За последней пятиэтажкой

Наверное, так и было.

Чайник начал шуметь. В этот момент зазвонил домашний телефон. Катерина вздрогнула.

Стационарным телефоном почти никто не пользовался. Он оставался скорее по привычке. Раньше по нему регулярно звонила бабушка — мобильный она терпеть не могла и вечно забывала, куда положила.

Телефон продолжал звонить.

— Да иду я.

Катерина сняла трубку.

— Алло?

Несколько секунд на другом конце молчали.

Потом раздался женский голос — низкий, спокойный.

— Квартира Чернавиных?

— Да.

— Ольгу можно?

— Её нет дома. А кто спрашивает?

Пауза.

— Елизавета.

Катерина ждала фамилии.

— Какая Елизавета?

— Ольховская.

Имя ничего ей не сказало.

— Что-нибудь передать?

— Скажите, что я звонила.

— И всё?

На том конце будто тихо усмехнулись.

— Этого достаточно. Она поймёт.

Гудки.

Катерина посмотрела на трубку.

— Очень содержательно.

Елизавета Ольховская.

Наверное, мама когда-то упоминала. В городской администрации у неё было столько знакомых, что держать всех в голове не представлялось возможным.

Чайник закипел.

Катерина вернулась на кухню и залила травы кипятком — по квартире быстро разошёлся густой горьковатый запах.

Она приготовила себе какао и ушла в гостиную.

Гроза вернулась. Ветер бросал дождь в окна, занавески вздувались от сквозняка. В доме напротив торопливо захлопнули балконную дверь. Двор на секунду стал совершенно белым от вспышки, потом гром прокатился над крышами.

Катерина поджала под себя ноги.

Она любила какао именно из этой кружки — синей, с маленьким сколом на краю. Бабушка подарила её ещё в средней школе.

Вообще бабушки в квартире становилось всё больше.

Часы. Кружка. Коробка со старыми фотографиями в маминой спальне. Несколько книг. Шерстяной плед, который Ольга зачем-то привезла в июне, хотя до зимы было ещё полгода.

А самой бабушки не было.

Это оказалось удивительно несправедливым устройством смерти: человек исчезал, а вещи продолжали занимать место.

Часы продолжали идти, чашки стояли в шкафу, ключи лежали в карманах старых пальто. В феврале Катерине казалось, что со временем станет легче. Взрослые всегда так говорили.

Нужно пережить.

Нужно отпустить.

К июлю выяснилось, что время не особенно старается. Оно просто идёт.

Восьмого июня была такая же гроза. Бабушкин день рождения.

Катерина тогда возвращалась домой одна и расплакалась прямо посреди двора — внезапно, зло, почти с обидой, будто Агата нарочно выбрала умереть до собственного праздника.

Сегодня слёз не было, но отчаянно хотелось в деревенский дом.

Она посмотрела на часы.

Без пяти восемь.

В замке повернулся ключ.

— Я дома!

Катерина встала.

В прихожей мама пыталась одновременно закрыть зонт, снять туфли и удержать два пакета.

— Дай сюда.

— Спасибо, солнышко.

Ольга выглядела уставшей. Волосы у висков намокли, светлая блузка прилипла к плечам.

— Там льёт как из ведра. Ты успела до грозы вернуться?

— Как видишь, она застала меня врасплох.

Катерина понесла пакеты на кухню.

В одном лежали продукты. Во втором — вещи из бабушкиной квартиры.

Сверху виднелась связка ключей, пачка писем, перевязанная выцветшей лентой, несколько тетрадей и небольшая деревянная рамка, завёрнутая в газету.

Катерина задержала взгляд.

— Это от бабушки?

Мама быстро забрала пакет.

— Потом разберём.

— Я могу помочь.

— Не сегодня.

Катерина решила пока не спорить.

— Чай заварила.

— Спасибо.

Ольга достала любимую жёлтую чашку. Катерина налила ей настой.

Мама сделала первый глоток почти сразу, хотя чай был горячим.

— Голова болела? — спросила Катя.

— Немного. В квартире пыльно.

— В лавке сказали, ты этот сбор двадцать лет покупаешь.

Ольга едва заметно напряглась.

— Примерно.

— Никогда не думала, что у тебя мигрень началась так давно.

— Много о чём не думаешь, пока семнадцать.

Катерина закатила глаза.

— Спасибо, мама. Глубокая мысль.

Ольга улыбнулась и отпила ещё.

— Про бабушку там спрашивали.

Улыбка стала слабее.

— Кто?

— Продавщица. В сером платье, в очках. Я её раньше видела, наверное.

— Там несколько человек работают.

— Она сказала, бабушка заказала златокорень. Ещё год назад.

Ольга поставила чашку на стол.

— Златокорень?

— Ты знаешь, что это?

— Слышала.

— А зачем он бабушке?

— Не знаю.

Слишком быстро.

Катерина посмотрела на мать.

— Мам.

— Что?

— А чем бабушка вообще занималась?

Ольга устало потёрла висок.

— Мы это обсуждали. Травами, народной медициной. Помогала людям.

— Я знаю. Но сегодня какая-то женщина в автобусе назвала меня по имени, потому что знала бабушку. В лавке её фотография висит. Продавщица говорит о ней так, будто они вместе подпольную фармацевтику производили. Бабушка что, жила сразу две жизни?

Последняя фраза прозвучала шутливо, но Ольга не улыбнулась.

— У всех взрослых есть жизнь, о которой дети знают не всё.

— Я не ребёнок.

— Я знаю.

— Мне через пять месяцев восемнадцать.

— Катя, я помню, когда ты родилась. Я даже в этом участвовала...

Катерина фыркнула и открыла холодильник.

— Продавщица ещё сказала: если среди бабушкиных вещей найду что-то из лавки, не выбрасывать. И сначала посмотреть самой, а не отдавать тебе.

Тишина.

Катерина обернулась.

Мама смотрела на пакет с бабушкиными вещами.

— Именно так сказала?

— Почти дословно.

— Что-нибудь передала?

— Нет.

— Ничего тебе не дала кроме сбора?

— Нет. Мам, что происходит?

— Ничего.

Ответ последовал автоматически.

Катерина прислонилась к холодильнику.

— Ты сейчас прозвучала как человек, у которого определённо что-то происходит.

Ольга прикрыла глаза.

— Просто не люблю, когда чужие люди вмешиваются в семейные дела.

Это объяснение подходило. Почти. Катерина решила вернуться к разговору позже.

Она достала из пакета помидоры.

— А ещё тебе звонили.

— Кто?

— Елизавета Ольховская.

Чашка выскользнула из маминых пальцев.

Ударилась о кафель и раскололась.

Чай плеснул Ольге на босые ноги.

— Мам!

Катерина бросила помидор на стол и шагнула к ней.

Ольга не пошевелилась. Она смотрела на жёлтые осколки так, будто не понимала, откуда они взялись.

Лицо стало совершенно белым.

— Ты обожглась?

— Нет.

— Точно?

Катерина потянулась за полотенцем.

Мама вдруг схватила её за запястье. Слишком крепко для уставшего после рабочего дня человека.

— Что она сказала?

Катерина застыла.

— Кто?

— Елизавета.

Голос у Ольги стал тихим и совершенно незнакомым.

— Что именно она сказала?

— Что звонила. Что ты поймёшь.

За окном вспыхнула молния. Ольга закрыла глаза, и впервые за весь день Катерина перестала искать происходящему нормальное объяснение.

Глава 2. Пыльная зеленоватая дымка

— Я шкатулку оставила у бабушки, — сказала мама уже в дверях спальни. — Деревянную, резную. Помнишь? Забери завтра, пожалуйста.

Катерина оторвалась от телефона.

— Зачем она тебе понадобилась?

— Просто понадобилась.

Ответ прозвучал слишком быстро и как-то устало.

После вечернего звонка мама вообще стала сама не своя. Сначала побледнела, услышав имя Елизаветы, потом уронила чашку, а теперь старательно делала вид, будто ничего особенного не произошло.

— Мам, всё нормально?

Ольга задержалась на пороге. На секунду Катерине показалось, что она всё-таки скажет правду — какую угодно, лишь бы это странное напряжение наконец получило объяснение. Но мама только тяжело улыбнулась.

— Я просто вымоталась. Дел много на работе. Спокойной ночи, солнце.

Дверь закрылась.

В гостиной пробило десять. Катерина ещё немного посидела на диване, прислушиваясь к тишине квартиры, потом тоже ушла к себе.

Сон пришёл почти сразу, тяжёлый и вязкий. Последние недели с ней вообще творилось что-то непонятное: она могла проспать девять часов и проснуться так, словно всю ночь разгружала вагоны. И сны все были как на подбор: то вороны кружили над лесным озером, то пространство рассыпалось вокруг как зеркальные осколки, то тело придавливало к земле, словно она, Катерина, становилась неподъёмной мраморной статуей.

Утром оказалось ещё хуже.

Ныли плечи, ломило ноги, в голове стоял туман. Не помог ни душ, ни первая кружка кофе, ни вторая — уже почти из принципа.

Шкатулка, однако, сама себя не принесёт, справедливо решила Катерина.

После завтрака она вымыла оставленную с вечера посуду, убрала волосы в хвост, закинула на плечо рюкзак и вышла из дома.

До бабушки было минут пятнадцать пешком.

Именно «до бабушки» упрямо подумалось ей, хотя уже полгода следовало говорить иначе.

Лущин плавился в июльском солнце. Между пятиэтажками пахло липой и нагретым асфальтом, из открытых окон тянуло чужими обедами, где-то во дворе дети визжали под струёй из поливочного шланга. После вчерашней грозы в тени ещё держались мелкие лужи, но воздух снова становился жарким.

Катерина шла медленно, пытаясь отсрочить неизбежное.

После похорон она ни разу не поднималась в бабушкину квартиру.

Проходила мимо дома — да. Иногда даже смотрела на окна четвёртого этажа. Но зайти внутрь не могла. Там всё наверняка осталось таким, каким было при Агате, и Катерина не знала, что страшнее: увидеть перемены или не увидеть их вовсе.

У подъезда она постояла чуть дольше, чем было нужно, и всё-таки потянула дверь на себя.

Внутри пахло сыростью, пылью и чьим-то супом. На стене возле почтовых ящиков кто-то снова написал маркером номер аварийной службы. В углу стоял детский велосипед без переднего колеса.

Ничего не изменилось.

Катерина поднялась на четвёртый этаж и остановилась перед знакомой дверью.

Рука сама потянулась к звонку.

Кнопка тихо щёлкнула под пальцем. Дзынь!

И только тогда Катерина поняла, что сделала.

За дверью, разумеется, не раздалось ни звука.

Она быстро убрала руку, будто её могли поймать на чём-то постыдном.

— По привычке?

Катерина вздрогнула.

Дверь напротив приоткрылась, и на площадку выглянул парень с красной кружкой в белый горошек. Его она знала — точнее, видела десятки раз за последний год. То с пакетом из магазина, то у подъезда, то на лестнице рядом с Агатой. Они даже несколько раз здоровались. Бабушка называла его «наш Князев» и однажды, смеясь, заметила, что фамилия ему подходит больше, чем следовало бы.

Катерина тогда не спросила, что это значит.

Сейчас парень смотрел на неё без обычной приветливой улыбки.

— Извини. Не хотел напугать.

— Но у тебя получилось.

Он кивнул на бабушкину дверь.

— Давно тебя здесь не видел.

Катерина сжала ключ в ладони.

— Я давно не приходила.

На несколько секунд повисло неловкое молчание.

— Если что-нибудь понадобится, я дома, — сказал он наконец. — Андрей.

— Я знаю.

На его лице мелькнуло удивление.

— Агата Романовна рассказывала, — пояснила Катерина и тут же поняла, насколько двусмысленно это прозвучало.

Андрей усмехнулся, но ничего не спросил.

— Тогда не мешаю.

Дверь за ним закрылась.

Катерина ещё несколько секунд смотрела на красную цифру его квартиры, потом вставила ключ в замок.

Дверь открылась тяжело, с привычным скрипом.

Сначала ей показалось, что бабушка просто вышла.

Вот тапочки у стены. Красный телефон на тумбочке. Сложенный на спинке кресла клетчатый плед. На подоконнике — герань, неожиданно живая и даже цветущая.

Катерина замерла на пороге.

В квартире пахло иначе. Ни бабушкой, ни травами, ни выпечкой — закрытыми окнами и пылью, временем, которое успело здесь пройти без неё. И всё же память услужливо достраивала отсутствующее: сейчас на кухне звякнет ложка о край чашки, зашуршит пакет с сушёной мятой, Агата крикнет из комнаты, чтобы Катя не стояла в дверях.

Ничего не произошло.

Катерина закрыла за собой дверь.

В зеркале напротив мелькнуло её лицо. Голубые глаза, которые дед когда-то упрямо называл агатиными. Самого деда она помнила плохо — он умер, когда ей было семь, — зато эту фразу почему-то запомнила на всю жизнь.

«Посмотри, Агатушка. Твои глаза».

Она отвернулась.

Шкатулку пришлось искать. Мама не уточнила, где именно её оставила, а в бабушкиной квартире мест, пригодных для хранения «чего-нибудь важного», было примерно столько же, сколько самих вещей. Катерина заглянула в спальню, в гостиную, открыла пару ящиков в старом секретере и наконец пошла в кабинет.

Здесь было особенно тяжело.

На столе лежали очки в тонкой оправе. Рядом — стопка блокнотов, перевязанная бечёвкой. На спинке стула висел серый кардиган.

Катерина коснулась его рукава и тут же убрала руку.

На дверце книжного шкафа белела записка.

«Двенадцать звёзд погасли в небе,

Шесть белок спрятались в дупло...»

Дальше почерк становился мельче.

«Двенадцать рыцарей уснули

На площади, где в ночь светло…»

Катерина нахмурилась. Она знала эти строки.

Не просто видела — знала. Когда-то могла продолжить их без запинки. От ощущения почти пойманного воспоминания стало не по себе: ещё мгновение — и всплывёт голос, место, чей-то смех.

Но вместо этого в голове осталась пустота.

— Отлично, — пробормотала Катерина. — Теперь ещё и склероз в семнадцать.

Шкатулка обнаружилась на нижней полке того же шкафа.

Она была небольшая, из тёмного дерева, с тонкой резьбой на крышке. Катерина помнила с детства, что бабушка хранила внутри украшения, которые почти никогда не носила.

Она сняла шкатулку с полки. Палец скользнул по деревянной крышке, собирая пыль.

Мама просила просто принести её домой.

Разумеется, Катерина открыла крышку. Замок даже не сопротивлялся.

Внутри лежало серебро: кольца, тонкие цепочки, серьги, несколько подвесок. Всё спуталось между собой, словно за эти полгода кто-то перетряхнул содержимое и бросил обратно.

В самом углу блеснули два зелёных камня.

Катерина вытянула маленькую брошь в форме совы.

Она была не больше двух сантиметров, потемневшая от времени. Глаза — два мутноватых зелёных камня — смотрели неожиданно живо.

— И тебя я помню, — тихо сказала Катерина.

Только откуда, понять не смогла.

Она провела большим пальцем по одному из камней. На коже осталась тонкая зеленоватая пыль.

Катерина машинально подула.

Пыль поднялась над ладонью лёгким облачком.

На секунду оно зависло в полосе солнечного света — слишком медленно для обычной пыли, будто в воздухе стало густо. В зеленоватой дымке что-то блеснуло.

Катерина моргнула.

В носу защекотало. Она чихнула раз, второй, третий.

Облачко исчезло.

— Просто прекрасно.

Глаза заслезились. Катерина положила брошь обратно, захлопнула крышку и решила, что на сегодня с бабушкиными загадками достаточно.

Уже в прихожей слегка закружилась голова, но она списала это на духоту.

* * *

Когда Катерина запирала дверь, квартира напротив снова открылась.

— Всё нормально?

Она обернулась.

Андрей стоял на пороге всё с той же кружкой.

— Ты весь день с ней ходишь?

Он посмотрел на кружку, словно впервые заметил её в собственной руке.

— Это вторая.

— Тогда ладно. А то я уже начала переживать.

Улыбка появилась сама собой и сразу исчезла. Голова гудела всё сильнее.

Андрей посмотрел на шкатулку.

— Нашла?

Катерина прищурилась.

— Ты знал, что я ищу?

— Нет. Но Агата Романовна редко пускала кого-нибудь в кабинет просто погулять.

Слишком уверенный ответ.

— Ты часто у неё бывал?

На этот раз пауза была едва заметной.

— Иногда.

Катерина посмотрела на него внимательнее.

Год. Он жил напротив почти год. Всё это время бабушка здоровалась с ним во дворе, просила что-то занести, иногда упоминала за чаем. Обычный сосед. По крайней мере, Катерина всегда считала его обычным соседом.

— Кстати, цветы я поливаю, — добавил Андрей. — Чтобы ты не подумала, что герань достигла бессмертия своими силами.

— Мама просила?

— Агата Романовна.

Катерина замерла.

— Когда?

Он понял вопрос.

— Ещё осенью. Сказала, что, если вдруг её долго не будет, надо присмотреть за квартирой.

Желудок неприятно сжался.

— Она знала, что её не будет?

— Думаю, она просто любила всё предусмотреть.

Это было похоже на бабушку. И всё же Катерине не понравилось, как спокойно он это произнёс.

Она перехватила шкатулку поудобнее.

— Спасибо за цветы.

— Не за что, Катрин.

Катерина уже сделала шаг к лестнице, но остановилась.

— Не называй меня так.

— Как?

— Катрин.

Андрей чуть поднял брови.

— Меня никто так не зовёт.

— Не нравится?

— Нет.

— Понял. Катерина.

Он произнёс имя с такой подчёркнутой правильностью, что это почему-то раздражало ещё сильнее.

Она пошла вниз, чувствуя его взгляд спиной.

К середине второго пролёта пришлось держаться за перила.

* * *

— Почему ты мне не сказала?

Ольга, стоявшая у кухонной раковины, вздрогнула так, что вода плеснула на столешницу.

Катерина бросила рюкзак на стул и поставила шкатулку перед матерью.

— Что именно?

— Что этот Андрей присматривает за бабушкиной квартирой.

Напряжение на лице Ольги исчезло слишком быстро.

— Андрей? Господи, Катя. Я уж думала...

Она осеклась.

— Что?

— Ничего. Да, он поливает цветы. Иногда проверяет окна. Агата ему доверяла.

— Настолько, что заранее попросила следить за квартирой, если её «долго не будет»?

Мама отвернулась к шкатулке.

— На неё похоже.

— А мне, значит, не обязательно было знать?

— Катя, это просто цветы.

Слова были обычные. Интонация — нет.

Катерина хотела возразить, но внезапно поняла, что ей очень жарко.

Не по-июльски жарко — будто температура в кухне за несколько секунд поднялась градусов на десять. Пот выступил на висках. Перед глазами поплыли светлые точки.

Она моргнула.

— Мам...

— Что?

Катерина ухватилась за спинку стула.

Пол качнулся.

В виски ударила боль — резкая, почти ослепляющая. Следом пришёл озноб. Кожу покрыло мурашками, хотя футболка прилипла к спине от пота.

— Мне что-то нехорошо.

Ольга оказалась рядом мгновенно.

— Сядь.

— Позвони тете Лене.

Это последнее Катерина произнесла уже с закрытыми глазами.

* * *

Елена приехала меньше, чем через сорок минут.

Катерина успела смутно отметить звук открывшейся двери, знакомый голос в прихожей и холодную ладонь на лбу. Потом снова провалилась в сон.

Когда она проснулась, за окном начинало темнеть. На кухне негромко разговаривали мама и крёстная.

Катерина лежала под пледом и мёрзла. Это было особенно нелепо: из открытого окна тянуло тёплым июльским воздухом, на улице кто-то смеялся, звякал велосипедный звонок, а у неё стучали зубы.

Она села. Голова больше не раскалывалась, но тело было ватным.

На кухню Катерина дошла, держась за стену.

Разговор оборвался сразу. Елена сидела за столом в светлой рубашке, короткие рыжие волосы ещё были влажными у висков — видимо, приехала прямо после смены. Перед ней стояла нетронутая чашка чая.

— Пациент воскрес, — сказала она.

— Не уверена.

Катерина опустилась на стул и завернулась в плед плотнее.

— Что со мной?

Елена переглянулась с Ольгой.

Это Катерине не понравилось.

— Только не говорите, что «ничего серьёзного». Люди всегда так говорят перед чем-нибудь серьёзным.

— У тебя нет инфекции, — ответила Елена.

— Уже хорошо.

— И аллергии, скорее всего, тоже.

— Ещё лучше. Тогда почему я чувствую себя так, будто меня переехал автобус?

Мама поставила перед ней кружку. Катерина протянула руку — и кружка дёрнулась.

Совсем чуть-чуть.

Она застыла.

Кружка скользнула по столу сантиметров на двадцать и остановилась у самых её пальцев.

Никто не сказал ни слова.

Катерина медленно посмотрела на маму.

Потом на Елену.

— Стол кривой.

— Нет, — сказала мама.

— Тогда я её задела.

— Ты не трогала.

— Значит, показалось.

Елена вздохнула.

— Кать.

— Что?

— Как ты относишься к магии?

Катерина уставилась на неё.

— Ты анамнез так собираешь?

— Сегодня — да.

— Тогда отрицательно. Как к русалкам, домовым и людям, которые заряжают воду перед телевизором.

Уголок рта Елены дрогнул.

— Хорошо. А если я скажу, что кружка подвинулась потому, что ты её позвала?

— Я скажу, что у меня температура и вы обе решили воспользоваться ситуацией.

— Температуры у тебя нет.

— Тогда вы меня разыгрываете и наверняка записываете на скрытую камеру.

Елена посмотрела на Ольгу.

— Я предупреждала, что она будет спорить.

— Она всегда спорит, — тихо ответила мама.

— Я вообще-то здесь.

Елена положила ладонь на стол.

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом чайная ложка возле сахарницы дрогнула, поднялась и медленно легла ей в раскрытую руку.

Без нитки. Без жеста. Затянувшийся фокус.

Катерина смотрела на ложку.

Елена положила её обратно.

— Ещё раз?

— Нет.

— Уверена?

— Абсолютно.

Катерина обхватила кружку обеими руками. Горячая керамика немного унимала дрожь.

— Допустим, я не сплю, а вы не сошли с ума одновременно. Что это было?

— Магия, — сказала Елена.

Так просто, что Катерина почти рассмеялась. Не получилось.

Мама сидела напротив, опустив глаза.

И именно её лицо убедило сильнее летающей ложки.

— Ещё раз? — спросила Катерина.

Ольга подняла взгляд.

— Магия.

Одно короткое слово.

Внутри стало пусто. Катерина отвернулась к окну.

Во дворе зажглись фонари. На лавке у соседнего подъезда сидели подростки, кто-то выгуливал таксу, на парковке сработала сигнализация. Мир снаружи выглядел до оскорбительного нормальным.

— Ладно, — сказала она через несколько секунд. — Кто из вас сейчас объяснит, что происходит?

Елена придвинула стул ближе.

— Я ведьма.

Катерина закрыла глаза.

— Конечно.

— И твоя бабушка была ведьмой.

Глаза открылись сами.

— Агата?

— Агата Романовна, — кивнула Елена. — До своей смерти она возглавляла Лесной Круг.

Название прозвучало так, будто Катерина должна была его знать. И самое неприятное — на краткий миг ей действительно показалось, что знает.

Лес. Вода. Чьи-то голоса. Тёплая ладонь, сжимающая её пальцы. И много, много людей, которые ей улыбаются.

Воспоминание исчезло прежде, чем она успела ухватиться за него.

Катерина резко вдохнула.

— Что за Лесной Круг?

Елена посмотрела на Ольгу, но та молчала.

— Об этом лучше по порядку. Сначала — о том, что случилось сегодня.

Она кивнула на шкатулку, оставленную у края стола.

— Ты её открывала?

— Да.

— Украшения трогала?

Катерина вспомнила сову.

— Только брошь.

— С зелёными камнями?

— Она там одна была.

Елена прикрыла глаза, словно получила именно тот ответ, которого боялась.

— На старых вещах Агаты стояла защита. Не сигнализация в нашем понимании. Скорее... сильный магический след. Для большинства людей он совершенно безвреден.

— А для меня?

— Для тебя оказался достаточным, чтобы разбудить то, что раньше спало.

Катерина нервно усмехнулась.

— Во мне, значит, что-то спало.

— Дар.

— Ведьминский.

— Да.

За окном снова коротко запищала автомобильная сигнализация. Катерина посмотрела на маму.

— И ты всё это время молчала.

Ольга побледнела.

— Я хотела, чтобы у тебя была обычная жизнь.

— Отлично. Можно обратно в обычную жизнь?

— Катя...

— Нет, правда. Отличный план. Семнадцать лет обычной жизни, а потом летающая посуда и семейный кружок ведьм.

— Не «семейный», — машинально поправила Елена.

Катерина посмотрела на неё.

— Сейчас это было самое важное уточнение?

На этот раз Елена всё-таки улыбнулась.

— Нет.

Ольга не улыбнулась.

— Агата тоже хотела, чтобы ты могла выбрать сама, — сказала она.

Катерина замолчала.

Это звучало правдоподобно. Слишком правдоподобно для бабушки, которая терпеть не могла, когда за человека решали без него.