скачать книгу бесплатно
Саймон торжественно склонил голову. Я приготовился выслушать проповедь, но Саймон сказал лишь:
– Дай нам мужества принять награду, дарованную нам сегодня и каждый божий день. Аминь.
Это были не слова благодарности, а просьба о мужестве. Очень современно. Диана взглянула на меня со своей стороны стола и улыбнулась. Затем сжала руку Саймона, и мы охотно приступили к еде.
* * *
Ужин закончился рано: солнце еще не село, и комары пока не вошли в вечерний раж. Ветерок стих, остывающий воздух смягчился.
Но где-то там события не стояли на месте.
Мы не знали – и даже Джейсон с его хвалеными связями был не в курсе, – что примерно между первым куском курицы и последней ложкой салата китайцы, отказавшись от дальнейших переговоров, санкционировали немедленный запуск своры «Дунфэнов» с термоядерными боеголовками. Наверное, ракеты уже мчались к цели, когда мы доставали из холодильника бутылки «Хайнекена» – зеленые запотевшие бутылки, похожие на ракеты.
Мы убрали со стола. Я сказал, что утром мы с Саймоном поедем в город за новыми свечами зажигания. Диана шепнула что-то брату, а потом – после многозначительной паузы – ткнула его локтем. Джейс наконец кивнул, повернулся к Саймону и предложил:
– На въезде в Стокбридж есть гипермаркет запчастей, у них открыто до девяти. Могу свозить тебя прямо сейчас.
Джейсон пошел на мировую, хоть и вынужденно. Оправившись от первого удивления, Саймон произнес:
– Если предлагаешь прокатиться на «феррари», отказываться не стану.
– Увидишь, на что она способна.
Задобренный перспективой похвастаться своей тачкой, Джейсон убежал в дом за ключами. Саймон взглянул на нас так, словно хотел сказать «ни фига себе!», после чего последовал за ним. Я посмотрел на Диану. Она усмехнулась, гордая своим дипломатическим триумфом.
А где-то там ракеты «Дунфэн» приблизились к барьеру, преодолели его и направились к заданным целям. Представляю, как необычно это выглядело: ракеты мчатся над темной, холодной, неподвижной планетой; не имея никакой связи с Землей, действуют в полном соответствии с внутренней программой и наводятся на безликие артефакты, зависшие в сотнях миль над полюсами.
Спектакль без публики, поставленный столь внезапно, что никто не успел купить билет.
* * *
Позже ученые мужи пришли к выводу, что детонация китайских боеголовок не оказала никакого влияния на дифференциал временных потоков. Влиянию, и значительному, подвергся фильтр, окружавший Землю. Не говоря уже о человеческом восприятии Спина.
Несколько лет назад Джейс говорил, что из-за темпорального градиента наша планета подверглась бы чудовищному облучению, не снабди нас гипотетики защитным фильтром от радиации. Трехгодичная порция солнечного света каждую секунду: этого предостаточно, чтобы уничтожить жизнь на Земле; предостаточно, чтобы стерилизовать почву и вскипятить океаны. Гипотетики, стоявшие за темпоральной обособленностью Земли, защитили нас от ее смертоносных побочных эффектов. Более того, они учли не только объем энергии, получаемый статичной Землей, но и весь тот жар и свет, что наша планета излучает обратно в космос. Наверное, поэтому погода последних лет была такой приятно… усредненной.
По крайней мере, небо над Беркширами оставалось чистым, словно уотерфордский хрусталь, когда в 7:55 по восточноевропейскому времени китайские ракеты поразили цель.
* * *
Мы с Дианой сидели в гостиной, когда зазвонил домашний телефон.
Вы спросите, что мы заметили до звонка Джейса? Может, изменение света, пусть даже незначительное, словно солнце нырнуло за облачко? И я отвечу: ничего. Вообще ничего не заметили. Все мое внимание было сосредоточено на Диане. Мы потягивали прохладительные напитки и вели бессодержательную беседу. О книгах, о фильмах. Разговор завораживал: не содержанием, но темпом, ритмом, в который мы с Дианой вошли, оставшись наедине, – так же как всегда. Любые, даже самые банальные речи между друзьями или любовниками имеют собственный ритм, гладкий или рваный, и проникают глубоко, словно воды подземной реки, даже если обсуждаются самые тривиальные темы. Мы обменивались избитыми, ни к чему не обязывающими фразами, но время от времени нас выдавал подтекст.
Совсем скоро оказалось, что мы, напрочь забыв про Саймона Таунсенда и последние восемь лет, откровенно флиртуем друг с другом: поначалу шутливо, а потом, наверное, всерьез. Я признался, что скучал.
– Иногда мне хотелось поговорить с тобой, – сказала она. – Ужасно хотелось с тобой поговорить. Но у меня не было твоего номера. И я боялась тебе помешать.
– Могла бы узнать мой номер. И не помешала бы.
– Ты прав. Пожалуй, я просто трусила.
– Я что, такой страшный?
– Не ты. Ситуация, в которой мы оказались. Наверное, я считала, что должна извиниться. И не знала, с чего начать. – Она улыбнулась так, словно ей больно было улыбаться. – Пожалуй, до сих пор не знаю.
– Тебе не за что извиняться, Диана.
– Спасибо на добром слове, но позволь не согласиться. Мы уже не дети, мы можем оглянуться и бросить проницательный взгляд в прошлое. Мы с тобой были так близки, как только могут быть близки люди, не касаясь друг друга. Но касаться было нельзя. Даже говорить об этом было нельзя. Словно мы приняли обет молчания.
– Той ночью, когда не стало звезд.
Во рту у меня пересохло. Я был в ужасе. Я был возбужден. Я был сам себе страшен.
Диана махнула рукой:
– Той ночью? Знаешь, что мне запомнилось из той ночи? Бинокль Джейсона. Я рассматривала Казенный дом, а вы двое пялились на небо. Вообще не помню звезд, честное слово. Помню, как видела Кэрол в одной из спален. Пьяную. Она приставала к кому-то из официантов. – Диана смущенно хихикнула. – Это был мой личный мини-апокалипсис как итог моей ненависти к семье и Казенному дому. Мне хотелось притвориться, что никого не существует. Ни Кэрол, на Эда, ни Джейсона…
– Ни меня?
Придвинувшись, она – так уж повернулся разговор – погладила меня по щеке. Только что она держала в руке бутылку, поэтому ладонь была прохладной.
– Кроме тебя. Мне было страшно. А ты оказался невероятно терпелив. Я благодарна тебе за это.
– Но мы не могли…
– Прикоснуться друг к другу.
– Да, прикоснуться друг к другу. Эд бы такого не потерпел.
– Решись мы, он ничего бы не узнал. – Она убрала ладонь от моего лица. – Но ты прав, источником проблем был Эд. Он отравлял все вокруг себя. Заставлял твою мать влачить второсортное существование. Это было унизительно, даже непристойно. Можно признаться? Я ненавидела себя лютой ненавистью за то, что я его дочь. И было особенно мерзко думать, что, если что-то… случится между нами, для тебя это будет способ отомстить И Ди Лоутону.
Она отстранилась – по-моему, сама себе слегка удивляясь.
– Ты же понимаешь, что это не так, – осмотрительно сказал я.
– Я тогда совсем запуталась.
– Значит, вот что для тебя «Новое Царствие»? Способ отомстить Эду?
– Нет, я люблю Саймона не только потому, что он бесит отца, – сказала она с улыбкой. – Жизнь не так проста, Тай.
– Я ничего такого…
– Видишь, как все это обманчиво? В голове зарождаются подозрения, и от них так просто не отделаешься. Нет, НЦ не имеет отношения к отцу. Это попытка увидеть Божий промысел в том, что случилось с Землей, и способ выражать любовь к Богу в повседневной жизни.
– Может, Спин тоже не так однозначен.
– По словам Саймона, мы или погибнем, или преобразимся.
– Он сказал, что вы строите рай на земле.
– Разве это не обязанность всех христиан? Созидать Царствие Божие посредством нашей жизни?
– Или хотя бы посредством танца.
– Ты говоришь прямо как Джейсон. Конечно, я не могу сказать, что в НЦ все гладко. На прошлой неделе было собрание в Филадельфии, и мы познакомились с одной парой: нашего возраста, интеллигентные и дружелюбные люди. Как сказал Саймон, «живые духом». Мы поужинали вместе, поговорили о втором пришествии. Они пригласили нас к себе в гостиничный номер, и началось: дорожки кокса на столе, порноролики… НЦ – магнит для всевозможных маргиналов однозначно. И для большинства из них вся теология – это смутный образ райских кущ. Но в лучшие моменты «Новое Царствие» полностью соответствует своему названию. Это подлинная живая вера.
– Вера во что, Диана? В экстазисы? В половую распущенность?
Я заметил, что она обиделась, и тут же пожалел о своих словах.
– Экстазис – это не половая распущенность. По крайней мере, когда он проходит успешно. Телу, дарованному нам Господом, дозволено все до тех пор, пока оно выражает божественную любовь и любовь к ближнему своему. Не дозволены только мстительность и злоба.
Тут и зазвонил телефон. Наверное, у меня был виноватый вид. Взглянув на меня, Диана рассмеялась.
– Я сказал, что нас предупредят с небольшим запасом, – выпалил Джейсон, когда я снял трубку. – Прости. Я ошибся.
– Чего?
– Тайлер… Ты еще не видел неба?
* * *
Мы тут же поднялись наверх и нашли окно с видом на закат.
Те, кто планировал западную спальню, не задумывались об экономии пространства. В ней разместились шифоньер красного дерева, кровать с латунными спинками, но главное – здесь были здоровенные окна. Я отдернул шторы. Диана охнула.
Заката мы не увидели. Вернее, увидели, но не один закат, а несколько.
Все небо на западе полыхало огнем. Вместо солнечного диска над планетой висела красная сияющая дуга, тянувшаяся вдоль горизонта по крайней мере на пятнадцать градусов. Десяток мерцающих закатов, сведенных воедино. Свет был непостоянным: он то разгорался, то тускнел, словно отблеск далекого пожара.
Казалось, мы глазели на эту картину целую вечность. Наконец Диана подала голос:
– Что происходит, Тайлер? Что творится?
Я пересказал ей слова Джейсона о китайских ядерных ракетах.
– И он знал, что такое может случиться?! – воскликнула она и тут же ответила на свой вопрос: – Ну конечно знал.
Новый закат заливал комнату розовым сиянием, расцвечивая щеки Дианы лихорадочным румянцем.
– Тайлер, мы погибнем?
– Джейсон так не думает. Хотя люди страшно перепугаются.
– Но это, наверное, опасно? Радиация и все такое?
Вряд ли. Но полной уверенности у меня не было.
– Попробуем включить телевизор, – сказал я.
В каждой комнате имелась плазменная панель, встроенная в ореховую отделку напротив кровати. Я решил, что любая условно смертельная радиация выведет из строя приемники и передатчики телесигнала.
Но телевизор работал безупречно. По новостным каналам показывали толпы, собравшиеся в европейских городах, где уже стемнело – насколько это было возможно той ночью. Убойная радиация не поразила планету, но паника зарождалась вовсю. Диана неподвижно сидела на краешке кровати, сложив руки на коленях. Ей было страшно. Я присел рядом и сказал:
– Грози нам смерть, мы бы уже погибли.
Закат рывками опадал во тьму. Рассеянный свет распался на несколько отчетливых мертвенно-бледных солнц; затем небо пронзила сверкающая дуга солнечного света – внезапно, будто распрямилась пружина, – и мгновенно исчезла.
Сидя бедром к бедру, мы смотрели, как темнеет небо. А потом появились звезды.
* * *
Прежде чем отказала мобильная связь, я успел еще раз созвониться с Джейсоном. Когда случилось небоизвержение, сказал он, Саймон как раз платил за комплект свечей для машины. Дороги, ведущие из Стокбриджа, стояли в пробках; по радио сообщалось, что кое-где в Бостоне начали грабить магазины, а движение на всех крупных магистралях застопорилось, поэтому Джейс бросил «феррари» на парковке у мотеля и снял комнату для себя и Саймона. Утром ему, скорее всего, придется ехать в Вашингтон, но сперва он завезет Саймона в летний домик.
После этого он передал телефон Саймону, а я передал свой Диане и вышел, чтобы не мешать ее разговору с женихом. Дом казался огромным, пустым и зловещим. Я походил по комнатам, повключал свет, а потом меня позвала Диана.
– Еще по стаканчику? – спросил я.
– О да, – ответила она.
* * *
Вскоре после полуночи мы вышли во двор.
Диана храбрилась: скорее всего, благодаря Саймоновой идеологической накачке. В теологии НЦ не имелось ни традиционного второго пришествия, ни Вознесения, ни Армагеддона; Спин являл собой совокупность этих понятий, кое-как подходил под все древние пророчества. Раз уж Бог решил изобразить для нас истинную геометрию времени на небесном холсте, говорил Саймон, нам остается лишь благоговейно трепетать. Но не следует идти на поводу у собственного страха, ибо Спин – всего лишь акт избавления, последняя и лучшая глава в истории человечества.
Или что-то в этом роде.
Вот мы и вышли посмотреть на небо, потому что Диана сочла такой поступок смелым и высокодуховным. Облаков не было. Пахло соснами. Шоссе находилось далеко, но иной раз до нас долетали отголоски сирен и автомобильных гудков.
То на севере, то на юге вспыхивало небо, и вместе со вспышками танцевали наши тени. Мы уселись на траве в нескольких ярдах от крыльца с ровно светившим фонарем, и Диана положила голову мне на плечо, и я обнял ее. Мы оба были слегка пьяны.
Несмотря на годы эмоционального холода, несмотря на прошлое в Казенном доме, несмотря на ее помолвку с Саймоном Таунсендом, несмотря на НЦ и экстазисы, даже несмотря на хаотические последствия ракетного удара по небу, я остро чувствовал, как тело Дианы прижимается к моему. Как ни странно, ощущение было донельзя знакомым – изгиб ее руки под моей ладонью, тяжесть ее головы у меня на плече, – словно я чувствовал все это не впервые, словно всегда знал, каково это – сидеть рядом с Дианой и обнимать ее. От страха ее бросило в пот, и даже этот пряный аромат казался мне знакомым.
Небо искрило непривычным светом. Это не был истинный свет вселенского Спина – он убил бы нас на месте, – это была серия небесных оттисков, одна полночь за другой с интервалом в микросекунду, остаточное изображение, словно последняя вспышка перегоревшей лампочки; щелк – и то же самое небо, но столетием или миллениумом позже. Череда крупных планов в сюрреалистическом фильме. Некоторые кадры смазались из-за чрезмерной экспозиции, звезды и Луна выглядели как призрачные сферы, круги или серпы. Другие были очерчены резче, но тут же затухали. Ближе к северу линии и круги сужались, их радиусы мельчали, а экваториальные звезды беспокойно вальсировали по небу, описывая исполинские эллипсы. Нам подмигивали полные луны и полумесяцы, прозрачные, бледно-оранжевые, рассыпанные от одного горизонта до другого. Флуоресцирующая белая лента Млечного Пути то вспыхивала, то тускнела в пронзительном сиянии погибающих звезд. Звезды рождались и умирали с каждым дуновением летнего ветра.
И все это двигалось.
Исполняло замысловатый мерцающий танец, предполагавший еще более масштабные жизненные циклы, сокрытые от человеческого разумения. Небо над нами пульсировало, словно сердце.
– Такое живое, – сказала Диана.
Вот один из предрассудков, свойственных нашему ограниченному сознанию: если что-то шевелится, оно живое; если нет – мертвое. Живой червь извивается под статичным мертвым камнем. Звезды и планеты движутся, но лишь в соответствии с инертными законами гравитации: камень может упасть, но от этого он не станет живым, а движение по орбите – то же самое падение, только растянутое на неопределенный срок.
Но если продлить наше мимолетное существование – так, как это сделали гипотетики, – различие между живым и мертвым станет весьма расплывчатым. На наших глазах звезды рождались, жили и, умирая, завещали свой неразложимый пепел новым звездам. Сумма их ипостасей не была проста, нет, она была невообразимо сложна, это была хореография скорости и притяжения, прекрасная, но и пугающая. Пугающая, как во время землетрясения, ибо звезды корчились в муках, и мы видели, что постоянство – это переменная величина. Пугающая, потому что наши глубочайшие органические таинства, совокупления и неопрятные акты рождения себе подобных оказались вовсе не таинствами: звезды тоже истекали кровью, рождая новые звезды. «Все течет, все меняется». Я не помнил, чья это цитата.
– Гераклита, – подсказала Диана.