком, со свечой, в шали поверх ночной рубашки. Банки с сушёными травами стояли на полках так, как она их расставила когда-то по бабушкиной описи: слева то, что пьют, справа то, что прикладывают, наверху то, что нельзя ни пить, ни прикладывать без её ведома. На полу между столом и печью блестели осколки той самой пузатой банки из толстого зелёного стекла, в которой бабушка держала лепестки серебряного мака. Мак был цветок редкий и дорогой, от лихорадки помогал лучше ивовой коры, и бабушка берегла его так, точно это было приданое, хотя за всю жизнь ни разу не объяснила, для кого.

Банка стояла на средней полке, за другими, и упасть сама не могла.

Нелл присела на корточки, поставила свечу на пол и подобрала край шали, чтобы не задеть стекло. Лепестки рассыпались по камню веером, и в неверном свечном свете она не сразу поняла, что с ними не так. Вчера вечером, когда она в последний раз пересчитывала запасы, они были светлые, почти белые, с тем холодным отливом, за который мак и прозвали серебряным. Теперь каждый лепесток был чёрен, ровно и густо, до самого основания, словно его окунули в тушь и дали высохнуть.

Среди осколков лежал клочок бумаги, сложенный вчетверо. Раньше его здесь не было; значит, он был в банке, под лепестками, на самом дне, куда Нелл за пять лет ни разу не заглядывала, потому что мак расходовали по щепотке и до дна не доходили. Она развернула его кончиками пальцев. Чернила выцвели до рыжины, но почерк она узнала бы и в темноте: наклонный, с длинными хвостами у «д» и «у», тот самый, которым были исписаны все бабушкины травники.

Если серебряный мак почернеет без огня, значит, магия Имён снова проснулась. Не доверяй первому, кто предложит тебе защиту. Ищи человека, который боится собственного имени.

Нелл перечитала записку три раза, потом ещё раз, медленнее, и ни одно слово от этого не стало понятнее. Бабушка умерла пять лет назад, в ясном уме, до последней зимы помня имена всех, кого лечила, и рецепты, которых не записывала. О магии Имён она говорила так, как говорят о болотных огнях и о волке, который уносит непослушных детей: с усмешкой, чтобы маленькая Нелл не боялась, и с той особой интонацией, по которой маленькая Нелл понимала, что бояться всё-таки стоит. Больше ничего она о ней не говорила.

Голыми руками Нелл лепестков не тронула. Собрала их пинцетом, по одному, в чистую тряпицу и убрала в деревянный пенал из-под старых игл, а осколки замела в совок и выбросила во двор, в яму за поленницей. Записку она сунула в карман фартука. Потом поставила чайник, села за стол и долго смотрела на пенал, пока за окном не начало сереть.

В городе хватало людей, которые боялись своих имён. После войны в Кервель приходили без бумаг, называли себя как придётся, отвечали на вопросы о прошлом так, что спрашивать во второй раз не хотелось. Один боялся старых долгов, другой той стороны, за которую воевал, третий просто хотел оставить прежнюю жизнь за чужими стенами и надеялся, что она не найдёт его по запаху. Нелл лечила их всех и ни о чём не спрашивала. Бабушка учила её, что у больного спрашивают, где болит, а откуда он родом, пусть расскажет сам, когда ему станет легче.

Чайник закипел. Нелл заварила себе мяту с чабрецом, выпила, обжигаясь, и пошла открывать лечебницу.

Первой, как всегда, пришла Марта.

Марта жила через две улицы в доме, перед которым росла липа втрое шире самого дома, ходила с палкой, которую не столько использовала, сколько носила, как носят фамильный перстень, и раз в неделю являлась лечить колени, принося с собой корзину пирожков. Нелл давно перестала объяснять ей, что платить пирогами не обязательно. Марта платила не за мазь.

— Капуста с яйцом, — объявила она, водружая корзину прямо на рабочий стол, поверх журнала приёма. — И с луком, но с луком тебе нельзя, ты потом весь день дышишь на людей.

— Я дышу на людей в любом случае, это входит в мои обязанности.

— Вот поэтому и нельзя.

Мира, разбиравшая у окна вчерашние травы, фыркнула в рукав. Ей было шестнадцать, и она ещё не научилась смеяться так, чтобы взрослые этого не замечали.

Нелл усадила Марту, закатала ей чулок до колена и прощупала сустав. Колено было горячее, чем на прошлой неделе.

— Вы опять сами носили воду.

— Кто тебе сказал?

— Ваше колено. Оно у вас болтливое.

— Соседский мальчишка дорого берёт, — сказала Марта и поджала губы. — Медяк за два ведра. При старом короле за медяк можно было купить курицу.

— При старом короле курица несла яйца в половину нынешних, — сказала Нелл, растирая мазь между ладонями, чтобы та согрелась. — Платите медяк. Это дешевле, чем новое колено.

Марта помолчала, глядя, как Нелл втирает мазь, а потом наклонилась к ней и сказала совсем другим голосом, тише, как говорят о покойниках и о ценах на соль:

— А правду говорят, что к твоему пасечнику гонец приезжал? Из самой столицы?

Нелл продолжала растирать колено.

— У меня нет пасечника, Марта.

— Ну тот, с холмов. Который тебе забор поправил. Высокий, молчит всё время, мёд привозит в таких горшках с синей каймой. Мартеном звать. — Позавчера мальчишка какой-то на постоялом дворе спрашивал, где тут живёт Мартен Ост. Весь двор слышал. Мельник ему и сказал. А Ост, говорят, это...

Она не договорила, и Нелл не стала её торопить. Это имя знали все, как знают названия болезней, которыми никогда не болели. Детей им пугали, вдовы им проклинали, солдаты произносили его кто с ненавистью, кто с каким-то тёмным благоговением, смотря под каким знаменем воевали. Последний Верховный маг. Тот, кого в балладах называли Чёрным Садовником, потому что после него на месте городов оставались одни пепелища, ровные, как грядки. Человек, сжёгший имперскую столицу и потом ушедший в изгнание так тихо, что о нём перестали говорить раньше, чем перестали бояться.

— Мало ли Мартенов, — сказала Нелл.

— Вот и я так сказала, — кивнула Марта, явно обрадовавшись. — Мало ли. А мельник шапку мял.

Нелл закупорила баночку с мазью, отдала её Марте и велела мазать на ночь. Марта ушла, оставив пирожки, а Нелл ещё постояла у стола, держа ладони в мазной испарине, и вспоминала, как месяц назад вышла на шум во двор и увидела у забора высокого человека с топором, который подпирал завалившийся пролёт свежим колом. Она тогда спросила, кто его звал. Он ответил, что никто, что забор падает на дорогу, а на дороге телеги, и продолжил работать. Она вынесла ему воды. Он выпил, вернул кружку, вытер руки о штаны и спросил, можно ли заодно поменять петлю на калитке, потому что эта скрипит. Она сказала, что скрипит она нарочно.

Он тогда посмотрел на неё внимательнее, чем смотрят на хозяйку чужого забора, и петлю трогать не стал.

После Марты привели девочку с жаром, которая всю дорогу уверяла мать, что у неё в горле живёт лягушка, и успокоилась, только когда Нелл посмотрела ей в рот и подтвердила, что лягушка там есть, но маленькая и к вечеру уйдёт сама, если пить отвар. Потом пришёл каменщик с распоротой ладонью, бледный от потери крови и ещё больше от потери дневного заработка; Нелл зашила ему руку, а он всё с