Бесплодные усилия любви

Бесплодные усилия любви

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ФЕРДИНАНД, король Наваррский

БИРОН, придворный короля

ЛОНГВИЛЬ, придворный короля

ДЮМЕН, придворный короля

ПРИНЦЕССА ФРАНЦУЗСКАЯ

РОЗАЛИНА, придворная принцессы

МАРИЯ, придворная принцессы

КАТЕРИНА, придворная принцессы

БОЙЕ, придворный принцессы

ДОН АДРИАНО ДЕ АРМАДО, чудаковатый испанец

МОТЫЛЁК, паж Армадо

ЖАКНЕТА, деревенская девушка

КОСТАРД, деревенский простак

ТУПИЦА, констебль

ОЛОФЕРН, школьный учитель

СЭР НАТАНИЭЛЬ, приходской священник

ЛЕСНИЧИЙ

МЕРКАД, гонец из Франции

Вельможи, мавры, стражники и другие лица из свиты короля и принцессы.

Место действия: Наварра.

Действие первое

Сцена первая. Парк короля Наваррского.

Входят Фердинанд, король Наваррский, Бирон, Лонгвиль и Дюмен.

КОРОЛЬ. Пусть слава, за которой все стремятся, Останется на бронзе наших плит И нас украсит в смертный час бесславья. Пускай прожорливое время мчится: Труд нынешней, короткой нашей жизни Стяжает честь, что притупит его серп И вечность нам оставит в наследство. Итак, отважные победители, — Ведь вы вступили в бой со страстью в сердце И с целым войском всех земных желаний, — Наш новый указ останется в силе. Наварра станет чудом всей земли; Наш двор — учёной маленькой обителью, Где в тишине постигнут жизнь и знанье. Вы трое — Бирон, Дюмен и Лонгвиль — Поклялись жить со мной три года кряду, Учиться сообща и блюсти устав, Записанный вот здесь, на этом листе. Вы поклялись; теперь поставьте подпись: Пусть собственная ваша же рука Лишит вас чести, если хоть один Из этих пунктов будет вами нарушен. Коль клятву дали — подпишите и сдержите.

ЛОНГВИЛЬ. Решил. Поститься три года можно. Пусть тело чахнет, лишь бы ум пировал. Чем полнее живот, тем мысль беднее; Бока жиреют — разум всё худеет.

Подписывает.

ДЮМЕН. Мой добрый государь, Дюмен смирил Свою любовь к земным усладам грубым. Пускай они достанутся рабам Грубейшей стороны земного мира. Для пышности, богатства и любви Я умер — и живу философией.

Подписывает.

БИРОН. Мне остаётся повторить за ними. Я вам уже поклялся, государь, Здесь жить и заниматься три года. Но есть и прочие суровые статьи: Три года вовсе женщин не видать — Надеюсь, в листе об этом ни слова; Раз в неделю вовсе не есть, А в прочие дни есть только раз — Надеюсь, в листе об этом ни слова; Ночами спать всего лишь три часа, А днём ни разу глаз не сомкнуть, Хоть я не видел прежде зла в том, Чтоб спать всю ночь и полдня захватить, — Надеюсь, в листе об этом ни слова. Бесплодные труды! Поди сдержи: Не видься с дамами, учись, постись, не спи.

КОРОЛЬ. Ты клялся от всего этого отречься.

БИРОН. Нет, государь, позвольте возразить. Я клялся лишь учиться вместе с вами И три года прожить при вашем дворе.

ЛОНГВИЛЬ. Ты в этом клялся, Бирон, и во всём другом.

БИРОН. Ей-ей, тогда я поклялся в шутку. К чему ведёт ученье? Объясните.

КОРОЛЬ. Узнать то, что иначе нам неизвестно.

БИРОН. То, что от здравого ума сокрыто?

КОРОЛЬ. Да. В этом и награда, словно свыше.

БИРОН. Тогда и я готов поклясться в том, Что буду знать запретное для нас: Узнать, где можно славно пообедать, Когда пиры мне строжайше запрещены; Иль где найти красавицу по сердцу, Коль дам от глаз моих велят укрыть; Иль, дав почти невыполнимую клятву, Искать, как обойти её, оставшись верным слову. Коль в этом плод учёбы — я учусь: Узнаю то, чего пока не знаю. Вот в этом поклясться я не откажусь.

КОРОЛЬ. Твои уловки лишь мешают делу И ум ведут за суетным весельем.

БИРОН. Все радости пусты; но всех пустей Та, что сулит лишь новую боль в ответ. Сидеть над книгой, мучая свой взгляд, Ища в ней свет, пока сама же правда Тебе глаза обманным светом слепит: За светом гонишься — и меркнет свет. Пока во тьме ты ищешь свет истины, Твой собственный погаснет от усердья. Учись приятней радовать свой взор: Взгляни в глаза, что краше глаз твоих. Пускай их блеск ослепит на мгновенье — Они же свет вернут тебе своим лучом. Ученье схоже с солнцем в вышине: Кто смеет в нём копаться дерзким взглядом? А книжный труженик добыл немного — Лишь жалкий вес чужой учёной речи. Земные крёстные небесных светил, Дающие названья каждой звезде, Не больше пользы видят от их сиянья, Чем путник, что не знает звёзд по имени. Знать слишком много — знать лишь громкое имя; Дать имя может всякий, кто зовётся крёстным.

КОРОЛЬ. Вот начитался — и чтенье отвергает.

ДЮМЕН. Во всём преуспел — и успеху мешает.

ЛОНГВИЛЬ. Полоть полез, а сорняк оставляет.

БИРОН. Весной и молодой гусь пару выбирает.

ДЮМЕН. При чём здесь гуси?

БИРОН. Пришлись ко времени и к месту.

ДЮМЕН. А к рассуждению?

БИРОН. Зато к созвучью.

ЛОНГВИЛЬ. Бирон — как завистливый весенний мороз: Щипнёт едва взошедший первый цвет.

БИРОН. Пусть так. Но чем же хвастать лету, Пока у птиц для песни повода нет? Зачем мне радоваться плоду до срока? На Рождество я не желаю розы, Как в мае — снега среди новых красок; Мне мило то, что вырастает вовремя. А вам учиться нынче поздновато: Зачем через дом лезть, чтоб открыть калитку?

КОРОЛЬ. Что ж, стой в стороне. Ступай домой, Бирон. Прощай.

БИРОН. Нет, государь: я клялся быть с вами. Пусть в защиту невежества я сказал Побольше, чем вы — в защиту светлого знанья, Но клятву всё же твёрдо я сдержу И день за днём три года отслужу. Дайте листок: прочту его сперва И подпишусь под строжайшей статьёй.

КОРОЛЬ. Уступив, ты себя избавил от позора.

БИРОН. Читает. Статья: ни одна женщина не смеет приближаться ко двору ближе чем на милю. Это уже объявили?

ЛОНГВИЛЬ. Четыре дня назад.

БИРОН. Поглядим, что ей грозит. Читает. Под страхом лишиться языка. Кто придумал такую кару?

ЛОНГВИЛЬ. Я, конечно.

БИРОН. Любезный лорд, зачем?

ЛОНГВИЛЬ. Чтоб напугать их и держать подальше.

БИРОН. Опасный для учтивости закон. Читает. Статья: если в течение трёх лет кто-либо будет замечен за беседой с женщиной, он подвергнется такому публичному позору, какой только сумеет придумать весь двор. Вам самому, мой государь, придётся Нарушить эту статью: ведь к вам Прибудет дочь французского короля С посольством — кроткая, полна величья. Она потребует вернуть Аквитанию Отцу, больному старику, прикованному к постели. Иль ваша статья написана напрасно, Иль зря сюда приедет дивная принцесса.

КОРОЛЬ. Что скажете, друзья? Мы это позабыли.

БИРОН. Вот так ученье вечно бьёт мимо цели: За тем, чего желает, устремляясь, Оно забывает сделать то, что должно; А завладев желанным наконец, Берёт, как город огнём: взяло — и потеряло.

КОРОЛЬ. Нам этот указ придётся обойти: Она должна остаться здесь — нужда.

БИРОН. Нужда нас клятву вынудит забыть За три года три тысячи раз; Со страстью каждому дано на свете жить, Её смирит лишь милость, не приказ. Коль клятву преступлю, скажу в ответ: «Нужда велела». Вот и весь секрет. Под сводом правил имя я впишу; Кто в малом их нарушит хоть однажды, Тот обречён навек нести позор. Соблазны мне знакомы, как и каждому; И хоть я спорю ныне горячо, Боюсь, что первым клятву нарушу.

Подписывает.

Но нам хоть краткий отдых разрешён?

КОРОЛЬ. Да. При дворе, как знаете, живёт Испанский странник, щёголь утончённый: Любую новую причуду он найдёт, А в мыслях — монетный двор словечек золочёных. Он в собственную речь влюблён, как в песню, И слушает её, собой пленённый; Он мастер комплиментов: зло с добром Его избрали судьёй в своей распре. Дитя фантазии, по имени Армадо, Пока мы учимся, расскажет нам Высоким слогом, как испанские бойцы В борьбе мирской стяжали славу. Не знаю, господа, по вкусу ль вам Его рассказы; я люблю послушать, как он врёт. Пускай он будет нам певцом придворным.

БИРОН. Армадо — дивный рыцарь наших дней: И мода, и слова у нас от него новей.

ЛОНГВИЛЬ. С Костардом вместе он потешит двор; За ними три года промчатся, как разговор.

Входят констебль Тупица с письмом и Костард.

ТУПИЦА. Который тут герцог собственной персоной?

БИРОН. Вот он, приятель. Что тебе надо?

ТУПИЦА. Я сам его персону представляю: служу констеблем у его милости. Только мне бы увидеть его самого, во плоти и крови.

БИРОН. Вот он.

ТУПИЦА. Синьор Арм… Арм… вам кланяется. Обнаружено злодейство. В письме всё подробнее сказано.

КОСТАРД. Государь, презренное содержимое письма касается меня.

КОРОЛЬ. Письмо от великолепного Армадо.

БИРОН. Как бы ни затянулось дело, уповаю на высокий слог.

ЛОНГВИЛЬ. Высокие надежды на низкое удовольствие. Дай бог нам терпения!

БИРОН. Чтобы слушать или чтобы не смеяться?

ЛОНГВИЛЬ. Чтобы слушать кротко и смеяться умеренно. Или удержаться и от того и от другого.

БИРОН. Что ж, посмотрим, до каких высот его слог поднимет наше веселье.

КОСТАРД. Дело, сударь, касается меня и Жакнеты. А взяли меня с поличным.

БИРОН. С каким именно поличным?

КОСТАРД. В порядке и виде нижеследующем. Видели меня с нею в господском доме, сидели мы на скамье. Потом застали, когда я шёл за нею следом в парк. Вот вам и вид, и порядок, и следование. А порядок такой: мужчине положено говорить с женщиной. Что до вида — в каком-нибудь виде он при этом бывает.

БИРОН. А «следование»?

КОСТАРД. Оно последует вместе с моим наказанием. Да защитит Бог правого!

КОРОЛЬ. Вы станете внимательно слушать письмо?

БИРОН. Как оракула.

КОСТАРД. Вот как прост человек: всё тянется слушать голос плоти.

КОРОЛЬ. Читает. Великий наместник, поверенный небес и единственный властитель Наварры, земной бог моей души и благодетель моего тела…

КОСТАРД. Обо мне пока ни слова.

КОРОЛЬ. Читает. Дело обстоит так…

КОСТАРД. Может, и так. Но если он скажет, что так, то, даже сказав правду, скажет её как-то не так.

КОРОЛЬ. Тихо!

КОСТАРД. Тишь мне по душе, как и всякому, кто драться не смеет.

КОРОЛЬ. Ни слова!

КОСТАРД. О чужих тайнах, прошу вас.

КОРОЛЬ. Читает. Дело обстоит так: осаждённый чернейшей меланхолией, я доверил гнетущую чёрную желчь целительному действию твоего живительного воздуха и, как подобает дворянину, отправился гулять. Когда именно? Около шестого часа: в эту пору скот усерднее всего щиплет траву, птицы охотнее клюют корм, а люди садятся за трапезу, именуемую ужином. Это о времени. Теперь о земле: по какой земле я ступал? Именуется она твоим парком. Далее — о месте: где встретил я то непристойное и донельзя нелепое происшествие, из-за которого моё белоснежное перо источает чёрные чернила, ныне тобою видимые, созерцаемые, обозреваемые или просто зримые? Итак, где именно? К северо-северо-востоку с уклоном к востоку от западного угла твоего сада с затейливыми узорными клумбами. Там увидел я низменного простолюдина, ничтожного пескаря твоих забав…

КОСТАРД. Меня?

КОРОЛЬ. Читает. Сию неграмотную, мало что разумеющую душу…

КОСТАРД. Меня?

КОРОЛЬ. Читает. Сего пустоголового слугу…

КОСТАРД. Опять меня?

КОРОЛЬ. Читает. Которого, если память мне не изменяет, зовут Костард…

КОСТАРД. Ну точно меня!

КОРОЛЬ. Читает. Он сошёлся и пребывал в обществе, вопреки твоему обнародованному указу и целомудренному установлению, с… о, с… но мне мучительно выговорить, с кем именно…

КОСТАРД. С девкой.

КОРОЛЬ. Читает. С дитятей нашей праматери Евы, особью женского пола или, говоря понятнее и приятнее для твоего слуха, с женщиной. Его я, побуждаемый неизменным долгом, послал к тебе принять заслуженную кару через служителя твоей милости, Антония Тупицу, человека доброй славы, достойных манер, осанки и положения.

ТУПИЦА. Это я, с вашего позволения. Антоний Тупица.

КОРОЛЬ. Читает. Что же до Жакнеты — так зовут слабый сосуд, застигнутый мною с означенным простолюдином, — я держу её как сосуд для гнева твоего закона и по первому милостивому твоему знаку представлю на суд. Твой во всех изъявлениях преданного, пылкого до сердечного жара долга, дон Адриано де Армадо.

БИРОН. Письмо не вполне оправдало мои надежды, но лучше я ещё ничего не слышал.

КОРОЛЬ. Да, лучшее из худшего. Ну а ты что скажешь?

КОСТАРД. Государь, сознаюсь: был с девкой.

КОРОЛЬ. Ты слышал объявленный указ?

КОСТАРД. Слышал, признаюсь. А вот вслушался не очень.

КОРОЛЬ. Было объявлено: кого застанут с девкой, тому год тюрьмы.

КОСТАРД. Меня с девкой не заставали, государь. Меня застали с девушкой.

КОРОЛЬ. Хорошо. В указе сказано и «девушка».

КОСТАРД. Так она и не девушка, государь. Она девственница.

КОРОЛЬ. В указе есть и «девственница».

КОСТАРД. Если так, отрицаю, что она девственница. Застали меня со служанкой.

КОРОЛЬ. Эта служанка тебе не послужит.

КОСТАРД. А мне она уже послужила, государь.

КОРОЛЬ. Тогда слушай приговор: неделю будешь поститься на отрубях и воде.

КОСТАРД. Я бы лучше целый месяц молился, питаясь бараниной и кашей.

КОРОЛЬ. А дон Армадо будет сторожить тебя. Бирон, проследи, чтоб он попал к нему. Пойдёмте, господа, исполнять всё то, В чём каждый другу твёрдо поклялся.

Король, Лонгвиль и Дюмен уходят.

БИРОН. Готов держать пари — голова против шляпы: Над клятвами и правилами скоро посмеются. Эй, ты, идём.

КОСТАРД. За правду страдаю, сударь: правда ведь, что меня застали с Жакнетой, а Жакнета — честная девушка. Так здравствуй, горькая чаша благополучия! Может, беда однажды снова улыбнётся. А до тех пор сиди смирно, печаль.

Уходят.

Сцена вторая. Парк

Входят Армадо и его паж Мотылёк.

АРМАДО. Мальчик, о чём свидетельствует то, что человек возвышенного духа впадает в меланхолию?

МОТЫЛЁК. Верный признак, сударь, что вид у него будет печальный.

АРМАДО. Но печаль и меланхолия — одно и то же, милый отрок.

МОТЫЛЁК. Нет, нет, сударь, клянусь богом, нет.

АРМАДО. Как же ты различишь печаль и меланхолию, нежный юнец?

МОТЫЛЁК. На простом примере покажу, как они действуют, крепкий синьор.

АРМАДО. Почему «крепкий синьор»? Почему «крепкий синьор»?

МОТЫЛЁК. Почему «нежный юнец»? Почему «нежный юнец»?

АРМАДО. Я назвал тебя нежным юнцом, ибо сей подобающий эпитет пристал к твоим юным годам, которые мы вправе назвать нежными.

МОТЫЛЁК. А я назову вас чёрствым сеньором: сей подобающий титул пристал к вашим старым годам, которые мы вправе назвать чёрствыми.

АРМАДО. Мило и метко.

МОТЫЛЁК. Что вы имеете в виду, сударь? Я мил, а слова мои метки? Или я меток, а слова мои милы?

АРМАДО. Ты мил, потому что мал.

МОТЫЛЁК. Мал — значит, мало мил. А чем же я меток?

АРМАДО. Тем, что быстро отвечаешь.

МОТЫЛЁК. Вы меня хвалите, хозяин?

АРМАДО. Хвалю по заслугам.

МОТЫЛЁК. Такой похвалой я и угря награжу.

АРМАДО. Скажешь, что угорь находчив?

МОТЫЛЁК. Скажу, что он проворен.

АРМАДО. Я говорю, что ты быстр на ответы. Ты мне кровь горячишь.

МОТЫЛЁК. Вот я и получил ответ, сударь.

АРМАДО. Не люблю, когда мне перечат.

МОТЫЛЁК. В сторону. Говорит наоборот: монеты с крестом его не любят.

АРМАДО. Я обещал три года учиться вместе с герцогом.

МОТЫЛЁК. Вы управитесь за час, сударь.

АРМАДО. Невозможно.

МОТЫЛЁК. Сколько будет, если назвать единицу три раза?

АРМАДО. Счёт мне даётся плохо. Это занятие трактирщика.

МОТЫЛЁК. Но вы же дворянин и игрок, сударь.

АРМАДО. Признаю и то и другое. Оба качества украшают совершенного человека.

МОТЫЛЁК. Тогда вы наверняка знаете, сколько вместе дают двойка и единица на игральных костях.

АРМАДО. На один больше двух.

МОТЫЛЁК. Что простонародье зовёт тройкой.

АРМАДО. Верно.

МОТЫЛЁК. Так что же здесь учить, сударь? Вы усвоили «три», не успев и трёх раз моргнуть. А как легко прибавить к «трём» слово «года» и выучить три года в два слова — вам и танцующий конь расскажет.

АРМАДО. Какая изящная фигура речи!

МОТЫЛЁК. В сторону. И доказывает, что вы — ноль.

АРМАДО. Признаюсь же: я влюблён. И как недостойно солдата влюбляться, так недостойна и девица, в которую я влюблён. Если бы, обнажив шпагу против любовного наваждения, я избавился от этой порочной мысли, я взял бы желание в плен и отдал на выкуп любому французскому придворному за поклон нового образца. Вздыхать мне презренно; я, кажется, мог бы переклясть самого Купидона. Утешь меня, мальчик. Кто из великих мужей бывал влюблён?

МОТЫЛЁК. Геракл, хозяин.

АРМАДО. Сладчайший Геракл! Дай мне ещё примеров, милый мальчик, назови других. И пусть, дитя моё, это будут мужи доброй славы и достойного поведения.

МОТЫЛЁК. Самсон, хозяин. Он умел достойно себя держать и немало на себе носить: городские ворота утащил на спине, точно носильщик. И был влюблён.

АРМАДО. О крепко сложенный Самсон, о Самсон с могучими суставами! Я настолько же превосхожу тебя в искусстве шпаги, насколько ты превосходил меня в ношении ворот. Я тоже влюблён. Кого же любил Самсон, милый мой Мотылёк?

МОТЫЛЁК. Женщину, хозяин.

АРМАДО. Какого она была цвета лица?

МОТЫЛЁК. Всех четырёх сразу. Или трёх. Или двух. Или одного из четырёх.

АРМАДО. Скажи точно, какого цвета.

МОТЫЛЁК. Зелёного, как морская вода, сударь.

АРМАДО. Разве зелёный входит в число четырёх цветов лица?

МОТЫЛЁК. Входит, как я читал, сударь. И даже лучший из них.

АРМАДО. Зелёный и впрямь цвет влюблённых. Но если любимая Самсона была зелёной, не вижу, за что её любить. Верно, она пленила его умом.

МОТЫЛЁК. Так и было, сударь: ум у неё тоже был зелёный — ещё не дозрел.

АРМАДО. Моя возлюбленная безупречно бела и румяна.

МОТЫЛЁК. Самые запятнанные помыслы, хозяин, скрываются под этими цветами.

АРМАДО. Поясни, поясни, образованное дитя.

МОТЫЛЁК. Да помогут мне отцовский ум и материнский язык!

АРМАДО. Как мило и трогательно взывает о помощи это дитя!

МОТЫЛЁК. Коль белизна с румянцем в ней, Вины не разглядеть: Румянец вспыхнет всё сильней, А страх велит бледнеть. Пусть испугалась иль грешна — Лицо не даст ответ: Ей с детства эта смесь дана — Румянец, бледный цвет. Опасные стихи, хозяин: они ставят под сомнение доводы о белизне и румянце.

АРМАДО. Не было ли, мальчик, баллады о короле и нищенке?

МОТЫЛЁК. Века три назад мир был повинен в такой балладе. Но нынче её, кажется, не сыскать; а если и сыщешь, ни слова, ни напев никуда не годятся.

АРМАДО. Пусть балладу сочинят заново: тогда я смогу оправдать своё отступление столь великим примером. Мальчик, я люблю ту деревенскую девушку, которую застал в парке с разумным деревенщиной Костардом. Она заслуживает многого.

МОТЫЛЁК. В сторону. Плетей. И всё же она лучше годится для любви, чем мой хозяин.

АРМАДО. Спой, мальчик. Любовь отягощает мою душу.

МОТЫЛЁК. Вот уж чудо: полюбили легкомысленную девицу, а душа потяжелела.

АРМАДО. Я сказал: пой.

МОТЫЛЁК. Подождите, пока эти люди пройдут.

Входят шут Костард, стражник Тупица и девушка Жакнета.

ТУПИЦА. Сударь, герцог велел держать Костарда под надёжным присмотром. Никаких ему удовольствий и никаких иных наказаний: пусть постится три дня в неделю. А эту девицу я должен оставить в парке. Её определили в доярки. Прощайте.

АРМАДО. Румянец выдаёт меня. Девица!

ЖАКНЕТА. Мужчина!

АРМАДО. Я навещу тебя в сторожке.

ЖАКНЕТА. Она тут неподалёку.

АРМАДО. Мне известно её местоположение.

ЖАКНЕТА. Боже, какой вы учёный!

АРМАДО. Я поведаю тебе чудеса.

ЖАКНЕТА. С таким лицом?

АРМАДО. Я люблю тебя.

ЖАКНЕТА. Я уже слышала, как вы это говорили.

АРМАДО. А теперь прощай.

ЖАКНЕТА. И вам доброй погоды вслед!

ТУПИЦА. Идём, Жакнета.

Тупица и Жакнета уходят.

АРМАДО. Негодяй, прежде чем получить прощение, ты будешь поститься за свои проступки.

КОСТАРД. Надеюсь, сударь, к началу поста я успею как следует наесться.

АРМАДО. Тебя ждёт тяжёлое наказание.

КОСТАРД. Тогда я вам больше обязан, чем ваши слуги: им вы платите куда легче.

АРМАДО. Уведите негодяя. Заприте его.

МОТЫЛЁК. Пошёл, преступный раб!

КОСТАРД. Не запирайте меня, сударь. Я и на воле попощусь.

МОТЫЛЁК. Нет, сударь: так у тебя выйдет то пост, то вольница. Пойдёшь в тюрьму.

КОСТАРД. Что ж, если мне ещё доведётся увидеть те весёлые дни разорения, какие я уже видел, кое-кто кое-что увидит.

МОТЫЛЁК. Что же он увидит?

КОСТАРД. Да то, на что посмотрит, господин Мотылёк. Узнику не пристало быть слишком молчаливым на словах, поэтому я ничего не скажу. Слава богу, терпения у меня не больше, чем у всякого другого, а потому я могу и помолчать.

Мотылёк и Костард уходят.

АРМАДО. Я люблю даже землю, по которой ступает её башмак, ведомый её стопой. Земля низка, башмак ещё ниже, а стопа — ниже всего, и всё же они мне дороги. Если я полюблю, то нарушу клятву; это веское доказательство моей неверности. Но разве может быть верной любовь, начатая с неверности? Любовь — домашний бес, любовь — дьявол. Нет ангела злее Любви. И всё же она соблазнила Самсона, хотя тот был на редкость силён; совратила Соломона, хотя тот был весьма умён. Тупая стрела Купидона оказалась сильнее палицы Геракла, а уж испанской шпаге против неё и подавно не устоять. Ни первая, ни вторая причина для поединка мне не помогут; на выпад пассадо Купидону плевать, до правил поединка ему дела нет. Назвать его мальчишкой — бесчестье для него, а покорять мужей — его слава. Прощай, доблесть! Ржавей, шпага! Умолкни, барабан: твой повелитель влюблён. Да, он любит. Приди мне на помощь, какой-нибудь бог внезапных рифм: я наверняка примусь сочинять сонеты. Изобретай, ум; пиши, перо: мне нужны целые тома большого формата.

Уходит.

Действие второе

Сцена первая. Парк короля Наваррского. Вдали павильон и шатры.

Входят принцесса Французская, её придворные дамы Розалина, Мария и Катерина, а также Бойе и ещё двое придворных.

БОЙЕ. Принцесса, дух к беседе призовите. Подумайте, кто шлёт вас, к кому и с чем. Вас, чью высоко ценят в целом мире, Послали говорить с наследником Всех совершенств, доступных человеку, — С несравненным государем Наварры. И спор идёт об Аквитании — приданом, Какого королева вправе ждать. Так будьте же щедры своей красою, Как щедро одарила вас природа: Весь остальной мир ею обделила, А всё, что берегла, отдала вам.

ПРИНЦЕССА. Мой добрый Бойе, скромной красоте Не нужен пышный наряд ваших хвал. Цену красе даёт сужденье глаза, А не зазывный голос продавца. Мне ваша похвала не так уж лестна, Как вам приятно умным показаться, Хваля мой ум и тратя свой при этом. Но вот заданье вам, любитель заданий. Вы знаете: молва повсюду трубит, Что король Наварры дал такой обет: Пока три года не пройдут в трудах учёных, К его безмолвному двору не подойдёт Ни женщина. И потому разумно До входа в эти запретные ворота Спросить, чего желает сам король. Мы ценим вас и потому избрали Посланником, умеющим склонять. Скажите: дочь французского короля По важному, не терпящему срока делу Просит беседы с ним лицом к лицу. Ступайте. Мы же здесь его решенья Смиренно будем ждать, как просители.

БОЙЕ. Мне честь дана, и я исполню дело.

ПРИНЦЕССА. Охотно служит гордость. Вы — не исключенье.

Бойе уходит.

Скажите, милые друзья, кто дал обет Вместе с добродетельным владыкой?

ПРИДВОРНЫЙ. Один из них — лорд Лонгвиль.

ПРИНЦЕССА. Вы с ним знакомы?

МАРИЯ. Знакома, государыня. На свадьбе Лорда Перигорта с красавицей, Наследницей Жака Фальконбриджа, Что праздновали в Нормандии, я видела Лонгвиля. В нём редкие достоинства: В науках сведущ, доблестен в бою. За что ни примется — всё делает достойно. Но есть пятно на блеске этих качеств, Коль добродетель можно запятнать: Остёр его язык, упряма воля. Ум может ранить, воля же велит Не щадить тех, кто попадётся под удар.

ПРИНЦЕССА. Насмешник, стало быть. Я угадала?

МАРИЯ. Так говорят те, кто его узнал.

ПРИНЦЕССА. Остроты вянут, чуть лишь расцветут. А кто ещё?

КАТЕРИНА. Есть юный Дюмен, одарённый юноша, Которого за добродетель любят Все, кто способен добродетель чтить. Он мог бы много зла свершить, не зная зла: Есть ум, чтоб злу придать обличье блага, И вид, чтоб нравиться совсем без ума. Я видела его у герцога Алансонского. Но слишком мало я тогда узнала, Чтоб передать, как многого он стоит.

РОЗАЛИНА. И был тогда при нём ещё один Из этих будущих учёных, если верен Дошедший слух. Его зовут Бирон. За целый час беседы я не знала Мужчины веселей и благородней В своём веселье. Глаз его даёт Уму повод для шутки: что заметит Один, другой тотчас обращает В забаву. А язык, толкуя выдумку, Так ловко, так приветливо её подаст, Что старики сбегают от своих забот Послушать, а молодые зачарованы: Так сладко и свободно льётся речь.