Избранная

— Мне нужно съездить в порт. Вернусь только после обеда, — произнёс он, поднимая взгляд на Анну.

— Конечно, мой господин, — склонила голову девушка, едва уловимо улыбнувшись.

Сегодня у неё не было особых планов — вероятно, она провела бы день в компании Нины, изредка появляясь в гареме, чтобы не вызывать лишних вопросов. Но… что‑то шевельнулось в душе — неудержимое желание увидеть мир за стенами дворца.

— Господин, — тихо окликнула она, и Одаш тут же обернулся. — Господин, могу я попросить вас?

— Для тебя — всё что угодно, душа моя, — ответил он без тени сомнения, и в его глазах вспыхнул тёплый свет.

— Могу ли я сопровождать вас в этой поездке? Я живу здесь больше года, но не считая выездов главный храм так ни разу не покидала стен дворца.

Действительно, так оно и было. Но эти выезды едва ли можно было назвать подлинными путешествиями.

В тот редкий день, когда женщинам гарема дозволялось покинуть его стены, столичная стража заблаговременно очищала улицы. Ни единый прохожий не смел оказаться на пути процессии — лишь вооружённые стражи, выстроившиеся вдоль дороги, да безмолвные слуги, державшие в руках длинные шесты паланкинов.

Сами же женщины передвигались исключительно в закрытых носилках. Плотные занавеси не пропускали ни луча света, ни малейшего проблеска внешнего мира. Всё, что они могли разглядеть, — это смутные тени, скользящие по шёлковой обивке, да редкие блики солнца, пробивающиеся сквозь ткань.

По прибытии в храм у них не оставалось времени на разглядывание окрестностей. Всё внимание, каждая мысль, каждое движение были обращены лишь к тем, кто нуждался в помощи: к больным, к сиротам, к обездоленным. Они раздавали милость, утешали, слушали — и в этой священной суете не было места любопытству.

А если кто‑то из них всё же пытался украдкой приподнять занавеску или выглянуть наружу — тут же раздавался тихий, но твёрдый окрик семмы Соен:

— Скромность, девушки. Скромность — вот что должно сиять в ваших глазах и отражаться в каждом жесте.

И женщины опускали взгляды, смиряя невольную тягу к неизведанному. Ведь скромность — одна из главных добродетелей обитательниц гарема. Таков закон. Такова их роль.

Одаш замер на мгновение, словно взвешивая её просьбу в ладонях. Затем улыбнулся — широко, искренне.

— Если ты действительно этого хочешь, то я буду только рад твоей компании, — сказал он, целуя её руку.

Завтрак завершился. Анна поспешила собраться, сердце её трепетало от предвкушения.

***

Как выяснилось, Одашу поручили встретить делегацию из Хорты — могущественного королевства, занимавшего большую часть Малого материка. Аркахаллу и Хорту разделял Элегейский пролив, но тесные экономические связи давно перешагнули водную границу. Хорта закупала руду, добываемую на северо‑востоке Аркахаллы, в огромных количествах.

В свою очередь, Хорта щедро одаривала Аркахаллу сокровищами своего мастерства: тончайшие ткани, словно сотканные из лунного света, и изысканные ароматы парфюмерии, способные пробудить в душе забытые мечты.

Корабли, гружённые рулонами шёлка и бархата, неспешно тянулись по проливу, неся с собой дыхание далёкой земли. В каждом полотне таилась история — то переливы горных рассветов, то нежность прибрежного тумана. А флаконы с духами, укутанные в мягкую ткань, хранили секреты трав и цветов, собранных под южным солнцем.

Однако, несмотря на взаимную выгоду, хортские купцы славились надменным нравом. С ними предпочитали не связываться без крайней необходимости. И хотя Одаш недавно одержал победу в Совете, отношение к нему оставалось прохладным. Неудивительно, что эту непростую миссию возложили на него.

Кортеж двинулся в путь. Впереди — двое стражей верхом на гнедых конях, за ними — Одаш на своём Чёрном Демоне, величественном и непокорном. Следом — ещё двое стражей и паланкин избранной наследника. Замыкал строй верный Чоксо, молчаливый и бдительный.

Они прибыли точно в срок. Корабль уже пришвартовался, и по сходням один за другим спускались пассажиры.

Одаш и стражи спешились. Анна вышла из паланкина, и её глаза широко раскрылись от изумления. Когда их только привезли в Аркахаллу, Анна пребывала в состоянии глухой апатии. Мир вокруг словно утратил краски и смысл — он проплывал мимо, не задевая её сознания.

Портовые причалы с их суетой и многоголосием, узкие улочки, караваны вьючных животных, пестрые лавки и крикливые торговцы — всё это осталось за гранью её восприятия. Она не поднимала глаз, не всматривалась в незнакомые лица, не отмечала ни красоты, ни уродства окружающего мира. Взгляд её скользил по предметам, не цепляясь ни за один из них, а мысли витали где‑то далеко — там, где ещё жили призраки прежней жизни.

Дорога ко дворцу промелькнула, как сон: качание паланкина, приглушённые голоса стражи, мерный стук копыт — всё слилось в монотонный поток, не оставивший в памяти ни единого яркого образа.

И вот теперь — словно по воле насмешливой судьбы — тот самый порт, который когда‑то прошёл мимо неё, предстал во всей своей ослепительной красе.

Солнце играло на глади воды, превращая её в россыпь золотых монет. Корабли с разноцветными парусами, словно птицы, застыли у причалов. Воздух был пропитан солью, пряностями и криками чаек. Торговцы зазывали покупателей, ремесленники стучали молотками, дети бегали между ящиками и тюками — жизнь бурлила, искрилась, дышала полной грудью.

Анна замерла, впервые за долгое время ощутив, как что‑то дрогнуло внутри. Вокруг царила суета: крики матросов, скрип канатов, запах соли и смолы, шум волн, бьющихся о пристань. Она жадно впитывала каждую деталь —за долгие месяцы она действительно оказалась за пределами дворцовых стен.

Стражи рассредоточились, образуя защитный круг. Анна подошла к Одашу и встала за его плечом — не как тень, но как опора. Этот жест был полон смысла: она не просто сопровождала его — она поддерживала, разделяла его бремя.

Одаш обернулся. В его взгляде, обращённом к ней, светилась благодарность. Он улыбнулся — коротко, но так, что в этой улыбке отразилось всё, о чём он не мог сказать вслух.

Их было трое — и каждый словно сошёл с полотна, изображающего три грани одной и той же надменной, чуждой души.

Первый — тучный мужчина с лысой, лоснящейся головой и маслянистыми, словно пропитанными жиром глазами. Он утопал в тяжёлых ярко‑жёлтых шелках, явно не предназначенных для палящего зноя столицы Аркахаллы. Солнце издевалось над ним: пот струился по лицу, капал с подбородка, скапливался в складках шеи. Он то и дело вытирал лоб платком — тщетно, ибо влага тут же возвращалась, будто насмехаясь над его усилиями.

Второй — полная противоположность. Высокий, худой, словно жердь, с вытянутым, хищным лицом. Острый нос, густые светлые брови, сведённые к переносице, придавали ему вид вечно недовольного стервятника. Светло‑русые волосы, стянутые в низкий хвост, блестели от жира. Он окинул окрестности беглым, презрительным взглядом, а затем сжал тонкие губы так, что они превратились в узкую, безжалостную линию.

Но третий… Третий приковывал взгляд.

На вид он был немногим старше Одаша. Его одеяние не кричало о богатстве, но ткань — тонкая, благородная — говорила сама за себя. Белые волосы, чуть темнее натурального оттенка Анны, свободно падали на плечи. При повороте головы в правом ухе вспыхнула золотая серьга — короткий, холодный блик. Зелёные глаза скользили по окружающему, подмечая всё, ничего не упуская. Но в отличие от спутников, он держал лицо под маской бесстрастности. Ни тени эмоций. Ни намёка на слабость.

И что‑то внутри Анны шепнуло: этот опаснее всех.

— Добро пожаловать в Дарамгет, уважаемые гости из Хорты! — произнёс Одаш, склоняя голову с достоинством, которое не нуждалось в подтверждении. — Меня зовут Одаш Баладжар. Я — истинный наследник Повелителя Аркахаллы, Джихиньяра Баладжара.

Послы обменялись взглядами — недоверчивыми, колючими.

— А разве наследника зовут не Магнеш? — бросил толстый, обращаясь к худому на родном языке, при этом растягивая губы в фальшивой улыбке, обращённой к Одашу.

Анна едва сдержала улыбку. Как вовремя я выучила этот язык.

Её учитель географии — выходец из Хорты — не зря тратил время. Теперь она могла слушать, не раскрывая себя. Могла видеть, как эти люди обнажают свою суть.

Она бросила короткий взгляд на Одаша. Он слегка нахмурился. Язык был ему незнаком — и это явно задевало.

— Магнеш — второй сын, — процедил худой, не убирая с лица гримасы отвращения. — У Джихиньяра двое сыновей. Хотя, говорят, старший слаб умом.

— Они были недалеки от правды, — хмыкнул толстый, снова прижимая платок к мокрому лбу.

— Что один, что второй — жалкие щенки своего брехливого отца, — добавил худой, уже не скрывая презрения.

Анна сжала пальцы в кулак, пряча их в складках одежды. Не сейчас. Не выдавай себя.

Ей хотелось ответить — резко, хлестко, чтобы стереть с их лиц эту надменную гримасу. Но она молчала.

Пусть говорят. Пусть покажут, кто они на самом деле.

— Благодарим за приветствие. То, что на встречу пришёл сам наследник, несомненно, честь для нас, — процедил толстый посол, растягивая губы в натянутой улыбке.

Его аркахаллонский был жалким подобием языка — слова коряво спотыкались, сливались, будто не желали подчиняться чужеземцу. Пока Одаш и хортский представитель обменивались ритуальными любезностями, Анна исподволь наблюдала за третьим послом. Тот по‑прежнему молчал, лишь зелёные глаза неторопливо скользили по окружению, подмечая каждую мелочь. Какую роль отвели ему в этой игре? — размышляла она.

— Смею заметить, уважаемый господин Одаш, что погода у вас невыносимо жаркая, — вновь раздался гнусавый голос толстого. — В прошлый раз нас встречали с прохладными паланкинами. А что теперь?

Тощий невольно провёл рукой по волосам, снова скривил губы, бросив злобный взгляд на безжалостное солнце. Анна уловила, как напряглись плечи Одаша. Он растерялся — это было видно по едва заметной заминке, по тому, как он сжал и разжал пальцы, словно пытаясь нащупать верный ответ.

Никто из Совета не предупредил его. Никто не объяснил, как вести себя с этими гордецами, что подготовить к их приезду.

Ситуация грозила обернуться катастрофой. Послы могли объявить себя оскорблёнными, донести до Повелителя своё недовольство — и тогда вся миссия, все хрупкие договорённости повисли бы на волоске.

Анна глубоко вдохнула, чувствуя, как внутри разгорается решимость. Пусть накажут. Пусть осудят. Но я не позволю им унижать его.

Она сделала шаг вперёд — лёгкий, почти незаметный, но достаточный, чтобы привлечь внимание.

Три пары глаз обратились к ней — с разным оттенком удивления. Будто до этого мгновения её и вовсе не существовало в их мире. Тощий глядел с лёгким раздражением, толстый же — напротив — медленно, нескромно окинул фигуру с ног до головы, задержавшись на линии шеи, на изгибе талии.

— А что это за прекрасное создание рядом с вами, господин Одаш? — посол расплылся в улыбке, от которой у Анны по спине пробежал холодок.

Одаш нахмурился — негромко, но достаточно, чтобы выдать своё раздражение. Ему явно не понравился этот липкий, оценивающий взгляд.

Анна мягко коснулась его руки — едва ощутимое прикосновение, но оно возымело действие. Одаш выдохнул, плечи его чуть опустились. Она знала: он понял без слов. Я с тобой. Я не дам тебя в обиду.

— Позвольте представить вам госпожу Анну, мою избранную, — произнёс Одаш, твёрдо выдерживая взгляд толстого посла. В голосе его прозвучало недвусмысленное ударение на слове «мою», словно щит, ограждающий её от липких взоров.

— Если эта девка станет нашим приветственным подарком, то я готов стерпеть даже эту жару, — тихо, но отчётливо бросил толстый своему спутнику, не скрывая похотливой ухмылки.

— Говори за себя, — фыркнул тощий, однако в его взгляде мелькнуло то же нескрываемое вожделение.

Анна с трудом сдержала дрожь отвращения. Мерзкие… — пронеслось в её сознании. Их взгляды, их манеры — всё это воскресило в памяти образы иных, столь же самодовольных и бесстыжих. Воспоминания о прошлом обожгли душу, но дали ей силы — холодную, ясную решимость.

Она взвесила риски. Что ждёт меня за эту дерзость? Но мысль о том, что Одаш не позволит ей пасть, укрепила дух.

Плавным, почти небрежным движением Анна сняла покров, скрывавший лицо и волосы. Теперь она — избранная мензина, и право её открыто являть себя перед чужими мужчинами неоспоримо. Склонилась с изысканной грацией. Глаза опущены, на губах — лёгкая, почти неуловимая улыбка. Из‑под ресниц она наблюдала за реакцией послов.

Нина может гордиться мной, — мелькнула гордая мысль. Даже вечно недовольный тощий теперь смотрел на неё иначе — пристально, жадно, словно пытаясь разгадать тайну, скрытую за этой сдержанной красотой.

— Позвольте мне присоединиться к словам своего господина и ещё раз поприветствовать послов Хорты, — произнесла она мягко, но с нескрываемой твёрдостью.

— О да, теперь мы видим, что ваша страна не только велика, но и прекрасна, — пробормотал толстый, всё так же коряво выговаривая аркахаллонские слова.

— Вы несомненно правы, — продолжила Анна. — Мой господин желал познакомить дорогих гостей с красотами столицы. Но боюсь, в паланкинах вы не увидите и десятой доли её великолепия.

Послы переглянулись. На лицах — тень сомнения, но и проблеск интереса. Взгляд их вновь обратился к Одашу — уже менее надменный, более благосклонный.

И тогда Анна заговорила совсем с другой интонацией — чётко, холодно:

— К тому же, мой любимый господин — сын своего отца, Повелителя, настоящий мужчина и истинный сын своего народа. А как известно, в Аркахалле в паланкинах передвигаются лишь женщины. Но если господам так уж сильно светит наше солнце и нет сил передвигаться верхом, то стоит лишь подождать — скоро прибудут столь желанные вам носильщики.

На мгновение воцарилась тишина.

Послы замерли.

Слова Анны повисли в воздухе, словно звон невидимого колокола, — и лишь спустя мгновение до них дошёл их истинный смысл. Тишина стала плотной, почти осязаемой, будто сама атмосфера сгустилась от неожиданности.

В Аркахалле патриархат был не просто традицией — он был законом, высеченным в камне. Женщина здесь — тень, шёпот, украшение. Ей дозволено молчать, улыбаться, подчиняться. Ей не положено говорить так — прямо, твёрдо, без заискивания, без робких оговорок.

Но Анна говорила.

Не повышая голоса, не срываясь на крик, не бросая грубых слов — она тем не менее обрушила на них целую бурю смыслов. В её взгляде, в ровном тоне, в чуть приподнятом подбородке читалось то, что не нужно было произносить вслух:

«Вы тут никто. Ваши титулы — пыль. Ваши угрозы — смешны. Вы нелепы в своей самоуверенности».

Один из послов дёрнул уголком рта, словно хотел что‑то сказать, но слова застряли у него в горле. Другой невольно сжал кулаки, но не нашёл в себе сил ответить — потому что ответ подразумевал бы признание её права говорить так. А этого права, по их законам, у неё не было.

Их лица побагровели. Оскорбление, нанесённое избранной наследника, было явным — и опасным. Они уже готовы были вспыхнуть, потребовать возмездия, но Анна знала: они сами угодили в ловушку.

Ведь тогда они осмелятся оскорбить не просто женщину — а женщину сына Повелителя. А значит, их слова — это удар по наследнику и по самому Джихиньяру Баладжару.

В глазах Анны горел тихий огонь. Пусть будет, что будет.

Анна не упустила ни мгновения — её взгляд, острый и внимательный, следил за каждым движением послов. Она уловила тот миг, когда глаза «тощего» налились кровью, а скулы напряглись в предвестии взрыва. Он уже готов был извергнуть поток язвительных слов, но… не успел.

За их спинами, молчаливый и невозмутимый, третий посол — тот самый, с холодными зелёными глазами — неспешно подхватил свою сумку. Без единого слова он направился к коню, уже оседланному и ждущему. Остальным ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру.

Тощий бросил на Анну взгляд, полный кипящей ненависти — взгляд, в котором читалась немая угроза: «Это ещё не конец». Но рядом стояли Одаш и Чоксо — незримая преграда, не позволившая ему высказаться напоследок и поставить «зарвавшуюся девицу» на место.

Этот раунд — мой, — мысленно отметила Анна. Но расслабляться было рано.

Пока послы устраивались в седлах, Анна направилась к паланкину. Но не успела она сделать и трёх шагов, как её мягко, но твёрдо остановили.

Одаш.

Его пальцы сомкнулись на её запястье чуть выше локтя, развернув лицом к себе. В глазах — смесь недоумения и настороженности.

— Ты понимаешь, что твои слова были весьма дерзки? Осознаёшь весь риск? — голос Одаша звучал строго, словно лезвие, едва касающееся кожи.

— Конечно, мой господин, — отозвалась Анна, склонив голову с почтительной покорностью. Но в глазах её, хоть и полуприкрытых ресницами, тлел неугасимый огонёк. — Однако… разве я сказала что‑то лишнее?

Одаш невольно обернулся. За его спиной послы, бледные от сдержанного гнева, пытались взобраться на лошадей, которых им поспешно подвели слуги. Движения их были резкими, неловкими — будто даже седла вдруг стали им не по размеру.

— Что‑то мне кажется, что их мнение на этот счёт с твоим не совпадает, — произнёс он хмуро, вновь поворачиваясь к Анне. В его взгляде читалась не только укоризна, но и нечто иное — то, что он сам боялся назвать. Восхищение? Тревога?

Она лишь пожала плечами, сохраняя невозмутимость.

Одаш задержал на ней взгляд — долгий, испытующий. Затем отпустил её руку, легко вскочил в седло Чёрного Демона, и процессия тронулась в обратный путь.

***

Анна жадно впитывала каждый миг. Она впервые видела столицу.

Они проезжали через главную торговую площадь — пёстрое, шумное сердце города. Лавки и магазинчики теснились друг к другу: одни — богато украшенные, с зеркальными витринами; другие — скромные, с обшарпанными дверями. Торговцы зазывали покупателей — кто‑то нараспев, кто‑то с хриплым надрывом, кто‑то — вкрадчиво, почти шёпотом. Они расхваливали товар, хватались за рукава прохожих, размахивали яркими тканями, блестящей посудой, ароматными специями.

На мгновение это напомнило ей Оттамору.

Рабский рынок.

Тот день, когда её едва не продали одному неприятному господину. Тогда слуга хозяина точно так же зазывал покупателей, расхваливая «товар» — с той же притворной улыбкой, с тем же масляным взглядом.

Анна встряхнула головой, прогоняя наваждение.

И тут её взгляд зацепился за сцену, от которой кровь застыла в жилах.

У входа в лавку — судя по всему, торговавшую посудой — среди выставленных напоказ тарелок и кувшинов, тучный мужчина с багровым лицом избивал хлыстом худенького парнишку. Одежда мальчика была рваной, грязной, а на спине уже алели следы от ударов.

Лицо мальчишки показалось Анне смутно знакомым. Она попыталась ухватиться за ускользающую мысль, но новый удар хлыста — резкий, свистящий — вырвал её из раздумий.

— Остановитесь! — её голос, громкий и твёрдый, прорезал шум площади.

Паланкин замер.

Анна рванулась вперёд — стремительно, словно порыв ветра, — и в одно мгновение оказалась на улице. Чоксо, бесшумный и неотступный, скользнул следом, тенью прильнув к её спине.

Взгляд девушки был прикован к жуткой сцене у лавки. Лишь краем сознания она уловила окрик стража, обращённый к Одашу, и шум остановившейся процессии — но всё это казалось далёким, несущественным.

— Ах ты щенок! Тварь неблагодарная! Я покажу тебе, как нужно служить своему господину! — рычал тучный мужчина, не сбавляя ярости.

Его рука взметнулась — хлыст со свистом рассек воздух.

— Прекратите! — выкрикнула Анна, бросаясь вперёд и вставая между истязателем и жертвой.

Время словно замедлилось. Она увидела, как плеть летит прямо в её лицо — и внутренности сжались в ожидании жгучей боли. Но удара не последовало.

Чоксо.

Его рука, быстрая и твёрдая, перехватила хлыст в полёте. Рывок — и плётка оказалась в его ладони. Ещё одно движение — и торговец, не ожидавший сопротивления, отлетел назад, рухнув на землю.

Анна бросила короткий благодарный взгляд на телохранителя и повернулась к мальчику.

Тот стоял на четвереньках — уже не в силах подняться. Спина его была исполосована кровавыми рубцами. Грязная ткань, некогда, вероятно, бывшая рубашкой, болталась на худых плечах, разорванная в клочья. Светлые волосы, сальные и слипшиеся, падали на лицо, скрывая его черты. Пот, смешанный с грязью и кровью, стекал по щекам на пыльную землю.

Но что поразило Анну больше всего — он не издавал ни звука. Ни стона, ни всхлипа. Только тяжёлое, прерывистое дыхание да судорожные вздрагивания плеч. Он держался — упрямо, отчаянно, будто говоря своему мучителю: «Ты ничего не добьёшься».

И завершающий штрих ко всей этой картине ужаса — железный ошейник раба на худой шее.

Анна опустилась рядом с ним на колени. Осторожно, почти нежно, положила ладони на его щёки, слегка приподняла голову, чтобы разглядеть лицо.

— О великие боги… Сайс, это и вправду ты? — выдохнула она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

Мальчик поднял на неё мутный, затуманенный болью взгляд. В нём не было ни узнавания, ни понимания.

— Сайс, это я, — повторила она.

Быстрым движением сорвала с головы покров, скрывавший её лицо.

Несколько мгновений он просто смотрел на неё — будто сквозь пелену. Затем взгляд его прояснился. В зелёных глазах вспыхнули искорки узнавания — и надежды.

— Анна? — едва слышно прошептал он.

Она скорее угадала, чем расслышала это слово. Голос Сайса был осипшим, почти беззвучным. На сухих, потрескавшихся губах выступила кровь.

Силы покинули его. Тело обмякло, он начал заваливаться набок — но Анна успела подхватить его за плечи, не дав упасть. Она крепче прижала к себе Сайса, чувствуя, как в груди разгорается пламя — не гнева, нет. Чего‑то более глубокого, более яростного. Справедливости.

За спиной Анны наконец‑то очнулся торговец — тот самый, что ещё мгновение назад осыпал Сайса ударами хлыста.

— Что вы себе позволяете?! Кто вы?! Стража! — взвизгнул он, с трудом поднимаясь на ноги. Голос его дрожал от ярости и растерянности.

Анна медленно обернулась. В глазах — лёд, в голосе — сталь.

— Этот раб принадлежит вам? Я забираю его, — произнесла она твёрдо, едва сдерживая кипящую внутри ярость.

Слёзы, готовые пролиться мгновение назад, мгновенно высохли. Гнев, жгучий и беспощадный, выжег всякую слабость. Ей хотелось разорвать этого человека на части — медленно, методично, чтобы он почувствовал хоть каплю той боли, которую причинил Сайсу.

— Что?! Да кто ты такая, дрянь?! — снова взорвался торговец, брызгая слюной.

— Моё имя вас не должно волновать. Этот мальчик отправится со мной во дворец Повелителя, — повторила Анна холодно, помогая Сайсу подняться.

Он едва держался на ногах, всем телом наваливаясь на неё. Несмотря на то, что они были почти одного роста, Анна без труда удерживала его — он был настолько худым, что, казалось, весил не больше пуха. Под ладонью отчётливо проступали рёбра. Боги… — пронеслось в её голове. Куда подевался тот розовощёкий мальчуган, которого я помнила?

— Да я тебя… Стража! — не унимался торговец. — Люди! Да что же это делается?! Крадут раба среди белого дня!

Вокруг уже собралась толпа. Господа и слуги, торговцы и ремесленники, даже рабы — все столпились, перешёптываясь, вытягивая шеи, пытаясь разглядеть, что происходит. Кто‑то качал головой, кто‑то ухмылялся, кто‑то откровенно наслаждался зрелищем.

Торговец распалялся всё сильнее. Теперь из его речей выходило, что Анна не просто хотела забрать раба — она якобы намеревалась отнять у него лавку, имущество, всю его жизнь.

Наконец, не выдержав, он рванулся вперёд, размахивая кулаками, готовый вцепиться в Анну.