Мост Александра

Уилла Кэсер

Мост Александра

Александровский мост (Alexander's bridge)

Автор: Уилла Кесер Перевод с английского: Глеб Савилов

ГЛАВА I

Поздним блистательным апрельским днём профессор Люциус Уилсон стоял на вершине Каштановой улицы и оглядывался вокруг с довольным видом человека со вкусом, который не очень часто попадает в Бостон. Он жил здесь студентом, но вот уже двадцать с лишним лет, с тех пор как стал профессором философии в западном университете, он редко бывал на Востоке, разве что садился на пароход до какого-нибудь заграничного порта. Уилсон стоял совсем неподвижно, созерцая с причудливой улыбкой наклонную улицу с её потёртой мостовой, неправильными, серьёзно окрашенными домами и рядом голых деревьев, на которых всё ещё светился тонкий солнечный свет. Блеск реки у подножия холма заставил его немного поморгать, не столько потому что было слишком ярко, сколько потому что ему это казалось таким приятным. Немногие прохожие равнодушно скользили по нему взглядом, и даже дети, которые спешили мимо с школьными сумками под мышкой, по-видимому находили совершенно естественным, что высокий смуглый господин стоит там, глядя сквозь очки на серые крыши домов.

Солнце быстро садилось; серебристый свет угас с голых ветвей, и наступали бледные сумерки, когда Уилсон наконец пошёл вниз по холму, спускаясь во всё более прохладные и прохладные глубины сероватой тени. Его ноздря, давно отвыкшая от этого, быстро уловила запах древесного дыма в воздухе, смешанный с запахом влажной весенней земли и солёностью, которая поднималась по реке с приливом. Он пересёк Чарльз-стрит между гремящими машинами и накренившимися телегами с деревом, и после минуты нерешительности свернул в Бриммер-стрит. Улица была тихая, пустынная и завешена тонкой голубоватой дымкой. Он уже устремил свой острый взгляд на дом, который, по его разумению, должен был быть его целью, когда заметил женщину, быстро приближавшуюся с противоположного направления. Всегда заинтересованный наблюдением за женщинами, Уилсон замедлил шаг, чтобы проводить её своим безличным, одобрительным взглядом. Она была особой знатной, он это сразу увидел, и, более того, очень красивой. Она была высока, гордо несла свою прекрасную голову и двигалась с лёгкостью и уверенностью. Сразу принималось как должное, что дорогостоящие привилегии и прекрасные пространства должны лежать на заднем плане, откуда такая фигура могла появиться с этой быстрой и элегантной походкой. Уилсон отметил и её платье, — ибо по-своему он имел глаз на такие вещи, — особенно её коричневые меха и шляпу. Он получил смутное впечатление о её прекрасном цвете лица, фиалках, которые она носила, её белых перчатках и, как ни странно, о её вуали, когда она повернула к лестнице перед ним и исчезла.

Уилсон был способен наслаждаться прекрасными вещами, которые проносились мимо него на лету, так же полно и намеренно, как если бы они были выкопанными чудесами, давно предвкушаемыми и окончательно закреплёнными в конце железнодорожного пути. На несколько приятных секунд он совсем забыл, куда идёт, и только после того как дверь закрылась за ней, он понял, что молодая женщина вошла в дом, в который он направил свой чемодан с Южного вокзала этим утром. Он помедлил мгновение перед тем как подняться по ступеням. «Может ли это, — пробормотал он в изумлении, — может ли это быть миссис Александер?»

Когда слуга впустил его, миссис Александер всё ещё стояла в прихожей. Она услышала, как он назвал своё имя, и вышла вперёд, протягивая руку.

«Неужели это вы, профессор Уилсон? Я боялась, что вы можете прийти раньше меня. Меня задержали на концерте, а Бартли позвонил, что опоздает. Томас покажет вам вашу комнату. Вы предпочитаете, чтобы чай принесли туда, или выпьете его здесь со мной, пока мы ждём Бартли?»

Уилсон был рад обнаружить, что он был причиной её быстрой ходьбы, и с ней он был даже более рад, чем раньше. Он последовал за ней через гостиную в библиотеку, где широкие задние окна выходили на сад и закат и прекрасную полосу серебристой реки. Вяз в форме арфы стоял обнажённый на фоне бледного вечернего неба, с рваными прошлогодними птичьими гнёздами в развилках, и сквозь голые ветви вечерняя звезда дрожала в туманном воздухе. Длинная коричневая комната дышала покоем богатой и щедро охраняемой тишины. Чай был принесён немедленно и поставлен перед дровяным камином. Миссис Александер села в кресло с высокой спинкой и начала разливать, а Уилсон опустился в низкое сиденье напротив неё и взял свою чашку с большим чувством покоя, гармонии и комфорта.

«У вас было долгое путешествие, не так ли?» — спросила миссис Александер, выразив любезное участие к его чаю. «И мне так жаль, что Бартли опаздывает. Он часто устаёт, когда опаздывает. Он льстит себе, что это немного ради него вы приехали на этот Конгресс Психологов».

«Это так», — согласился Уилсон, тщательно выбирая маффин; «и я надеюсь, что он не будет усталым сегодня вечером. Но, ради себя самого, я рад, что у меня есть несколько мгновений наедине с вами, прежде чем придёт Бартли. Я почему-то боялся, что моё знание его так хорошо не поможет мне познакомиться с вами».

«Это очень мило с вашей стороны». Она кивнула ему через чашку и улыбнулась, но в её тоне была небольшая формальная напряжённость, которой не было, когда она приветствовала его в прихожей.

Уилсон наклонился вперёд. «Я сказал что-то неловкое? Я живу очень далеко от мира, знаете ли. Но я не имел в виду, что вы бы точно потускнели, даже если бы Бартли был здесь».

Миссис Александер рассмеялась примирительно. «О, я не так тщеславна! Как ужасно вы проницательны».

Она посмотрела прямо на Уилсона, и он почувствовал, что этот быстрый, откровенный взгляд установил между ними понимание.

Ему нравилось в ней всё, сказал он себе, но особенно ему нравились её глаза; когда она смотрела на кого-то прямо в течение мгновения, они были как проблеск прекрасного ветреного неба, которое может принести всевозможную погоду.

«Раз уж вы заметили что-то», — продолжила миссис Александер, «это должно было быть вспышкой недоверия, которое я стала испытывать всякий раз, когда встречаю кого-либо из людей, знавших Бартли, когда он был мальчиком. Это всегда так, как будто они говорят о ком-то, кого я никогда не встречала. Право, профессор Уилсон, кажется, он вырос среди самых странных людей. Обычно они говорят, что он вышел очень хорошо, или замечают, что он всегда был славным парнем. Я никогда не знаю, что ответить».

Уилсон усмехнулся и откинулся в кресле, слегка покачивая левой ногой. «Я полагаю, дело в том, что никто из нас не знал его очень хорошо, миссис Александер. Хотя я скажу за себя, что я всегда был уверен, что он сделает что-то необыкновенное».

Плечи миссис Александер слегка дёрнулись, что указывало на нетерпение. «О, я думаю, это могло быть безопасным предсказанием. Ещё чашку, пожалуйста?»

«Да, спасибо. Но предсказывать, в случае с мальчиками, не так легко, как вы можете себе представить, миссис Александер. Некоторые получают серьёзную травму рано и теряют мужество; а некоторые никогда не получают попутного ветра. Бартли» — он опустил подбородок на тыльную сторону своей длинной руки и посмотрел на неё с восхищением — «Бартли поймал ветер рано, и он поёт в его парусах с тех пор».

Миссис Александер сидела, глядя в огонь с настойчивой озабоченностью, и Уилсон изучал её полуотвернувшееся лицо. Ему нравился намёк на бурные возможности в гордой дуге её губы и ноздри. Без этого, размышлял он, она была бы слишком холодна.

«Мне хотелось бы знать, каким он был на самом деле, когда был мальчиком. Я не верю, что он помнит», — сказала она внезапно. «Не хотите ли закурить, мистер Уилсон?»

Уилсон закурил сигарету. «Нет, я не думаю, что он помнит. Он никогда не был склонен к самоанализу. Он был просто самым колоссальным ответом на раздражители, каких я когда-либо знал. Мы не знали точно, что с ним делать».

Слуга вошёл и бесшумно убрал чайный поднос. Миссис Александер заслонила лицо от света камина, который начал бросать колеблющиеся яркие пятна на её платье и волосы по мере того как сгущались сумерки.

«Конечно», — сказала она, «я время от времени слышу истории о вещах, которые случались, когда он был в колледже».

«Но это не то, чего вы хотите». Уилсон нахмурил брови и посмотрел на неё с улыбающейся фамильярностью, которая возникла так быстро. «То, чего вы хотите, — это картина его, стоящего там, на другом конце двадцати лет. Вы хотите смотреть вниз сквозь мою память».

Она уронила руки на колени. «Да, да; это именно то, чего я хочу».

В этот момент они услышали, как входная дверь захлопнулась с грохотом, и Уилсон рассмеялся, когда миссис Александер быстро встала. «Вот и он. Прочь перспективу! Ни прошлого, ни будущего для Бартли; только огненное мгновение. Единственное мгновение, которое когда-либо было или будет в мире!»

Дверь из прихожей открылась, голос торопливо позвал «Уинифред?», и большой человек вошёл через гостиную быстрым, тяжёлым шагом, принеся с собой запах сигарного дыма и холодного воздуха с улицы. Когда Александр достиг двери библиотеки, он включил свет и стоял шести футов с лишним в арке, светясь силой и сердечностью и суровыми, белокурыми, приятными чертами лица. Были, конечно, и другие строители мостов в мире, но именно картина Александра всегда была нужна людям из воскресного приложения, потому что он выглядел так, как должен выглядеть укротитель рек. Под его взъерошенными песочными волосами его голова казалась такой же твёрдой и мощной, как катапульта, а его плечи выглядели достаточно сильными сами по себе, чтобы поддержать пролёт любого из его десяти великих мостов, которые резали воздух над столькими же реками.

После обеда Александр повёл Уилсона наверх в свой кабинет. Это была большая комната над библиотекой, выходившая на чёрную реку и ряд белых огней вдоль Кембриджской набережной. Комната была совсем не такой, как можно было бы ожидать от кабинета инженера. Уилсон сразу почувствовал гармонию прекрасных вещей, которые долго жили вместе без навязчивости уродства или перемен. Это было, конечно, не его делом; те тёплые созвучия цвета смешивались и смягчались до того, как он родился. Но чудо было в том, что он не был здесь неуместен, — что всё это, казалось, светилось как неизбежный фон для его силы и стремительности. Он сидел перед огнём, его плечи глубоко в подушках кресла, его мощная голова прямо, его волосы взъерошены над широким лбом. Он сидел тяжело, с сигарой в своей большой, гладкой руке, с румянцем послеобеденного цвета на лице, которое ветер и солнце и подверженность всевозможной погоде оставили светлым и с чистотой кожи.

«Вы отправляетесь в Англию в субботу, Бартли, миссис Александер мне сказала».

«Да, всего на несколько недель. Там встреча британских инженеров, и я делаю ещё один мост в Канаде, знаете ли».

«О, все знают об этом. И это в Канаде вы встретили свою жену, не так ли?»

«Да, в Оллвее. Она гостила у своей двоюродной бабушки там. Весьма замечательная старая леди. Я тогда работал с МакКеллером, старым шотландским инженером, который подобрал меня в Лондоне и взял обратно в Квебек с собой. У него был контракт на Оллвейский мост, но прежде чем он начал работу над ним, он обнаружил, что собирается умереть, и посоветовал комитету передать работу мне. Иначе я никогда бы не получил ничего хорошего так рано. МакКеллер был старым другом миссис Пембертон, тёти Уинифред. Он упомянул меня ей, так что когда я приехал в Оллвей, она попросила меня прийти к ней. Она была замечательной старой леди».

«Как её племянница?» — спросил Уилсон.

Бартли рассмеялся. «Она была очень красива, но не в манере Уинифред. Когда я знал её, она была маленькой и хрупкой, очень розовой и белой, с прекрасной головой и лицом как тонкое старое кружево, как-то, — но, возможно, я всегда думаю об этом, потому что она носила кружевной шарф на волосах. В ней был такой аромат жизни. Она знала Гордона и Ливингстона и Биконсфилда, когда была молодой, — всех. Она была первой женщиной такого рода, которую я когда-либо знал. Вы знаете, как это на Западе, — стариков отодвигают в сторону. Тётя Элеонора очаровала меня, как мало молодых женщин когда-либо делали. Я обычно поднимался с работ, чтобы выпить с ней чаю, и сидел, разговаривая с ней часами. Это было очень стимулирующе, потому что она не терпела глупости».

«Должно быть, тогда ваша удача началась, Бартли», — сказал Уилсон, стряхивая пепел сигары своим длинным пальцем. «Любопытно наблюдать за мальчиками», — продолжал он задумчиво. «Я уверен, что отдал вам должное в отношении способностей. И всё же я всегда чувствовал, что было слабое место, где когда-нибудь напряжение скажется. Даже после того как вы начали взбираться, я стоял в толпе и смотрел на вас с — ну, не с уверенностью. Чем более ослепительным был фасад, который вы представляли, чем выше поднимался ваш фасад, тем больше я ожидал увидеть большую трещину, зигзагом идущую сверху донизу», — он указал её курс в воздухе указательным пальцем, — «затем грохот и облака пыли. Это было любопытно. У меня была такая ясная картина этого. И ещё одна любопытная вещь, Бартли», — Уилсон говорил с обдуманностью и глубже устроился в кресле, — «это то, что я больше этого не чувствую. Я уверен в вас».

Александр рассмеялся. «Вздор! Это не меня вы чувствуете уверенным; это Уинифред. Люди часто делают эту ошибку».

«Нет, я серьёзен, Александр. Вы изменились. Вы решили оставить нескольких птиц в кустах. Раньше вы хотели их всех».

Кресло Александра скрипнуло. «Я всё ещё хочу многих», — сказал он довольно мрачно. «В конце концов, жизнь не предлагает человеку много. Вы работаете как дьявол и думаете, что продвигаетесь, и вдруг обнаруживаете, что только связали себя. Миллион деталей высасывает вас досуха. Ваша жизнь идёт ради вещей, которых вы не хотите, и всё это время вас заживо встраивают в социальную структуру, до которой вам нет никакого дела. Я иногда задаюсь вопросом, каким парнем я был бы, если бы не был таким; я хочу пойти и пожить и его потенциальностями тоже. Я не забыл, что в кустах есть птицы».

Бартли замолчал и сидел, хмурясь в огонь, его плечи выдвинуты вперёд, как будто он собирался прыгнуть на что-то. Уилсон наблюдал за ним, удивляясь. Его старый ученик всегда сначала стимулировал его, а затем сильно утомлял. Машина всегда грохотала в этом человеке, и Уилсон предпочитал компаньонов более созерцательного склада ума. Он не мог не чувствовать, что в Александре всё время происходили неразумные и необоснованные действия; что даже после обеда, когда большинство мужчин достигают приличной безличности, Бартли просто закрыл дверь машинного отделения и вышел на воздух. Сама машина всё ещё грохотала.

Абстракция Бартли и размышления Уилсона были прерваны шорохом у двери, и почти прежде чем они могли встать, миссис Александер стояла у камина. Александр принёс ей стул, но она покачала головой.

«Нет, дорогой, спасибо. Я только пришла посмотреть, удобно ли вам и профессору Уилсону. Я иду вниз в музыкальную комнату».

«Почему бы не позаниматься здесь? Уилсон и я становимся очень скучными. Мы устали от разговоров».

«Да, я вас умоляю, миссис Александер», — начал Уилсон, но не продолжил.

«Ну, конечно, если вы не найдёте меня слишком шумной. Я работаю над «Карнавалом» Шумана, и, хотя я не занимаюсь много часов, я очень методична», — объяснила миссис Александер, направляясь к вертикальному пианино, стоявшему в задней части комнаты, у окон.

Уилсон последовал за ней и, увидев, что она села, опустился в кресло позади неё. Она играла блестяще и с большим музыкальным чувством. Уилсон не мог представить, чтобы она позволила себе делать что-либо плохо, но он был удивлён чистотой её исполнения. Он задавался вопросом, как женщина с таким количеством обязанностей сумела сохранить себя на уровне действительно профессиональном. Это должно занимать много времени, конечно, и Бартли должен занимать много времени. Уилсон размышлял, что он никогда раньше не знал женщины, которая была бы способна в течение сколько-нибудь значительного времени поддерживать как личную, так и интеллектуальную страсть. Сидя позади неё, он наблюдал за ней с озадаченным восхищением, затеняя глаза рукой. В вечернем платье она выглядела даже моложе, чем в уличной одежде, и, при всём её спокойствии и самодостаточности, она казалась ему странно бдительной и вибрирующей, как будто в ней тоже было что-то никогда полностью не находящееся в покое. Он чувствовал, что довольно хорошо знает, чего она требует от людей и чего она требует от жизни, и он задавался вопросом, как она ладит с Бартли. После десяти лет она должна знать его; и как бы к нему ни относились, как бы им ни восхищались, приходилось признать, что он просто не ладил. Он был природной силой, конечно, но сверх этого, чувствовал Уилсон, он не был ничем очень реальным или очень долгим за раз.

Уилсон взглянул в сторону камина, где профиль Бартли всё ещё был окутан сигарным дымом, который поднимался всё медленнее и медленнее. Его плечи были глубоко погружены в подушки, и одна рука висела большая и пассивная над подлокотником кресла. Он накинул фиолетовый бархатный смокинг. Его жена, предположил Уилсон, выбрала его. Она явно очень гордилась его приятной внешностью и его прекрасным цветом лица. Но с ушедшим интересом непосредственного момента лицо инженера выглядело усталым, даже немного измождённым. Три линии на его лбу, прямо над носом, углубились, когда он сидел задумавшись, и его мощная голова тяжело склонилась вперёд. Хотя Александру было всего сорок три, Уилсон думал, что под его энергичным цветом лица он различает тусклую усталость приближающейся старости.

На следующий день, в час когда река начинала краснеть под заходящим солнцем, Уилсон снова оказался лицом к лицу с миссис Александер за чайным столом в библиотеке.

«Ну», — заметил он, когда его попросили отчитаться о себе, «было долгое утро с психологами, обед с Бартли в его клубе, ещё психологи, и вот я здесь. Я ждал этого часа весь день».

Миссис Александер улыбнулась ему через пар от чайника. «И вы помните, где мы остановились вчера?»

«Совершенно. Я собирался показать вам картину. Но я сомневаюсь, что у меня достаточно цвета в себе. Бартли заставляет меня чувствовать себя выцветшей монохромией. Вы не можете добраться до молодого Бартли иначе как с помощью цвета». Уилсон помолчал и обдумал. Внезапно он разразился: «Он не был замечательным студентом, знаете ли, хотя всегда был силён в высшей математике. Его работа на моём собственном факультете была вполне обычной. Именно как мощно оснащённую натуру я находил его интересным. Это самая интересная вещь, которую может найти учитель. В ней есть очарование научного открытия. Мы встречаем другие приятные и милые качества гораздо чаще, чем находим силу».

«И, в конце концов», — сказала миссис Александер, «именно на этом мы все живём. Это то, что несёт нас вперёд».

Уилсон подумал, что она говорит немного тоскливо. «Именно», — согласился он тепло. «Это строит мосты в будущее, по которым пойдут ноги каждого из нас».

«Как мне интересно слышать, что вы так говорите. Мосты в будущее — я часто говорю это себе. Мосты Бартли всегда кажутся мне такими. Вы когда-нибудь видели его первый висячий мост в Канаде, тот, который он делал, когда я впервые его узнала? Я надеюсь, вы увидите его когда-нибудь. Мы поженились, как только он был закончен, и вы будете смеяться, когда я скажу вам, что он всегда имеет для меня скорее свадебный вид. Он над самой дикой рекой, с туманами и облаками, всегда борющимися вокруг него, и он нежен, как паутина, висящая в небе. Это действительно был мост в будущее. Вам стоит только взглянуть на него, чтобы почувствовать, что он означал начало великой карьеры. Но у меня есть его фотография здесь». Она достала портфолио из-за книжного шкафа. «И там, видите, на холме, дом моей тёти».

Уилсон взял фотографию. «Бартли рассказывал мне кое-что о вашей тёте вчера вечером. Она, должно быть, была восхитительной женщиной».

Уинифред рассмеялась. «Мост, видите ли, был как раз у подножия холма, и шум машин сначала очень раздражал её. Но после того как она познакомилась с Бартли, она притворилась, что любит его, и сказала, что это хорошо — напоминать, что в мире что-то происходит. Она любила жизнь, и Бартли приносил много её в дом, когда приходил. Тётя Элеонора была очень светской в откровенной, ранневикторианской манере. Она любила людей действия и не любила молодых людей, которые были осторожны с собой и которые, как она выражалась, всегда подрезали свой фитиль, как будто боялись, что их масло кончится. МакКеллер, первый начальник Бартли, был старым другом моей тёти, и он сказал ей, что Бартли был диким, плохо управляемым юношей, что ей очень понравилось. Я помню, мы сидели одни в сумерках после того, как Бартли был там в первый раз. Я знала, что тётя Элеонора нашла его очень по вкусу, но она ничего не сказала. Вскоре она вышла с усмешкой: «МакКеллер нашёл его сеющим дикий овёс в Лондоне, я полагаю. Надеюсь, он не остановил его слишком рано. Жизнь заигрывает с лихими парнями. Грядущие люди всегда такие. Мы должны пригласить его на обед, моя дорогая». И мы сделали. Она стала гораздо более привязана к Бартли, чем ко мне. Я училась в Вене, и она считала это абсурдным. Она интересовалась армией и политикой, и у неё было большое презрение к музыке и искусству и философии. Она обычно заявляла, что принц-консорт привёз все эти штуки из Германии. Она всегда фыркала, когда Бартли просил меня играть для него. Она считала это новомодным способом устроить матч».

Когда Александр вошёл несколько мгновений спустя, он нашёл Уилсона и свою жену всё ещё рассматривающими фотографию. «О, давайте уберём это с дороги», — сказал он, смеясь. «Уинифред, Томас может принести мой сундук вниз. Я решил поехать в Нью-Йорк завтра вечером и взять быстрый пароход. Я сэкономлю два дня».