Мост Александра

ГЛАВА II

В ночь своего приезда в Лондон Александр сразу пошёл в отель на набережной, в котором он всегда останавливался, и в вестибюле его окликнул старый знакомый, Морис Мейнхолл, который набросился на него с назойливой сердечностью и выразил желание пообедать с ним. Бартли никогда не обедал один, если мог этого избежать, а Мейнхолл был хорошим сплетником, который всегда знал, что происходило в городе; особенно он знал всё, что не печаталось в газетах. Племянник одного из стандартных викторианских романистов, Мейнхолл сновал среди различных литературных клик Лондона и его пригородов, стараясь не потерять связь ни с одной из них. Он сам написал ряд книг; среди них «Историю танца», «Историю костюма», «Ключ к сонетам Шекспира», исследование «Поэзии Эрнеста Доусона» и т.д. Хотя энтузиазм Мейнхолла часто был утомителен, и хотя он часто был не в состоянии различить факты и яркие вымыслы своего воображения, его невозмутимая доброжелательность побеждала даже тех людей, которых он больше всего наскучивал, так что они кончали тем, что становились, неохотно, его друзьями. По внешности Мейнхолл был поразительно похож на условного сценического англичанина из американской драмы: высокий и худой, с высокими, дёргающимися плечами и маленькой головой, блестящей от близко причёсанных жёлтых волос. Он говорил с крайним оксфордским акцентом, и когда он говорил хорошо, его лицо иногда принимало восторженное выражение очень эмоционального человека, слушающего музыку. Мейнхолл любил Александра, потому что тот был инженером. У него были предвзятые идеи обо всём, и его идея об американцах была такова, что они должны быть инженерами или механиками. Он ненавидел их, когда они претендовали на что-то другое.

Пока они сидели за обедом, Мейнхолл посвящал Бартли в судьбы его старых друзей в Лондоне, и когда они встали из-за стола, он предложил пойти посмотреть новую комедию Хью МакКоннелла «Болотные огни».

«Это действительно лучшая вещь МакКоннелла», — объяснил он, когда они садились в кэб. «Она чертовски хорошо поставлена. Флоренс Меррилл и Сирил Хендерсон. Но Хильда Бёргойн — гвоздь программы. Хью написал для неё восхитительную роль, и она совершенно невыразима. Она идёт всего две недели, и я был уже полдюжины раз. У меня случайно есть ложа МакКоннелла на сегодня, иначе у нас не было бы шансов попасть. Всё дело в том, чтобы увидеть Хильду, пока она свежа в роли. Она имеет обыкновение становиться немного несвежей со временем. Те, у кого есть воображение, делают это».

«Хильда Бёргойн!» — воскликнул Александр мягко. «Почему, я не слышал о ней — годы».

Мейнхолл рассмеялся. «Тогда вы, должно быть, слышали не много, мой дорогой Александр. Только недавно, «Только недавно, с тех пор как МакКоннелл и его компания взяли её в оборот, она пошла в гору. Я сам всегда знал, что в ней это есть. Будь у нас один настоящий критик в Лондоне — но чего можно ожидать? Знаете, Александр», — Мейнхолл с недоумением посмотрел вверх, в потолок кэба, и потёр свою розовую щёку пальцем в перчатке, — «знаете, я иногда думаю всерьёз заняться критикой сам. В некотором смысле это была бы жертва; но, боже мой, нам ведь действительно нужен кто-то».

Как раз тогда они подъехали к театру герцога Йоркского, так что Александр не стал связывать себя обещанием, а последовал за Мейнхоллом в театр. Когда они вошли в ложу слева от сцены, первый акт был уже в разгаре, действие происходило в интерьере хижины на юге Ирландии. Когда они сели, взрыв аплодисментов привлёк внимание Александра к сцене. Мисс Бёргойн и её осёл просовывали головы в полудверь. «В конце концов», — размышлял он, — «мала вероятность, что она меня узнает. Она, несомненно, не думала обо мне годами». Он сразу почувствовал энтузиазм зала и через несколько мгновений был захвачен потоком неотразимой комедии МакКоннелла. Публика пришла, очевидно, предупреждённой, и всякий раз, когда оборванная девчонка с ослом выбегала на сцену, раздавался глубокий ропот одобрения, все улыбались и светились, а Мейнхолл придвигал своё тяжёлое кресло немного ближе к латунным перилам.

«Видите ли», — пробормотал он на ухо Александру, когда занавес упал после первого акта, «почти никогда не увидишь, чтобы такая роль была сыграна без жеманства или сентиментальности. Конечно, Хильда ирландка, — Бёргойны были сценическими людьми в течение поколений, — и у неё ирландский голос. Его восхитительно слышать в лондонском театре. Этот смех, вот сейчас, когда она сгибается пополам в бёдрах — кто когда-либо слышал его вне Голуэя? Она и руку бережёт, тоже. Она лучше всего во втором акте. Она действительно поэтический мотив МакКоннелла, видите ли; делает всю вещь сказкой».

Второй акт открылся перед подземным перегонным аппаратом Филли Дойла, где Пегги со своим избитым ослом пришла, чтобы провезти контрабандой самогон через болото и принести Филли весть о том, что делается в мире снаружи, и о том, что происходит вдоль дорог и канав с первым проблеском хорошей погоды. Александр, раздражённый вздохами и восклицаниями Мейнхолла, наблюдал за ней с острым, наполовину скептическим интересом. Как сказал Мейнхолл, она была вторым актом; и сюжет, и чувство одинаково зависели от её лёгкости ног, её лёгкости прикосновения, от проницательности и ловкой фантазийности, которые играли поочерёдно, а иногда и вместе, в её весёлых карих глазах. Когда она начала танцевать, чтобы показать парням, что она видела в волшебных кольцах ночью, зал разразился продолжительным рёвом. После танца она отошла от диалога и удалилась к стене канавы позади норы Филли, где сидела, напевая «Восход Луны» и делая венок из примул для своего осла.

Когда акт закончился, Александр и Мейнхолл вышли в коридор. Они встретили много знакомых; Мейнхолл, действительно, знал почти всех, и он без умолку болтал, вертя своей маленькой головой над высоким воротником. Вскоре он окликнул высокого, бородатого человека, угрюмого и довольно потрёпанного, у которого был оперный плащ на руке и шляпа в руке, и который, казалось, собирался покинуть театр.

«МакКоннелл, позвольте представить мистера Бартли Александера. Я говорю! Сегодня идёт с треском, Мак. И какая публика! Вы никогда не сделаете ничего подобного снова, заметьте мои слова. Человек пишет на пределе своих сил только один раз».

Драматург бросил на Мейнхолла странный взгляд из своих глубоко посаженных выцветших глаз и сделал кислую мину. «И я сделал что-то настолько глупое, да?» — спросил он.

«Вот что я говорил», — Мейнхолл лениво придвинулся немного ближе и перешёл на тон ещё более заметно конфиденциальный. «И вы никогда больше не выведете Хильду так. Боже мой, Мак, девочка не могла бы быть лучше, знаете ли».

МакКоннелл хмыкнул. «Она справится, если будет держать свой темп и не сорвётся посреди сезона, как она скорее всего и сделает».

Он коротко кивнул и направился к двери, уклоняясь от знакомых на ходу.

«Бедный старый Хью», — пробормотал Мейнхолл. «Он страшно тяжело ранен. Он хочет жениться на Хильде вот уже три года и больше. Она ни с кем не связывается, знаете ли. Айрин Бёргойн, одна из её семьи, сказала мне по секрету, что где-то в начале был роман. Один из ваших соотечественников, Александр, кстати; американский студент, с которым она познакомилась в Париже, я полагаю. Я осмелюсь сказать, что это вполне правда, что никогда не было никого другого». Мейнхолл поручился за её постоянство с такой величавостью, что Александр улыбнулся, даже когда своего рода быстрые волнения покалывали его. Мигая на огни, Мейнхолл добавил в своей роскошной, светской манере: «Она элегантная маленькая особа и вполне способна на экстравагантный кусочек сентиментальности вроде этого. Вот идёт сэр Гарри Таун. Он ещё один, кто ужасно к ней неравнодушен. Позвольте представить вас. Сэр Гарри Таун, мистер Бартли Александер, американский инженер».

Сэр Гарри Таун поклонился и сказал, что встречал мистера Александера и его жену в Токио.

Мейнхолл нетерпеливо перебил.

«Я говорю, сэр Гарри, сегодня маленькая леди идёт с треском, не так ли?»

Сэр Гарри задумчиво нахмурил брови. «Знаете ли, я подумал, что танец сегодня немного сознательный, впервые. Дело в том, что она чувствует себя довольно скверно, бедное дитя. Уэстмир и я вернулись после первого акта, и мы думали, что она кажется совсем неуверенной в себе. Небольшой приступ нервов, возможно».

Он поклонился, когда прозвенел предупреждающий звонок, и Мейнхолл прошептал: «Вы знаете лорда Уэстмира, конечно, — сгорбленный человек с длинными седыми усами, разговаривающий с леди Доул. Леди Уэстмир очень любит Хильду».

Когда они достигли своей ложи, зал был затемнён, и оркестр играл «Плащ старого галла». Через мгновение Пегги снова была на сцене, и Александр аплодировал энергично вместе с остальными. Он даже наклонился немного через перила. По какой-то причине он чувствовал себя довольным и польщённым энтузиазмом публики. В полусвете он оглядывал партер и ложи и улыбался немного сознательно, с удовольствием вспоминая судейскую хмурость сэра Гарри. Он начинал чувствовать острый интерес к стройной, босой девчонке с ослом, которая скользила в пьесу и из неё, напевая, как кто-то пробирающийся через холмистое поле. Он наклонился вперёд и излучал поздравления так же тепло, как сам Мейнхолл, когда в конце пьесы она снова и снова выходила перед занавесом, немного запыхавшаяся и раскрасневшаяся, её глаза танцевали, а её нетерпеливый, нервный маленький рот дрожал от волнения.

Когда Александр вернулся в свой отель — он отделался от Мейнхолла у дверей театра — он велел принести ужин в свою комнату, и было поздно, прежде чем он лёг спать. Он не думал о Хильде Бёргойн годами; действительно, он почти забыл её. Он последний раз писал ей из Канады, после того как впервые встретил Уинифред, говоря ей, что всё изменилось для него — что он встретил женщину, на которой женился бы, если бы мог; если бы не мог, то тем более всё изменилось для него. Хильда никогда не ответила на его письмо. Он чувствовал себя виноватым и несчастным из-за неё некоторое время, но после того как Уинифред обещала выйти за него замуж, он действительно забыл Хильду совсем. Когда он написал ей, что всё изменилось для него, он говорил правду. После того как он встретил Уинифред Пембертон, он казался себе другим человеком. Однажды ночью, когда они с Уинифред сидели вместе на мосту, он сказал ей, что вещи случались, пока он учился за границей, за которые ему жаль, — одна вещь в особенности, — и он спросил её, думает ли она, что ей следует знать о них. Она подумала мгновение и затем сказала: «Нет, я думаю, нет, хотя я рада, что ты спрашиваешь меня. Видишь ли, нельзя ревновать к вещам вообще; но к конкретным, определённым, личным вещам», — здесь она бросила руки ему на плечи быстрым, импульсивным жестом, — «о, к таким я была бы очень ревнива. Я бы мучила себя — я не могла бы иначе». После этого было легко забыть, действительно забыть. Он задавался вопросом сегодня вечером, наливая вино, сколько раз он думал о Хильде за последние десять лет. Он был в Лондоне более или менее, но он никогда случайно не слышал о ней. «Всё же», — он поднял стакан, — «вот тебе, маленькая Хильда. Ты заставила дела идти своим путём, и я никогда не думал, что ты это сделаешь.

«Конечно», — размышлял он, «у неё всегда было это сочетание чего-то домашнего и разумного, и чего-то совершенно дикого и безумного. Но я никогда не думал, что она чего-то добьётся. У неё тогда не было особых амбиций, и она была слишком привязана к пустякам. Она, должно быть, заботится о театре гораздо больше, чем раньше. Возможно, она обязана мне чем-то, в конце концов. Иногда такой небольшой толчок идёт на пользу. Она была безумной, щедрой маленькой штучкой. Я рад, что она удержалась. В конце концов, мы были ужасно молоды. Это была молодость и бедность и близость, и всё было молодо и доброжелательно. Я не удивлюсь, если она могла бы посмеяться надо мной теперь. Я не удивлюсь — но они, вероятно, избаловали её, так что она была бы утомительна, если бы её встретить снова».

Бартли улыбнулся, зевнул и пошёл спать.

ГЛАВА III

На следующий вечер Александр пообедал один в клубе, и около девяти часов зашёл в театр герцога Йоркского. Дом был распродан, и он стоял во время второго акта. Когда он вернулся в свой отель, он просмотрел новый справочник и обнаружил, что адрес мисс Бёргойн всё ещё указан у Бедфорд-сквер, хотя и под новым номером. Он вспомнил, что, поскольку её вообще воспитывали, её воспитывали в Блумсбери. Её отец и мать играли в провинции большую часть года, и её оставляли в значительной степени на попечении старой тёти, которая была скована ревматизмом и которой пришлось совсем оставить сцену. В те дни, когда Александр знал её, Хильде всегда удавалось иметь какое-то жильё около Бедфорд-сквер, потому что она упорно цеплялась за такие обрывки и клочки воспоминаний, которые были связаны с этим местом. Комната мумий Британского музея была одной из главных радостей её детства. Это отталкивающее здание было целью её прогуливающейся фантазии, и её иногда водили туда в награду, как других детей водят в театр. Прошло много времени с тех пор, как Александр думал о какой-либо из этих вещей, но теперь они вернулись к нему совсем свежими и имели значение, которого у них не было, когда их впервые рассказывали ему в его беспокойные двадцать лет. Так она всё ещё была в старом районе, около Бедфорд-сквер. Новый номер, вероятно, означал увеличение благосостояния. Он надеялся на это. Ему хотелось бы знать, что она уютно устроилась. Он посмотрел на часы. Было четверть одиннадцатого; она не вернётся домой ещё добрых два часа, и он мог бы сходить туда и взглянуть на место. Он помнил кратчайший путь.

Был тёплый, дымный вечер, и грязная луна. Он прошёл через Ковент-Гарден до Оксфорд-стрит, и когда он свернул на Мьюзиэм-стрит, он пошёл медленнее, улыбаясь своему собственному нервозному состоянию, когда приближался к угрюмой серой массе в конце. Он на самом деле не был внутри Музея с тех пор, как они с Хильдой встречались там; иногда чтобы отправиться на весёлые приключения в Твикнем или Ричмонд, иногда чтобы задержаться там на некоторое время и поразмышлять у мраморов лорда Элгина о долговечности некоторых вещей, или в комнате мумий о ужасной краткости других. С тех пор Бартли всегда думал о Британском музее как о конечном хранилище смертности, где все мёртвые вещи в мире были собраны, чтобы сделать час своей юности ещё более драгоценным. Человек дрожал от страха, что прежде чем он выберется, это может как-то ускользнуть от него, что он может уронить стакан из-за чрезмерного рвения и увидеть, как он разбивается на каменном полу у его ног. Как человек прятал свою юность под пальто и обнимал её! И как хорошо было повернуться спиной ко всему этому сводчатому холоду, взять Хильду под руку и поспешить из больших дверей и вниз по ступеням на солнечный свет среди голубей — знать, что тёплая и живая вещь внутри него всё ещё там и не была выхвачена, чтобы румянить худую щёку Цезаря или кормить вены какого-нибудь бородатого ассирийского царя. Они в своё время несли это пламенное зелье, но сегодня было его! Так песня звучала в его голове теми летними утрами дюжину лет назад. Александр прошёл мимо этого места очень тихо, как будто боялся разбудить кого-то.