Крещённая ветром

- А это у тебя что? - спросила девушка, и в голосе её впервые за всё время проступило любопытство.

Любава машинально коснулась пальцами ворота. Под тканью угадывался твёрдый, шершавый комочек.

- Так… - смешалась она. - Ещё от матери осталось. Я с детства ношу, не снимаю. Батюшка говорил, её это, оберег.

Она вытянула шнурок наружу. На ладонь легла небольшая, потемневшая от времени утиная лапка, перевязанная красной, выцветшей нитью. Коготки были стёрты, кость отполирована годами прикосновений.

Лада смотрела на неё долго, не дыша. Протянула руку и не коснулась, замерла в вершке, только повела пальцем вдоль костяшек, не размыкая воздуха.

- Утица, - выдохнула она почти неслышно. - Птица, что движется в трёх измерениях - на суше, в воде, и воздухе. Ныряет утка на дно морское, да достаёт свет из-под камня.

Она подняла глаза на Любаву, и те уже не казались усталыми. В них горел тёмный, глубокий огонь.

- Знаешь, что это?

Любава растерянно покачала головой.

- Оберег, - повторила она. - Матушкин.

- Оберег, да не просто оберег, - кивнула Лада. - Это знак, Любава. Ключ. Утка - птица берегинь, тех, что ходят меж берегами двух миров. Ныряет в Навь - всплывает в Яви. Кто её лапку носит, того вода помнит.

Любава спрятала лапку обратно под сарафан.

- Ну, мне пора.

Лада, перехватив косу, ещё раз отряхнула сарафан и пошла прочь, не оглядываясь. А на полевой траве как будто не оставалось следов от её шагов.

Любава заворожённо смотрела ей вслед, прижимая ладонь к груди.

- Любава! Ау! - донеслось совсем рядом с поля.

Она вздрогнула, выныривая из оцепенения. К ней, придерживая рукой подоткнутый подол, бежала Катерина.

- С кем ты разговаривала? - Катерина плюхнулась рядом на траву, перевела дух.

- С Ладой, - ответила Любава, всё ещё рассеянно глядя на межу, где уже растаял силуэт. - Она только что отошла.

Катерина замерла с открытым ртом. Крынка с водой чуть не выскользнула из её пальцев.

- С Ладой? - переспросила она осипшим вдруг голосом. Она осеклась, часто заморгала. - Любава, Лада уже который день не встаёт. После Купальской ночи, как вернулась домой - всю её трясло, зубы стучали, сама была белая, как полотно. Говорят, напугалась чего-то в лесу. Бабка, что ходит её лечить, говорит, что если выходит - это будет чудо. Совсем плоха девка.

Катерина не договорила, прикусила губу.

У Любавы похолодело внутри. Она обернулась туда, где только что сидела Лада. Трава стояла ровно, нетронуто. Ни одного примятого стебелька.

- Но я… - голос её прервался. - Я же с ней говорила.

Катерина схватила её за руку, стиснула до боли.

- Ты про что, Любава? Никого здесь не было, я с того края поля всё видела. Ты сидела одна и с пустотой разговаривала. Я уж думала, тебе дурно от жары, побежала проверить.

Ветер качнул березу, и по земле побежали быстрые, беспокойные тени.

- Это была полудница! - выдохнула Катерина, и в голосе её проступил древний, суеверный страх. - Любава, ты на неё смотрела? Глаза у неё какие были?

- Тёмные, - машинально ответила Любава. - Усталые.

- Бабы говорят, в самую жару, когда солнце в зените, выходят в жито полудницы. Красивые, в белом, а глаза - темные, будто пустые. Увидят девку, что одна в поле засиделась, - заболтают до смерти. Или закружат, завертят, и не найдёт она дороги домой.

Любава посмотрела на поле. Рожь колыхалась под ветром - волнами, как вода. В этих волнах можно было вообразить что угодно: белый сарафан, бледную руку, остановившийся взгляд.

- Бабкины сказки, - сказала она не очень уверенно.

Солнце тем временем поднялось в самый зенит и будто остановилось, наливаясь жаром. Воздух задрожал над жнивьём, и даже кузнечики притихли, попрятались в тень под широкие листья лопухов. Девки одна за другой побросали косы, вытирая мокрые лица подолами, и потянулись к опушке, где густая тень от старых берёз и ракит обещала спасение от пекла.

- Переждём зной в тени, а то солнце нынче - зверь лютый. Идите скорее к нам! - крикнула раскрасневшаяся Марфа в сторону подружек.

Катерина подхватила Любаву под руку, увлекая с собой к остальным девушкам. Они уже расстилали под березами дерюжки, доставали узелки с хлебом и луком, передавали по кругу крынки с квасом и водой. Любава примостилась с краю, привалившись спиной к нагретому за день, но отдающему прохладой стволу.

- А я слышала, - заговорила тоненькая чернявая Дунька, развязывая узелок, - что полудницы эти - не сами по себе. Они у полевика под началом ходят.

- У полевика? - переспросила Дарёнка, разливая квас по глиняным кружкам.

- Ну да, - важно кивнула Дунька. - Полевик - он всему полю хозяин. Бабка моя сказывала: мужичок маленький, седой, в белой рубахе, а глаза, как у телёнка, добрые. Днём он по межам ходит, доглядывает, где колос пророс, где сорняк задушил. Кто его уважает - тому урожай родит, а кто ленится да межи топчет - того и наказать может: хлеб поглушит, либо скотину в поле запутает.

- А полудница? - не удержалась Любава, и голос её дрогнул. - Она чего хочет?

Наступила тишина. Девки перестали жевать, тревожно переглянулись. Дунька понизила голос до шёпота:

- У нас в соседней деревне, два года назад, девка одна, Матреной звали, пошла в поле в обед, заневестилась, жениха поджидала. А он не пришёл. Так и нашли её к вечеру - сидит в жите, нарядная, коса расплетена, а глаза открытые и не моргают. Живая, а будто не здесь.

- Перегрелась, - отрезала Катерина, но голос её дрогнул.

- Может, и перегрелась, - легко согласилась Дуня. - А может, и нет.

Наступила тишина, заполненная только стрекотом кузнечиков. Ветер прошёлся по верхушкам берёз, и листья зашептали тревожно, предостерегающе.

Любава прижала ладонь к груди, туда, где под сарафаном была утиная лапка. Она всё ещё чувствовала на своей коже тот взгляд - тёмный, усталый, но совсем не пустой.

- А может полудница не забрать, а предупредить? - спросила она вдруг, сама не зная зачем.

Девки уставились на неё с недоумением.

- Предупредить? - переспросила Дунька. - О чём?

Любава замялась, но Катерина вдруг сжала её руку повыше локтя, словно останавливая. Или ободряя?

- Мало ли, - уклончиво ответила Любава. - Может, об опасности какой.

- Не думаю, - важно ответила девушка.

Ветер прошёлся по полю, наклонил колосья, тронул волосы, прилипшие к вискам. Где-то далеко, у самого оврага, кто-то из парней затянул песню про девушку, что ждёт милого с чужбины.

Любава сжала в пальцах спрятанную заколку.

- Пойду пройдусь, - сказала она, поднимаясь.

Катерина встревоженно обернулась:

- Одна? В самую жару?

- Я недалеко. Вон до той берёзы.

Подруга хотела возразить, но передумала. Только кивнула.

- Ты долго только не ходи. Полудница, она шутить не любит.

Любава усмехнулась уголком губ. Полудница. Страшный дух, крадущий одиноких девок. Она пошла вдоль межи, раздвигая босыми ногами тёплую, пыльную траву. И когда отошла достаточно далеко, чтобы голоса подруг стали едва слышны, остановилась. Достала из-за пояса заколку. Повертела в пальцах. Серебро горело на солнце - слепяще, нестерпимо ярко.

На меже, у берёзы, мелькнуло что-то белое, тонкое, как девичий плат. Или просто облако зацепилось за верхушку? Любава зажмурилась. Открыла глаза.

Никого. Только рожь, только небо, только коршун, всё так же кружащий в синей выси.

За опушкой, в поле, снова зазвенели косы - это мужики, переждав самую жару, возвращались к работе. Девки тоже засобирались, завязывая узелки и поднимаясь с травы.

Любава спрятала заколку обратно за пояс и пошла к остальным девушкам. Молча взяла свою косу и встала в один ряд со всеми. Сделала глубокий вдох, взмахнула - трава послушно легла к ногам. Ровно, в ряд, как и положено. Как и жить - ровно, в ряд, как положено.

Она повела косой шире, сильнее, и трава валилась гуще. А в голове всё звучало: «Кровь - не вода. Что в матери сидело, то и в дочери отзовётся, когда срок придёт».

Звон косы, шорох падающей травы, чей-то смех неподалёку - работа мало-помалу забирала её целиком, вытесняя мысли и стирая страхи.

Коршун в вышине сделал последний круг и скрылся за лесом.

Глава 7. «Девичник»

Время текло медленно, как мёд сквозь пальцы, но неудержимо, как вода в реке. Дни, оставленные кузнецом до дня свадьбы, пролетели неумолимо и стремительно. Жара спала, ночи стали длиннее и прохладнее, по утрам над лугами стелился молочный туман, и пахло уже приближающейся осенью - прелыми листьями, дымком от печей, увядающей полынью.

Любава почти не выходила из избы. Так было заведено: перед свадьбой невеста должна сидеть дома, готовить приданое, хотя Горислав велел взять с собой лишь самое необходимое. Она вышивала. Руки делали привычные стежки, но мысли бродили далеко. То вспоминался коршун в небе, то Лада в белом сарафане, то ледяной холод замка на материнском сундуке.

На шее, под рубахой, у самого сердца, теперь висела не утиная лапка, а обручальное кольцо. Тяжёлое, золотое, гладкое - без единого узора или камня. Горислав прислал его со свахой в тот самый день, когда они с отцом ударили по рукам. Обручальное ожерелье, как называла это сваха Аксинья. Женихов дар, который Любава должна была носить не снимая, от сговора до самой свадьбы.

- Три седмицы сроку, - пояснила тогда сваха, цепко оглядывая, как Любава прячет кольцо за пазуху. - Волхв так нагадал. Чтобы ты, голубушка, за это время духом жениха пропиталась, его силу в себя впитала. А он твою - через своё кольцо, что у него теперь на груди висит.

- Но я не дарила ему кольца, - возразила было Любава, но сваха прервала её.

- Горислав сковал вам обоим кольца, милая, это не твоя забота.

Любава то и дело ловила себя на том, что прижимает ладонь к груди, словно проверяя, на месте ли украшение. Она не снимала его уже почти три недели. Так велел обычай.

Утиная лапка перекочевала в карман понёвы.

Накануне Перунова дня, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени легли поперёк горницы, в дверь постучали. Любава вздрогнула.

Но это были не сваха и не Горислав. На пороге стояли подруги - Катерина, Марфа, Дарёнка, Дунька, да даже тихая Злата пришла.

- Принимай гостей, невеста, - сказала Катерина, переступая порог.

Любава хотела улыбнуться, но губы не слушались.

Девушки весёлой оравой ввалились в избу. Выложили на стол всё, что принесли: пироги с калиной, сушёные яблоки, мед в маленьком горшочке, свежий сыр. Дунька села рядом с Любавой, взяла её за руку, сжала крепко, словно хотела передать часть своей силы.

- Ну что, - начала Катя, оглядывая горницу, - последний твой вечер в девушках. По обычаю надо бы справить как положено.

- По обычаю, - эхом отозвалась Даренка и всхлипнула.

- Цыц, - прикрикнула на неё Марфа, но без злости. - Не реви раньше времени. Давай-ка за дело. Для начала надо поставить тесто. Без кулича какая свадьба? Встречать жениха с пустыми руками негоже.

Девушки засуетились. Дарёнка достала из печи большую деревянную дежу, протёрла её чистым полотенцем. Катерина принесла муку. Дунька сбегала к колодцу за свежей водой, а Злата бережно принесла со двора свежих куриных яиц.

Любава ссыпала муку горкой в дежу, сделала в ней углубление и начала лить туда тёплую воду. Катерина рядом приговаривала вполголоса древние слова:

- Как это тесто поднимается,

так и жизнь твоя новая пусть распускается.

Как оно в печи зарумянится,

так и невеста наша красотой наливается.

- Теперь каждая из нас добавит что-то, - сказала Катерина. - Кто мёду капнет для сладости, кто масла - для мягкости, кто яйцо - для плодородия.

Девушки по очереди опускали в тесто что-то своё, шепча пожелания. Марфа добавила горсть мака, чтобы сны были вещими. Дунька - щепотку соли от сглазу. Злата достала из-за пазухи маленький узелок с сушёной мятой и всыпала в дежу, шепнув:

- Чтобы в доме твоём новом ладно было.

- Давай, Любава, - позвала подруга, - теперь твой черёд. Положи руки в тесто и загадай желание.

Любава закрыла глаза. Подружки притихли, будто дышать перестали. Тесто под ладонями дрогнуло. Любава открыла глаза и быстро, пока никто не видел, шепнула в самую глубину:

- Хочу быть счастливой!

И отняла руки.

Дежу накрыли чистым рушником, поставили в тёплое место, к печи.

- Ну, пока тесто стоит, идём в баню, - скомандовала Катя. - Невесту надо очистить перед завтрашним днём.

Любаву повели под руки, словно малое дитя или немощную старуху. Ноги не слушались, в голове гудело. На крыльце, уже ступив в сумерки, она подняла глаза и сердце защемило. У плетня, в тени старой яблони, стоял Яшка. Она узнала бы его силуэт из тысячи - плечистый, чуть сутулый, с опущенной головой. Он не подошёл, не окликнул. Просто стоял и смотрел, как ведут её, чужую, в баню перед чужой свадьбой.

Любава остановилась на мгновение, и в груди кольнуло острой, безнадёжной жалостью. Не к себе, к нему. К его верности, которая не нужна. К его надежде, которую она сама убила в тот вечер у реки.

- Любава? - дёрнула её за рукав Катя.

- Иду, - выдохнула она и отвернулась.

Больше не оглядывалась. Но спиной, затылком, каждой клеточкой кожи чувствовала этот взгляд. И знала: он простоит там до утра. И утром, когда повезут её к венцу, он тоже будет стоять где-нибудь в толпе, сжимая кулаки до хруста.

Её раздели, ввели в предбанник. Жар от распахнутой двери ударил в лицо, заставив забыть обо всем. Пахло берёзовым листом, дымом и разогретыми камнями.

- Заходи, невеста, - шепнула Марфа. - Омойся, очистись. Всё старое смой, всё девичье оставь здесь.

Любава перешагнула порог. Жар обнял её, обжёг кожу. Девушки зашли следом, плеснули на каменку - пар взвился белым облаком, заволок всё вокруг. Сквозь него, как в тумане, виднелись лишь смутные тени.

Катерина лила воду из ковша на плечи Любаве, приговаривая:

- Смой, вода, смой, жива,

С невесты Любавы все печали-скорби,

С её белого тела, с ретивого сердца,

С ясных очей, с чёрных бровей.

Дунька хлестала её веником - не больно, а словно выметая хворь. Дарёнка поддавала пару. Злата стояла в углу с зажжённой лучиной и шептала древние молитвы к Матери Сырой Земле, к богине судьбы Макоши, да к Ладе, покровительнице семьи и любви.

Любава стояла под струями воды, закрыв глаза, и чувствовала, как жар и пар проникают в самую душу, вытапливают оттуда страх, отчаяние, надежду. Становилось пусто и легко.

- А теперь, - Марфа повернулась к Любаве, - пора с девичьей косой прощаться.

Та послушно повернулась, опустила голову. Пальцы подруги, огрубевшие от работы, но всё ещё бережные, принялись распутывать тугую девичью косу. Ленты - алые, зеленые, золотые - одна за другой упали на мокрый пол.

- Ты коса ли, моя косанька, - запела Марфа негромко, почти шёпотом, и девушки подхватили:

- Ты коса ли, моя русая!

Тебя чесывала матушка,

Заплетала родна сестрица!

Уж как мне ли тебя, косанька,

Знать-то, боле не плетать будет;

Алой ленточки не нашивать.

Расстаюсь с тобою, косанька!

Расстаюся с девьей красотой!

Расплетут тебя, косанька.

Как на мелкие на прядочки,

Поведут меня, девицу,

В нову баню мытися.

Там я смою девью красоту

Ключевой водой студеною.

Волосы рассыпались по спине, тяжёлой волной легли на плечи. Любава стояла, не шевелясь, а Марфа бережно расчесывала гребнем её длинные распущенные волосы. Когда мокрые волосы послушно лежали на плечах хозяйки, Марфа, переглянувшись с Катериной, кивнула. Та глубоко вздохнула и завела тонким, дрожащим голосом древний плач, который в этих краях пели испокон веков:

- Уж ты, волюшка моя, девичья воля,

Ты куда улетаешь, соколица?

Не воротишься, не оглянешься,

Не оставишь мне крыла перо.

Дунька и Дарёнка подхватили, сначала неуверенно, потом громче, вплетая свои голоса в общий плач. Златка уткнулась лицом в ладони и всхлипывала в такт. Катерина обняла Любаву за плечи, и та почувствовала, как подруга трясётся - то ли от сдерживаемых слёз, то ли от древнего, передающегося через кровь волнения.

Любава молчала, хотя ком в горле рос, душил. А потом прорвало. Слёзы хлынули сами, и она запричитала - не по обычаю, от сердца:

- Родимая сторонушка,

Ты прощай, светёлка тёплая,

Прощай, батюшка родимый,

Прощай, речка быстрая…

Девки вторили, и голоса их сплетались в единый щемящий хор, поднимаясь к закопчённому потолку, улетая в открытое окно вместе с последними лучами заката.

- Всё, - сказала наконец Катерина. - Выходи.

Любаве подали чистую сорочку, холодную, пахнущую ветром и травой. Она натянула её на разгорячённое тело и вздрогнула - ткань обожгла холодом. Словно сама смерть прикоснулась к ней. Невеста умирала для своего дома, для того, чтобы назавтра сызнова родиться в новой семье.

В избе уже горел огонь. Девушки усадили Любаву на лавку, и теперь лучшая подруга взяла в руки гребень.

- Теперь, подруженьки, последнее дело, - сказала Катя. - Заплетать невесте две косы. По-бабьи.

Волосы, ещё влажные после бани, тяжёлыми прядями легли на спину. Катерина разделила их на две равные половины и начала плести, ловко перебирая пальцами. Девушки стояли вокруг, притихшие, и смотрели.

- Первая коса - мужу на любовь, - приговаривала подруга. - Вторая - детям на здоровье.

Когда косы были готовы, она уложила их венцом вокруг головы и закрепила шпильками. Поверх надела повойник - неброский, льняной, который Любаве предстояло носить уже как замужней женщине, пряча волосы от чужих глаз.

- Ну всё, - сказала Катерина, оглядывая Любаву. - Теперь ты не девица, Любава. Молодуха. Завтра перед богами и людьми станешь женой.

Любава подняла глаза на своё отражение в тёмном оконце - и не узнала себя.

Из стекла глядела чужая, бледная женщина с тяжёлым узлом волос под повойником. Глаза - тёмные, глубокие, как омут. Она уже видела эти глаза. Это были глаза Лады.

- Девоньки-подруженьки, - снова запричитала Любава, - чую, не быть мне счастливой с кузнецом Гориславом.

- Не гневи богов, Любава! - отрезала Марфа. - Жених он завидный! Молод, силён, богат и знатен. С его руками не пропадёте. Будешь у него, как сыр в масле кататься.

Закончив все обряды уже сильно затемно, подруги стали расходиться. Обнимали Любаву, шептали ей добрые слова и пожелания. Любава в ответ кивала, но слова не доходили до сознания.

Внутри была пустота.

В избе стало тихо. Даже сверчок за печью умолк, а ветер за окном притих, будто всё вокруг затаило дыхание в ожидании. Лучина догорала, бросая пляшущие тени по стенам. Любава сидела на лавке, не шевелясь, и смотрела на гаснущий огонёк.

Пустота внутри начинала шевелиться.

Сначала просто царапнуло где-то под сердцем - тоска ли, страх ли, она не могла различить. Потом накатило тяжестью на грудь, там, где под рубахой висело обручальное кольцо. Оно вдруг показалось не просто тяжёлым - ледяным. Таким же ледяным, как замок на материнском сундуке.

Любава прижала ладонь к груди - кольцо было тёплым, обычным. Но ощущение холода не проходило.

Она перевела взгляд на сундук. Замок на нём тускло поблёскивал в отблесках лучины. Или ей только почудилось, что он поблёскивает и смотрит на неё в ответ?

Любава встала, сделала шаг к сундуку - и остановилась.

- Матушка, - шепнула она в тишину. - Если ты видишь меня, если слышишь - не оставь. Завтра я покину этот дом. А вернусь ли ещё - не знаю.

Тишина не ответила. Только ветер за окном качнул ветку ракиты, и та скребанула по стеклу, словно кто-то просился войти.

Любава не обернулась. Она стояла посреди горницы - ни девица, ни жена, ни своя, ни чужая.

За окном занимался рассвет. Новый день начинался.

Глава 8. «Венчание»

Утро Перунова дня занялось хмурое, но без дождя. Тяжёлые тучи нависали над самой землёй, но ветер гнал их прочь, к лесам, оставляя над деревней бледно-голубые промоины. Где-то далеко, за горизонтом, погромыхивало - просыпался громовержец.

Любава почти не спала. Остаток ночи она просидела на лавке, глядя, как догорает лучина, как тени пляшут на стенах, как за окном медленно светлеет. Когда первые петухи пропели, она встала, накинула зипун поверх сорочки и вышла во двор. На крыльце, привалившись к перилам, дремал отец. Услышав движения, он открыл глаза.

- Дочка... - произнёс он едва слышно, - проснулась уже?

Любава молча кивнула.

Отец похлопал ладонью рядом: садись, мол. Любава опустилась рядом, прижалась плечом к его тёплому, пропахшему потом и деревом боку.

Какое-то время они сидели молча. Где-то за рекой кричал петух, в ответ ему отозвался другой, ближе. Ветер шевелил волосы Любавы, трепал подол сорочки.

- Я вчера весь день хотел зайти, - заговорил наконец отец, глядя куда-то вдаль, на реку. - Думал, может, слово какое сказать, ободрить. А потом понял: не моё это. Бабье дело. Вы там без меня справлялись.

- Справлялись, - тихо ответила Любава.

- Я видел, как девки приходили. Слышал, как пели. Хорошо пели, по-настоящему.

- Бать, ты за меня не бойся! - выпалила вдруг Любаша.

Отец посмотрел на дочь, еле сдерживая слезы. Хотел было что-то сказать, да на пороге послышались девичьи, взволнованные голоса. Он только молча коснулся руками её повойника, под которым по-бабьи были уложены две косы.

Подруги прибежали спозаранку, принесли с собой свёртки, узелки, гребни и ленты, чтобы собрать подружку к самому важному дню в её жизни.

- Любава! - Катерина кинулась к ней, схватила за руки. - Ты чего с утра по росе бродишь? Простынешь! Пошли скорее в избу, надо тебя причесать, одеть, пока жених не нагрянул.

Любаву подхватили под руки и буквально вволокли обратно в избу. Принялись хлопотать вокруг невесты, и скоро всё внутри наполнилась шумом, смехом и запахом трав и цветов.

Девушки суетились, передавая друг другу гребни, ленты, куски тонкого полотна. Любава сидела на лавке, позволяя делать с собой всё, что нужно. Её раздели, надели чистую сорочку, расшитую по подолу красными нитями, поверх - тяжёлый парчовый сарафан. Дарёнка расправляла складки, Дунька прилаживала пояс с серебряными бляхами.

- Красота-то какая, - шептала Катерина, заплетая Любаве волосы в две тугие косы и укладывая их короной. - Готова, - выдохнула она, отступая на шаг.

Девушки замерли, любуясь подругой. И в этой тишине со двора донёсся конский топот - тяжёлый, ровный, многоголосый.

- Едут! - ахнула Дунька.

Подруги высыпали на крыльцо, заголосили, запели величальные. Любава осталась одна в горнице. Сквозь окно она видела, как во двор въезжает свадебный поезд - с десяток всадников на вороных конях, богато убранных, а впереди всех Горислав на белом жеребце. Он был в белой рубахе, шитой серебром, поверх был надет алый плащ, на голове соболья шапка.

- Отворяйте-ка широкие ворота, на невесту нам взглянуть пора. Крепкие запоры отмыкайте. Жениху невесту отдавайте! - запели дружки кузнеца.

- Замуж наша девица не хочет, пусть она в венке ещё походит, не пришла ещё её пора, уезжайте с нашего двора! - захохотали в ответ Любавины подружки.

Девушки зашумели, загалдели, выстроились стеной перед дверью. Марфа, подбоченясь, закричала:

- Ах вы, гости дорогие, чего пожаловали? Невеста наша - цвет лазоревый, не отдадим за так! Выкуп давай!

Катерина подхватила:

- Золота да серебра, чтоб невеста была весела!

- Сластей мешок! - крикнула Дарёнка.

- Да чтоб красных лент - на весь наш кружок!

Горислав спрыгнул с коня, шагнул к крыльцу. Девушки сомкнули ряды, но он остановился в двух шагах, оглядел их всех и усмехнулся. Усмешка вышла невесёлой, скорее снисходительной.

- Будет вам, сороки, - сказал он негромко, но голос его перекрыл весь галдёж. - Невеста моя. Беру, что моё. А вы получите своё.

Он махнул рукой, и один из дружков высыпал к ногам девушек целую пригоршню серебра. Монеты покатились по траве, сверкая на солнце. Дунька с Дарёнкой кинулись собирать, но Марфа и Катерина не двинулись с места. Катерина смотрела на кузнеца с вызовом, Марфа - с холодным любопытством.

- По обычаю положено… - начала Катерина.

- Я сказал, - перебил Горислав, и в голосе его звякнул металл. - Дурака валять некогда. Где невеста?

Он шагнул к двери, и девушки расступились сами собой. Катерина только и успела крикнуть вслед:

- Любава!

Но Любава её уже не услышала. Дверь отворилась, и в горницу вошёл Горислав.

Он остановился на пороге, оглядел её с головы до ног. Взгляд его задержался на парчовом сарафане, на нарядном венке, на руках, сложенных на груди.

- Хороша, - сказал он тихо. - Пойдём.

- Куда? - спросила Любава, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала.

- На капище. Волхв ждёт. Люди ждут.