Лови курицу! или Жар-птица в бегах

Юлия К.

Лови курицу! или Жар-птица в бегах

Глава 1

Глава 1. Дом, который помнит

Осенью даже воздух пахнет прощанием. Сырым деревом, прелыми листьями, дымом чужих печей и полынной горечью — словно кто-то незаметно растворил ее в самом ветре. Когда Василисе было семь, она ещё не знала, что запах прощания однажды станет для неё почти родным. Она бежала по деревенской дороге, прижимая к груди самодельную куклу. Рыжие косы подпрыгивали за спиной, а солнце цеплялось за веснушки так, словно они были золотой пылью.

Впереди на полянке сидели три девочки. Василиса остановилась, глубоко вдохнула и сделала последний шаг.

— Можно я с вами поиграю?

Они не ответили сразу. Потом одна вдруг дернула за косу и выкрикнула привычное прозвище:

— Кудах-тах-тах! Смотрите, Курочка пришла! Смех казался колючим, как репейник. Он впился в спину быстрее любого толчка.

— Ко-ко-ко! — подхватила вторая. — Рыжая курица!

Чьи-то пальцы вырвали куклу. Та полетела в грязь. Послышался сухой треск. Сломалась деревянная ручка, на которой держалась маленькая голова. У Василисы защипало в носу. Мир на секунду поплыл, будто кто-то плеснул ей в глаза холодной воды. Но плакать при них она не собиралась. Она подняла куклу, осторожно вытерла грязь собственным платьем и посмотрела прямо на девочек.

— Лучше быть курицей, чем такими гадкими гусями, как вы.— Она развернулась и ушла, не позволив им увидеть, как дрожат пальцы, сжимавшие сломанную куклу. Домой она вернулась не сразу.

Сначала свернула к старому пруду, где вода была мутной и илистой. Села на корточки, зачерпнула влажную глину и стала мазать себе лицо. Щеки. Лоб. Потом распустила волосы и с силой втирала грязь, превращая их в спутанный рыжий колтун. Она не плакала. Она просто стирала себя. Пока рыжий цвет полностью не скрылся под серой коркой. Пока веснушки не исчезли под слоем грязи.

Теперь никто не увидит. Теперь не за что будет дразнить.

Когда ее лицо стало неузнаваемым, она поднялась и тихо поплелась домой, прижимая к груди сломанную куклу.

Отец открыл дверь и замер. Потом расхохотался. Мамы выглянула из кухни, и тоже не смогла сдержать улыбку при виде перепачканной дочери.

— Почему ты такая грязная? Что за игры? — спросила она. Василиса смотрела в пол, нервно теребя куклу.

— Ненавижу свои волосы... ненавижу свои веснушки... из-за них меня девчонки курицей дразнят, и никто не хочет со мной играть...

Улыбка медленно исчезла с маминого лица. Она грустно взяла дочь за руку и повела в ванну. Она осторожно начала смывать грязь.

Под струями теплой воды волосы медленно возвращали свой настоящий цвет. Рыжий. Живой. На секунду мокрые пряди поймали солнечный луч и вспыхнули необычно ярким золотом. Мама замерла, глядя на них, но Василиса уже отвернулась к зеркалу.

— А мы с папой любим тебя за то, какая ты есть. За огненно-рыжие волосы, за веснушки, за этот ужасный характер, — мама легонько щёлкнула её пальцем по курносому носу и поцеловала в макушку.

Тогда Василиса ещё не умела объяснить это словами. Просто знала: если за дверью ждут мама и папа, любая беда становится меньше.

Детство пролетело незаметно. Осталось где-то между деревенской дорогой, сломанной куклой и мамиными объятиями. Василиса выросла — такой же рыжей, такой же колючей и всё так же не любившей показывать, когда ей больно. Она уехала в город, поступила в университет, сняла небольшую квартиру и постепенно научилась справляться со всем сама.

Жизнь шла своим чередом — пока документы о продаже дома не легли на стол.

Через шестнадцать лет съёмная квартира пахла кошачьим кормом и пылью, которую, казалось, невозможно было выветрить.

Василиса влетела в прихожую, не глядя, скинула кроссовки, попала пяткой в стену, выругалась сквозь зубы и, наконец, выдохнула. Из комнаты показалась серая морда с подпаленным ухом.

— Привет, мой единственный друг!

Кот лениво мяукнул.

Она прошагала в комнату, бросила рюкзак на диван и запустила руку в боковой карман.

— Я наконец-то забрала диплом, — сообщила она коту и демонстративно помахала красной обложкой перед его носом. — Видишь? Красный.

Керосин лениво мяукнул.

— Кто тут самая умная и образованная? Правильно. Я.

Кот зевнул.

— Очень смешно. Давай, признавай, что гордишься мной.

Кот отвернулся и начал демонстративно вылизывать лапу. Василиса рассмеялась— коротко, искренне. А потом улыбка сползла с ее лица. Она посмотрела на красную обложку в руках и вдруг ощутила, как в груди разливается холодная пустота.

— Жаль, что мама с папой не могут увидеть этого, — подумала она. — Они бы гордились…

Василиса сжала диплом так крепко, что уголки впились в ладонь. Вдохнула. Выдохнула. И заставила себя снова улыбнуться.

— Теперь поедем с тобой покорять большой город. — обратилась она снова к коту. Кот издал недовольный фырк.

— Знаю, знаю. Ты против. Но кто тут главный, а? — она встала и направилась на кухню.

— Кстати, я проголодалась. Может, ты тоже хочешь… — она вошла на кухню и замерла. Дверца холодильника была распахнута настежь. На полу валялась обгрызенная почти до середины колбаса, остатки сыра и лужа разлитого молока.

— Керосин!!! —крик разнесся по всей квартире. — Опять ты за свое! Ну, кому я покупаю дорогущий корм с индейкой?!

Керосин быстро удалился.

— Конечно. Очень взрослый поступок — убегать от проблем, которые ты сам и наделал!

Она подняла продукты, закрыла дверцу холодильника и замерла. На магните держалась старая фотография. Мама улыбалась так широко, словно впереди их ждала вечность. Отец обнимал обеих. Василиса смеялась, не подозревая, как быстро фотографии становятся единственным способом поговорить с теми, кого больше нет.

На столе лежали документы о продаже дома. Белые листы пахли типографской краской и окончательностью. Василиса сглотнула.

— Год прошёл, — сказала она коту, хотя Керосин даже не смотрел в её сторону. — Пора отпустить, — последние слова предательски дрогнули. Она быстро сложила бумаги обратно, словно никто не должен был заметить этой дрожи в пальцах.

— Керосин, собирайся. Утром мы едем в деревню. Продавать дом.

Кот недовольно мяукнул. Василиса усмехнулась — привычной колючей усмешкой, за которой было удобно прятаться.

— Я тоже не хочу. — она отвела взгляд к окну. — Но меня там больше ничего не держит.

Эти слова она произнесла так уверенно, будто могла убедить хотя бы саму себя.

Старый рейсовый автобус трясся так, будто хотел стряхнуть с себя всех пассажиров. Осеннее солнце пробивалось сквозь грязные стекла, оставляя на сиденьях желтые полосы. Василиса сидела у окна, прижимая к коленям переноску с котом. Керосин возмущенно мяукал с такой регулярностью, что сидящая рядом бабушка начала оглядываться с подозрением.

— Ну перестань! — шикнула она на кота.

— Мяу!

— Да, поездка долгая.

— Мяу!

— Наберись терпения! Осталось недолго.

Керосин замолчал, так внезапно, что Василиса удивленно посмотрела на него. Кот отвернулся, показав ей хвост. Бабушка с соседнего сидения улыбнулась и сказала:

— Умный у тебя кот. Чувствует, когда спорить бесполезно.

— Это он просто делает вид. На самом деле уже составляет план мести.

Керосин дернул ухом, но не обернулся. Бабушка засмеялась, а потом внимательно посмотрела на Василису — так, по- бабушкиному, тепло и чуть лукаво.

— Эх, красавица… — сказала она неожиданно. — Женихов теперь пруд пруди.

Василиса поперхнулась воздухом и закашлялась.

— Да что вы, бабушка! Какие женихи?

— А что такого? Молодая, волосы пожаром горят, глаза зеленые, как изумруды. Не верю я, что мужчины у тебя нет.

Василиса прыснула смехом.

— Вот мой единственный мужнина. — и показала на кота.

Кот удивленно поднял голову и снова отвернулся. Бабушка засмеялась.

— Ничего, будут у тебя еще женихи. Какие твои годы. Будут, будут! —бабушка хитро подмигнула.

Василиса хотела возразить, что никакие женихи ей не нужны, что другие у нее планы на жизнь, но в этот момент автобус снова подпрыгнул на ухабе.

Керосин издал возмущенный звук, похожий на «Ну сколько можно!»

Вместо этого, она просто улыбнулась бабушке и снова отвернулась к окну, глядя, как за стеклом проплывают знакомые с детства места. Поля, перелески, покосившиеся столбы— все это когда-то было частью ее жизни. Теперь же казалось чужим.

Автобус замедлил ход, и впереди показалась деревенская околица. Василиса взяла переноску, поправила лямку рюкзака и приготовилась выходить.

Родной дом встретил их запахом старого дерева. Высохших трав. И тишиной. Такой густой, что хотелось говорить шепотом. Василиса остановилась на пороге и замерла. Рука сама потянулась к косяку. Здесь, примерно на уровне её плеча, всё ещё оставались тонкие карандашные риски — папа каждый год отмечал, насколько она выросла. Сердце сделало кульбит — и она не могла понять от радости или от боли.

У стены стоял папин велосипед, обросший густым слоем пыли, от того, что к нему давно никто не притрагивался.

На кухонной плите всё ещё стоял старый чайник. Мама забывала о нём до тех пор, пока свист не начинал закладывать уши. Василиса провела по нему пальцем и посмотрела на след.

—Когда- то здесь пахло пирожками и семейным уютом, — тихо она сказала себе под нос. Кот стоял рядом, прижимаясь к ее ноге. Василиса прошла в гостиную и положила свои вещи на диван, на котором они все вместе смотрели фильмы и разговаривали обо всем. Сейчас он стоял под старой белой простынёй и в сумерках был похож на огромное молчаливое привидение. Она оглядела комнату.

— Привет, я вернулась. —прошептала она дому.

Что-то дрогнуло внутри. Теплое. Колючее. Живое. Дом ничего не ответил. Только где-то наверху тихо скрипнула половица.

Год назад Василиса могла бы узнать его с закрытыми глазами — по запаху, звукам, даже по тому, как холодил ладонь дверной косяк. Теперь всё было на месте. И всё было другим. Василиса закрыла глаза. Вздохнула. Пыльный воздух смешался с чем- то неуловимым — мамиными духами, папиным табаком или просто обманом памяти. Она открыла глаза и заставила себя улыбнуться.

—Ну что Керосин, возьмемся за уборку.

Но кот повернул голову и достоинством прошествовал к старому продавленному креслу у окна. Понюхал и тут же улегся в него.

— Конечно. Дел не впроворот, а ты спать.

Кот даже ухом не повел. Василиса подошла к старому шкафу, открыла дверцу. Дерево скрипнуло, как будто узнало ее руки. На верхней полке стояла плетеная корзина.

Та самая.

Василиса задержала дыхание. Пальцы вдруг перестали слушаться. Она осторожно сняла корзинку, поставила ее на пол. Внутри лежало маленькое детское одеяло. На нем алыми и золотыми нитями была вышита огненная птица. Будто вот-вот расправит крылья.

Она провела ладонью по старой вышивке. Под пальцами ткань на мгновение показалась тёплой. Василиса нахмурилась и коснулась её снова. Обычная старая ткань. Холодная и пахла временем. Домом. Маминым шкафом. И детством, которое, казалось, никуда не исчезло. Оно просто терпеливо ждало ее здесь.

Девушка прижала одеяло к груди так крепко, словно боялась, что его тоже могут отнять. Долго молчала. Потом неуверенно сказала:

— Я не хочу его продавать.

Слова прозвучали тихо, но, произнеся их, Василиса вдруг почувствовала облегчение. Будто весь день убеждала себя в необходимости чего-то, чего на самом деле никогда не хотела.

Она крепче прижала к груди старое одеяло. Дом молчал. За окном ветер прошёлся по яблоне, где-то наверху тихо скрипнула половица.

Керосин поднял голову. И впервые за все годы его взгляд показался Василисе почти человеческим. Будто он тоже был рад, что они пока остаются.

Глава 2

Глава 2. Пепел воспоминай

Ночь пришла тихо. Дом постепенно растворился в темноте и, казалось, тоже не спал. Иногда он тихо вздыхал половицами, будто прислушивался к каждому её вдоху. Ветер осторожно перебирал ветви старой яблони за окном, а часы на стене мерно отсчитывали секунды, словно боялись потревожить тишину.

Василиса так и не выпустила одеяло из рук. Старая ткань согрелась от ее ладоней. Керосин устроился рядом. На этот раз не в кресле. На кровати. Совсем близко. Будто понимал, что этой ночью ей нельзя оставаться одной.

— Спасибо, — едва слышно сказала Василиса.

Керосин шевельнул ухом, но глаз не открыл.

Василиса лежала на спине и смотрела в потолок, где по старым доскам скользили тени яблоневых ветвей.

— Знаешь, я ведь когда-то думала, что у меня тоже будет семья. Большой дом. Дети. Муж, который не будет меня раздражать.

Керосин сонно мяукнул.

— Да. Последнее маловероятно.

Улыбка появилась и тут же исчезла. Василиса повернула голову к коту. В темноте было слышно его ровное дыхание. Она провела ладонью по серой шерсти, чувствуя тепло маленького тела рядом.

Всё, что у неё сейчас было, — это он. Существо, которое верило ей безоговорочно, даже когда она сама себе не верила.

— Хорошо, что ты у меня есть, — прошептала она.

Керосин не ответил. Только придвинулся ближе, сонно приоткрыл глаза, моргнул и снова свернулся клубком. Василиса тоже закрыла глаза. И впервые за долгое время она позволила себе не думать о завтрашнем дне. Не о продаже дома. Не о документах. Не о том, что делать дальше. Просто лежать. Просто дышать. Просто быть.

Дом негромко скрипнул. За окном качнулась ветка.

Сон пришел не сразу. Сначала были только звуки: чей-то голос, звон ложки, запах чая. Потом проявилась картинка, как старая фотография. Василиса уже знала это воспоминание. Знала настолько хорошо, что даже во сне хотелось отвернуться.

Ложка тихо звякнула о кружку.

— Мы нашли тебя возле реки.

Василиса подняла голову. Она сидела за столом на кухне. На скатерти — мамина вышивка. В углу — папин старый свитер, висящий на спинке стула. Чай в кружках еще дымился.

Мама сидела напротив и держала на коленях ту самую плетеную корзину. Ту, что теперь стояла на верхней полке шкафа. Мама разгладила ладонью край скатерти, словно разговор шел о чем-то привычном. Будто она рассказывала не о найденном ребенке, а о том, что купила новую скатерть.

—Мы нашли тебя возле реки, — повторила мама. — Ты лежала в этой корзинке.В одеяле с вышитой птицей.

Василиса смотрела на нее. В груди разрастался холод. Она знала, что сейчас прозвучит то, что перевернет все.

— Значит, я вам не родная?

Тишина. Самое страшное всегда приходит раньше ответа. Отец тяжело выдохнул, но не поднял глаз.

— Роднее тебя у нас никого нет, — ответила мама сразу, будто именно этого вопроса боялась больше всего.

Василиса смотрела только на нее. Она искала в её лице хоть что-нибудь, что подтвердило бы страшную мысль, уже поселившуюся внутри.

— А мои настоящие родители?

Мама опустила взгляд. Пальцы крепче сжали ручку корзины.

— Мы не знаем.

Именно эти три слова раскололи мир.

Не крик. Не ссора. Не слезы. Всего три тихих слова.

Василиса вскочила так резко, что стул опрокинулся. Не оглядываясь, выбежала из дома. За спиной кто-то крикнул — то ли мама, то ли отец, — но она уже не слышала. Только ветер, только вечер и гулкая пустота внутри.

Осенний лес встретил сыростью. Ветки хлестали по лицу, оставляя тонкие царапины. Под ногами чавкала мокрая земля. Она бежала, пока не закончились силы. Потом опустилась под старой сосной и заплакала — так, как не плакала с детства.

Не из-за девочек. Не из-за рыжих волос. Не из-за сломанной куклы.

Хуже всего было даже не то, что её когда-то нашли. Хуже — что всего несколько минут назад у неё была простая, понятная история собственной жизни. Мама. Папа. Она.

А теперь в этой истории вдруг появилась пустота.

Кто родил её? Почему оставил? Почему возле реки? Почему не вернулся?

И самый страшный вопрос: если одна семья однажды от неё отказалась, почему другая должна была остаться навсегда?

Тишину разрезало тонкое: — Мяу...

Она не сразу подняла голову.

— Мяу…

Снова. Жалобное. Слабое. Будто кто-то уже почти перестал надеяться, что его услышат. Василиса пошла на звук. За кустами стояла старая ржавая бочка. Белой облезлой краской на ней было написано:

«ОСТОРОЖНО! КЕРОСИН!»

— Очень смешно... — прошептала она и заглянула внутрь.

На самом дне дрожал крошечный серый котенок. Худой настолько, что сквозь мокрую шерсть проступали ребра. Одно ухо было подпалено, словно жизнь успела оставить на нем свою первую отметину.

Котенок поднял голову. И снова тихонько мяукнул. Не требовательно. Не жалобно. Скорее вопросительно. Будто спрашивал: «Ты тоже одна?»

— Эй, маленький, — голос сорвался. — Ты откуда здесь?

Василиса осторожно протянула руки. Котенок дрожал. Вся его маленькая жизнь умещалась на дне ржавой бочки, и он даже не пытался выбраться. Словно сдался. Она прижала его к груди. Он был холодным, мокрым и удивительно легким. Таким, что можно было сломать одним неосторожным движением. Маленькое сердце колотилось так быстро, словно боялось не успеть прожить свою короткую жизнь.

— Ну что... — она впервые за весь вечер улыбнулась. Совсем чуть-чуть. — Теперь нас двое. Найденных.

Котенок ткнулся холодным носом ей в ладонь. И начал мурлыкать. Тихо, прерывисто, будто забыл, как это делается.

Василиса покосилась на облезлую надпись на бочке.

— Ну и где я тебя нашла…

Котёнок тихо пискнул.

— Керосин, значит?

Он снова ткнулся носом в её пальцы.

— Ужасное имя. Значит, оставляем.

В тот момент внутри что-то сдвинулось. Василиса смотрела на маленькое дрожащее тело в своих руках и думала о том, что всего час назад она рыдала под деревом, потому что узнала—она не родная. Что ее настоящие родители—неизвестно где, неизвестно кто, и, возможно они ее бросили, потому что была им не нужна.

Но и этот котенок был никем. Он не был ее кровью. Не был ее прошлым. Не знал ни ее имени, ни истории. И все равно прижимался к ней, как к единственному спасению в этом мире.

Василиса выдохнула. И почувствовала, как лед внутри начинает таять.

Если тот, кто способен дать тебе тепло и родной дом… какая разница, что ты чужой?

Василиса завернула котёнка в подол свитера и прижала к груди. Домой вернулась уже затемно.

Мама открыла дверь, увидела мокрую, дрожащую дочь и серый комочек у неё за пазухой — и ничего не сказала. Только перевела взгляд с котёнка на Василису. В глазах было столько боли и облегчения одновременно, что Василиса не выдержала и отвернулась.

Отец молча принёс старое полотенце. Сначала укутал котёнка, потом накинул плед Василисе на плечи.

— Пап…

Он только крепче запахнул плед вокруг неё. Котёнок запищал. Мама присела рядом и осторожно коснулась его подпалённого уха.

— Ну что ж… теперь нас больше.

Керосин выжил. Первые дни пил тёплое молоко из блюдца, потом распробовал кашу, а через месяц уже носился по дому так, будто родился его законным владельцем, а Василису и родителей просто великодушно разрешил оставить.

Подпалённое ухо так и не стало прежним. Каждый раз, глядя на него, Василиса вспоминала лес, ржавую бочку и ту ночь, когда её собственная жизнь внезапно перестала быть такой понятной. Но рядом с маленьким тёплым существом холод внутри понемногу таял. Керосину было всё равно, чья в ней кровь. Ему было достаточно того, что она возвращалась домой.

Воспоминание стало тускнеть. Мамин голос ушёл первым. Потом исчезла кухня. Папины руки. Маленький Керосин. Осталось только тепло большого серого кота рядом с её боком.

Василиса спала, а Керосин вдруг открыл глаза. Он поднял голову и принюхался.

Воздух изменился. Среди запахов старого дерева, пыли и осенней сырости появился новый. Едкий. Горький.

Дым.

Тонкая серая полоска уже вползала под дверь.

Кот вскочил. Шерсть встала дыбом. Он запрыгнул на Василису и начал царапать одеяло, издавая резкие, тревожные звуки.

— Керосин, прекрати…

Василиса открыла глаза. На стене горели обои. Несколько секунд она просто смотрела, ещё не понимая увиденного.

— Пожар…

И только тогда страх догнал её.

Пожар!

Огонь был повсюду. Он перекатывался по стенам, как живое существо. Тянулся длинными языками к мебели. Пробовал старые доски на вкус. Ласково облизывал дверной косяк, жадно проглатывал его целиком.

Василиса соскочила с дивана так резко, что босые ступни больно ударились о пол. На ощупь нашла кеды, кое-как натянула их, схватила Керосина и бросилась к двери.

Не успела.

Глухой треск расколол дом. Потолок дрогнул. Тяжёлая балка рухнула прямо перед выходом, взметнув облако искр и пепла. Дверь исчезла за стеной огня и дерева. Дом, который столько лет защищал её, вдруг сам превратился в ловушку.

— Нет... —Голос сорвался почти шёпотом.

Она дёрнула балку. Ещё раз. Бесполезно. Дерево даже не шелохнулось.

Жар сгущался с каждой секундой. Он обволакивал комнату, забирался под одежду, обжигал лёгкие с каждым вдохом. Дым ел глаза, и мир расплывался в сером мареве.

— Что же делать?.. — прошептала она, пятясь назад. — Что же делать...

Керосин метался у неё на руках, испуганно впиваясь когтями в куртку.

— Тише...

Она сама не знала, кого успокаивает. Себя. Или его.

Василиса заметалась по комнате. К окну, но оно уже было в огне. К другой стене. Глухо. Назад к двери. Балка всё так же лежала поперёк прохода.

Дом трещал. Она остановилась посреди комнаты.

Всё. Больше бежать было некуда.

Василиса вдруг с пугающей ясностью поняла: никто не придёт.

Мама не распахнёт дверь. Папа не поднимет балку. Не окажется взрослого, которому можно крикнуть из другой комнаты.

Теперь взрослой была она.

Стало неожиданно тихо. Даже огонь будто перестал реветь. Осталось только дыхание Керосина. Она медленно опустилась на пол и крепче прижала кота к груди. Она чувствовала, как быстро колотится его сердце. Совсем как тогда. В старой бочке. Тогда она обещала ему дом. И впервые не могла защитить его сама.

— Всё хорошо… — прошептала она. — Слышишь? Всё будет хорошо.

Керосин дрожал у неё на руках.

И Василиса впервые отчётливо услышала собственную ложь.

Она закрыла глаза и уткнулась лбом в мягкую шерсть. Перед глазами вдруг вспыхнули совсем не языки пламени. Мама с мукой на щеке. Папа, который три часа чинил сломанный шкаф и отказался признать, что дверца всё равно висит криво. Старая яблоня. Одеяло с огненной птицей.

И дом. Её дом.

«Простите...»

Она даже не знала, сказала это вслух или только подумала.

Огонь приближался медленно. Без ярости. Без злобы. Он словно тоже понимал, что спешить уже некуда. Тонкий золотистый язычок коснулся носка её кроссовка. Василиса зажмурилась. Стиснула Керосина крепче.

Ждала боли. Ждала запаха горящей ткани. Ждала конца…

Но... Ничего не происходило.

Она осторожно открыла глаза. Пламя скользило по носку кеда. Потом поднялось выше, обвило щиколотку. Ткань должна была вспыхнуть. Кожа — заболеть.

Ничего.

Вместо боли и жара она почувствовала знакомое тепло. Так мама когда-то брала её ладонь в свою. Так солнечный луч ложился на лицо ранним утром. Так укрывали одеялом перед сном. Огонь не пожирал её. Он приглашал. И словно тихо говорил: «Я нашёл тебя.»

— Это сон…

Василиса очень медленно протянула руку и коснулась пламени кончиками пальцев. Она ждала, что обожжется, но вместо этого почувствовала ласковое прикосновение. Пламя обвилось вокруг её ладони тонкой золотой лентой. Василиса перевернула руку. Ни ожога. Ни покраснения. Только под кожей на мгновение пробежала крошечная золотая искра.

Она подняла глаза на зеркало. В тёмном стекле её рыжие волосы сияли чуть ярче обычного. Словно огонь не отражался в них, а просыпался где-то внутри.

Дом исчезал в огне. Трещали стены, оседали балки, с потолка сыпались искры — но пламя больше не казалось врагом. Оно окружало Василису и Керосина плотным золотым светом.