Орден Разбитого глаза

Похоже, он все же недостаточно ясно соображал: к тому времени, когда коробка оказалась полна, остатков солнечного тепла уже не хватало на то, чтобы извлечь под-красный. Кип понял, что разжигать огонь придется вручную.

У него ушло полчаса на то, чтобы в сгущающихся сумерках отыскать камень, похожий на кремень. Он принялся стучать двумя камнями друг о друга. Прошло еще полчаса – искры не было. Ему хотелось заорать.

Поддернув штаны, Кип сел и потер ладонями лицо. Подтянул пояс и обнаружил, что застегивает его на последнюю дырку. Еще шесть месяцев назад он застегивал этот ремень на последнюю дырку с другой стороны – и молился, чтобы не растолстеть еще больше, потому что не знал, откуда взять деньги или кожу на новый пояс. Всю остальную одежду ему выдали в Хромерии, но выбрасывать пояс ему показалось неоправданным расточительством, тем более что этот пояс дала ему мать во время одного из своих редких трезвых моментов. Кип стащил с себя ремень. У одного из кремней имелся острый кончик, которым можно было провертеть новую дыру.

Он еще раз посмотрел на пряжку… металлическую пряжку. «Если бы ты собрался выбить из себя дурь, тебе бы пришлось работать кулаками до Солнцедня!»

Кип чиркнул пряжкой о найденный им кремень и – чудо из чудес! – тут же высек искру. «Огненный студень» вспыхнул мгновенно. Пламя было ровным и теплым. Кип сел, глядя на разгорающиеся звезды, и подтянул к себе бурдюк с водой.

«Может быть, пара глотков хоть немного утолит голод…»

Зеленый люксиновый бурдюк не имел отверстий. Кип не догадался их добавить, когда его чертил. Если бы сейчас было светло, он мог бы извлечь еще зеленого и попросту вскрыть запечатанный люксин, а затем запечатать его обратно. Но нет, теперь ему придется обращаться с бурдюком как с обычным физическим объектом.

Ему хотелось заплакать. Или заорать. Или закатить истерику. Вместо этого Кип взялся за работу и в конце концов проковырял дырку в бурдюке острым кремнем. Подняв бурдюк над головой, он хлебал теплую струю, пока не напился.

Пламя в светильнике захлопало и заметалось: «огненный студень» прогорел ниже уровня отверстия. Без фитиля, который подтягивал бы топливо к воздуху, огонь быстро иссяк и в конце концов угас. Кип посмотрел на светильник как на предателя. Конечно, он мог просто его разбить – стенки коробки не были слишком толстыми, – но тогда весь «студень» выгорел бы за какие-нибудь полчаса. «Если бы у меня были цветные очки, можно было бы из света этого пламени…»

Но очков не было: они остались на корабле. Кип не надел портупею с цветными линзами в ту ночь, когда Гэвин едва не расстался с жизнью.

«Он подставил под кинжал свою грудь вместо моей…»

Кип всегда полагал, что Гэвин относится к нему просто с сочувствием и приязнью, примерно так, как можно относиться к хорошо воспитанному домашнему питомцу. Конечно, даже здравомыслящий человек может пойти на риск ради своей собаки – но только идиот станет умирать за нее, верно? Гэвин Гайл не был идиотом. Он отдавал себе отчет в том, какую ценность представляет для окружающего мира. К тому же все складывалось для него наилучшим образом: он только что женился на Каррис, только что превратил окончательное поражение от руки Цветного Владыки в шаткую, но все же победу…

Кип увидел это в его глазах в тот момент, когда назвал Андросса красным выцветком и напал на него. Гэвин знал! По крайней мере, это он знал о своем отце. Разоблачение не вызвало в нем ни малейшего удивления. То есть он придерживал эту карту в рукаве, чтобы разыграть в нужный момент. А Кип вновь выболтал тайну всему миру – Кип-пустомеля, язык-без-костей, который треплет не подумав, подвергая опасности планы, глубины которых он не в состоянии даже постичь!

Но кроме этого, Гэвин понимал и еще кое-что. Кип увидел это в тот момент, когда они вчетвером молча боролись за два кинжала. Гэвин знал, что у Кипа не хватит рычага, чтобы помешать Андроссу и Гринвуди его пронзить. Чего Кип тогда не увидел (но знал теперь), так это что при том, как были переплетены их руки, единственным направлением, которое не было заблокировано и куда Гэвин мог направить клинок, оставалась его собственная грудь. Он сделал это намеренно! Разумеется, он не кинулся на кинжал специально – он не был самоубийцей. Тем не менее, после того как направление поменялось, Гринвуди с Андроссом продолжали по-прежнему налегать на клинок. Либо они не заметили перемены, либо были уже неспособны остановиться, либо их это не волновало.

«Зачем Гэвину понадобилось меня спасать, если он знал, что ценой будет его собственная жизнь?»

Гэвин отдал за него жизнь. Сам Призма, лучший Призма за много веков, может быть, за все времена! Что это могло значить? Что это говорило о значимости самого Кипа? Эта мысль была слишком велика, эмоции, вздымавшиеся за ней, – чересчур пугающи.

«Я по-прежнему тот потерянный ребенок, которого мать забыла в полном крыс чулане. Я не могу…»

По его щеке скатилась слеза и ударилась о выступающий живот. «Это еще откуда?»

Он вытер слезы грязной лапищей, снова превратившись в медведя.

«И вообще, куда подевался потом этот чертов кинжал? Андросс назвал его Слепящим Ножом… Клинок, который не убил Гэвина, но вырос внутри его тела… И откуда подобная штуковина могла взяться у моей матери?»

Это было лучше. Безопаснее. Интеллектуальнее. Об этом Кип был способен думать… Впрочем, как выяснилось, недолго. Он был измотан. Он не создал для себя никакой подстилки, чтобы спать, никакого одеяла (а можно ли вообще сделать одеяло из люксина?), ничего напоминающего рубашку. Он вообще не позаботился ни о чем, что могло бы сделать его сон более комфортным.

Отломав верхнюю часть синей люксиновой коробки, Кип высек внутрь нее искру.

«Мой отец меня любит. Сам Гэвин Гайл, не кто-либо другой, счел меня достойным спасения».

Люксин с шумом вспыхнул, и Кип почувствовал, как волны тепла отгоняют от него ночной холод. Пламя вскоре должно было прогореть, но Кип утешил себя тем, что к этому моменту будет уже крепко спать.

Он не ошибся. Не успело его голое плечо коснуться песка, как он погрузился в видения о зверях и богах.

Глава 13

Бывший жрец

– Война всегда становится оправданием для чудовищных деяний, – говорит мне Аурия.

Мы взобрались достаточно высоко, чтобы больше не видеть факелы налетчиков. Свет, просачивающийся сквозь туман на мысу, еще слаб, но понемногу разгорается.

– Любой, кто убивает ангарцев, делает Орхоламову работу, – говорю я.

– Дарьян, все люди – его дети, пусть даже непослушные, – возражает Аурия. – То, что ты задумал, запрещено.

Ее темные локоны потускнели и слиплись от крови, лицо, обычно цвета красного дерева, побледнело – я надеюсь, что от плохого освещения, а не от ран. Я уверен в одном: это не страх. Аурия в жизни ничего не боялась.

Мне стоило бы прислушаться к ней по сотне веских причин. Сама Каррис Слепящая Тень, вдова и наследница Люцидония, поставила Аурию выше меня в наших тренировочных занятиях. К тому же она старше меня – старше и умнее.

Зато я сильнее.

– Терпеть не могу ждать, пока рассветет, – говорю я.

У меня при себе пара чудесных очков, созданных Люцидонием собственноручно. С тех пор как его не стало, все начали относиться к ним как к каким-то святым мощам. Впрочем, сделаны они действительно здорово, тут нельзя не согласиться. Абсолютно революционная штука! Не то чтобы до Люцидония никому не приходило в голову расплавить металлическую руду, чтобы сделать из нее цветное стекло; однако температура должна быть достаточно высокой, а руда – лишенной примесей. Люцидонию удалось решить и эту проблему. Он вновь показал себя гением не только в магических, но и во вполне земных вещах. Эта черта в нем бесила – но его линзы действительно изменили мир для всех извлекателей. Великий и могучий Люцидоний – изготовитель линз! Помимо всего прочего…

Да, он изменил наши жизни в тысяче аспектов. Налетел как ураган и повлек нас за собой, словно пожухшую листву. И подобно урагану оставил за собой полнейший хаос.

– Как гордыня является первейшим грехом, так власть есть первое искушение, – повторяю я.

Люцидоний учил этому, однако сам приобрел величайшую власть, больше, чем у языческих прорицателей и жрецов… Жрецов, к которым некогда принадлежал и я.

Я начинаю извлекать.

Прежде я был каптаном в ахдар гассиз гуардьян. Слова Люцидония вызвали перемену в моем сердце, но я до сих пор сомневаюсь, удалось ли им изменить мой разум. Или, может быть, как раз наоборот? Как бы там ни было, его речей оказалось достаточно, чтобы заставить меня отказаться от удобств, положения в обществе, жилища, авторитета… Но вот теперь я смотрю на свой новый дом, на улицы, конечно же, красные от крови моих новых соседей и единственных друзей, и думаю, что, возможно, Орхолам изменил меня недостаточно.

«Все цвета исходят от Орхолама», – говорил Люцидоний, держа над головой призму и проповедуя мир и братские отношения между всеми цветами и странами. Многие сочли это разумным, но, наверное, более прочих – те, кто, подобно мне, мог извлекать не один цвет, а больше. Мои братья-гассизины восхищались мной как зеленым извлекателем, но то, что я извлекаю еще и синий, стало объектом их порицания. Даже несмотря на то, что это давало мне больше возможностей как гуардьяну.

Может быть, ни в чем из этого нет смысла. Может быть, Люцидоний был попросту более прав, чем те, кто приходил до него. Может быть, то, что я собираюсь сделать, – вовсе не грех в глазах Орхолама, странного бога пустынь, живущего в небесах и невидимо обитающего повсюду, вместо того чтобы ходить по земле, как подобает богу. А может быть, и грех. Но ему придется меня простить, поскольку, хоть я больше и не ахдар гассиз гуардьян, я не могу перестать быть гуардьяном. Это то, чем я являюсь, – и если Люцидоний говорил правду, сделал меня таким сам Орхолам.

Я вбираю в себя свет, и моя зеленая джинния оказывается рядом. Ее присутствие для меня знакомо, словно лица моих умерших жен… моих возлюбленных жен, которых вынудили вступить в оргиастическое пламя, чтобы искупить грех и позор моего отступничества.

– Мне тебя не хватало, – шепчет Аэшма, скользя вдоль моей кожи, лаская меня своими касаниями.

Мне ее тоже не хватало. Как же еще! Впрочем, она и сама это знает.

Я ожидал, что она будет злиться, надменничать, наказывая меня за то, что я от нее отвернулся. Но она более осмотрительна. Сперва она запустит в меня свои когти, наказание придет потом. Также она не обращается к моему либидо, некогда столь могучему, а теперь, очевидно, угасшему после того, как Аннайю и Сиану сожгли на костре. Возможно, по моему лицу она видит, что единственное желанное теперь для меня наслаждение – это упоение битвой, красным мщением.

Возможно, она даже продолжает чувствовать меня напрямую, хотя и прошло много времени.

– Надо было сделать тебя следующим Атиратом, – скорбно говорит она, кладя ладонь на мое запястье, и в этом месте сквозь кожу начинает изливаться люксин. – Ты должен был стать богом.

– В твоих глазах демон, – замечает Аурия. – Ты видишь ее как она есть или такой, как она хочет, чтобы ты ее видел?

И я вспоминаю, как Люцидоний повернул ко мне призму в тот момент, когда джинния стояла перед моими глазами, крича мне в уши богохульные слова. Внезапный наплыв других красок показал мне, что видят жрецы других цветов, когда смотрят на нее. В любом из других цветов Аэшма была сущим чудовищем. Ничего удивительного, что другие гассизин кулури воевали с нами, называя демонопоклонниками!

А потом Люцидоний вытащил зеркало, и в его полноспектровом свете я увидел, что даже зеленый был всего лишь непрочной маской.

Аэшма была вовсе не красавицей. В ней не было ничего, кроме болезней и уродства.

Я разбил призму и зеркало вдребезги, кляня чародея Люцидония, который обманул меня, показав мне лживую картину. Но я ошибался. Позднее я проделал то же самое самостоятельно – когда отыскал еще одного джинна, достаточно глупого, чтобы показаться в присутствии их жреца. Призма, которую мы использовали, была самой обычной, и зеркало было сделано из простого серебра и стекла. В конечном счете Две Сотни поняли, что мы можем раскрывать их сущность. Они придумали более искусные отговорки для тех, кого запутывали в свои силки, объясняя, почему не могут больше появляться. Они винили во всем Люцидония, запятнавшего мир своей ложью. Однако на деле они просто не хотели, чтобы их так запросто разоблачили.

Аэшма больше ничего не говорит. Я знаю, что прежде она была в Двух Сотнях одной из первых – едва ли не одной из Девяти. Новая Атират не может родиться только благодаря тому, что один человек победил всех других претендентов – его партнерша-джинния тоже должна победить своих соперниц.

Мое тело окутывается броней. Я оставляю открытыми только точки на суставах. Это не настолько эффективно, как бывало прежде, – броня не настолько подвижна и чувствительна, как было, когда точкой контакта была каждая пора, каждая потовая железа, каждый волосок. Прежде мои доспехи контролировала джинния, видоизменяя их в ответ на опасности, которых я даже не замечал; ее бессмертная воля дополняла мою смертную. Мы с ней были единым целым настолько, что я не смог бы объяснить эту связь даже своим женам.

Я извлекаю синий, глядя поверх оправы зеленых очков на светлеющее небо. Синий для меня безопасен. Я никогда не позволял синему завладеть своей волей. Для меня это всего лишь орудие, пусть даже и способное охлаждать страсть. Моя джинния никогда не позволила бы мне извлекать много синего, она была слишком ревнива. Я бы сказал, что такова ее натура, но теперь мне стало ясно: если она желает победить в своих схватках с другими джиннами, я нужен ей весь целиком. Атират, которая не является полностью зеленой? Абсурд!

«Как гордыня является первейшим грехом, так власть есть первое искушение…» Любопытно, что Люцидоний использовал настоящее время, хотя вроде бы рассказывал историю сотворения мира. Он не сказал: «гордыня была первейшим грехом». То есть, получается, это применимо не только к Первому Свету, но также и к нам. Ловко.

– Дарьян, мое сердце принадлежит тебе, но я не смогу тебя спасти, если ты не позволишь мне помогать, – говорит Аэшма. Ее голос настолько похож на голос моей погибшей Аннайи, что я понимаю: она украла даже это. Вот ловкая девка!

– Дарьян, ты не должен ее слушать, – произносит в земном мире Аурия, но ее голос звучит все слабее. – Ты же знаешь, она лжет.

О да. Это я знаю.

– Докажи, что я могу тебе довериться, – говорю я вслух, надеясь, что Аурия решит, будто я обращаюсь к ней; надеясь, что моя джинния решит, будто я обращаюсь к ней.

Уже совсем рассвело. Я припускаю бегом по направлению к деревне. Какой-нибудь другой цвет мог бы проникнуть туда тайком, надеясь застать налетчиков врасплох, утомленных после долгой ночи разбоя, убийства и чего еще похуже. Но такой способ – не для зеленого! Моя джинния поет боевую песнь, полную гнева и жажды крови, и я понимаю, что она по-прежнему знает меня слишком хорошо.

Красный – не единственный цвет, способный на ярость.

Я извлекаю синий и создаю острые лезвия для шипов-мечей, пробившихся из моих ладоней. Мои ноги закутаны в люксин, защищающий колени, добавляющий пружинистости каждому шагу, вкладывающий силу моей воли в каждое движение, позволяющий мне прыгать дальше любого из смертных и приземляться безопасно, бежать быстрее атакующего медведя-гризли. Я превращаюсь в зверя.

Я уже вижу мертвых: молодая женщина, Луция Мартенус, лежит на боку, ее голова раздавлена, как яйцо, раздутый живот с младенцем внутри пронзен копьями с полдюжины раз. Ее младшая сестра зарублена, ее тело лежит ближе к селению. Видимо, они вдвоем пытались спастись бегством. А вот Руй Карос – лицом вниз, выпавшие из его руки вилы валяются в липкой луже крови. Должно быть, он пытался прикрыть побег Луции. Руй всегда любил эту девушку, хоть и женился вместо нее на городской пьянчужке.

Как правило, ангарские налетчики обращались с жителями Атанова Села как со своим посевом – вырезали всех, кто мог сражаться, у молодых отрубали большой палец правой руки, чтобы они по-прежнему могли работать и плодиться, самых красивых женщин забирали себе в рабыни и наложницы. После этого ангарцы возвращались спустя годы, выждав достаточно, чтобы у населения успело скопиться немного добра, но не настолько, чтобы люди набрали достаточно силы для серьезного отпора. Разумеется, заодно налетчики убивали также всех, кто вызывал у них раздражение. Порой убивали и просто так. Порой калечили людей ради забавы.

Но это… тут что-то другое. Это настоящая резня, бойня. В живых не осталось никого.

Я вижу малыша Гонзало, местного дурачка, сына коновала, – его насадили задним проходом на пику, так что острие вышло из разинутого рта и торчало, указывая в небо.

Из моей глотки вырывается вой. Я поднимаю на ноги весь их треклятый лагерь, и моя Аэшма возвращается и покрывает меня, гнилостная и прекрасная, как изъеденная болезнью потаскуха. Она настолько же омерзительна, как то, что я собираюсь сделать, и моя душа – невеликая цена за месть.

Я становлюсь чудовищем. Я превращаюсь в зверя. Я становлюсь богом.

Мне отмщение, и аз воздам.

Глава 14

Галеры со страшным треском столкнулись. От удара половина рабов попадала назад со скамей. Один завопил: его прикованную к веслу руку вывернуло из сустава. «Шальная кляча», врезавшаяся во вражеский корабль ниже середины борта, зарылась в волны, но потом выправилась, вытащив за собой и вторую галеру, и заскользила вдоль ее борта. Со скрежетом продвигаясь вдоль корпуса судна, она, словно щепки, ломала торчащие в разные стороны весла, вырванные из рук гребцов. Оба корабля дали по фальконетному залпу с главных палуб; затрещали мушкеты, отовсюду слышались вопли ярости, страха и боли.

Схватившись за весло над своей головой, Гэвин поднялся на ноги. Он думал, что на этом его участие в сражении будет закончено, однако у ангарцев дела делались по-другому.

– А ну поднимайтесь! – заорала Стропа.

Из ее плеча торчала щепка толще Гэвинова большого пальца – плечо было проткнуто насквозь, а она даже не замечала. Орхоламова борода, ну и свирепая женщина!

– Все к веслам! Сшибайте…

Ее слова захлебнулись в пушечном реве, дождем посыпались обломки, и бригадирша исчезла в яркой вспышке: неприятельское орудие пробило дыру в палубе. Впрочем, отверстие тут же заволокло густым черным дымом, трюм наполнился удушающим запахом серы, а солнечный свет растворился в дыму.

Гэвина оглушило взрывом; он ощущал только, как двигается весло в его руках. Моргая, задыхаясь, кашляя от горячего дыма, он принялся помогать товарищам, хотя и не сразу сообразил, чем именно они заняты. Раз за разом они высовывали весло из отверстия; Математик направлял движения, Орхолам выполнял основную работу, а Гэвин главным образом мешал.

Сквозь дым, в каких-нибудь пяти шагах от себя, над волнами, он разглядел качающиеся силуэты солдат на другой галере – они пытались развернуть перекосившиеся от столкновения пушки… Заряженные пушки. Направленные прямо на их гребные скамьи. Соратники Гэвина – по крайней мере те, кому уже доводилось бывать в сражении и кто не был ранен, – тычками весел старались помешать матросам разжечь фитили, чтобы накрыть «Шальную клячу» смертоносным залпом.

Гэвин с новой силой взялся за весло, вместе с напарниками ткнув им в лицо какого-то аборнейца, появившееся из дыма. Это был юнга, совсем мальчишка, не старше двенадцати лет. Он рухнул на палубу, заливая ее кровью из разбитого лица и выронив уже зажженный фитиль.

Математик пытался выкрикивать какие-то распоряжения, но под давлением обстановки его усилия выливались лишь в неконтролируемый поток ругательств. Орхолам загораживал обзор, поэтому Гэвин тыкал веслом вслепую, вкладывая в движения все свои угасающие силы и положившись на то, что Орхолам направит удар куда нужно. Довольно часто он чувствовал, что конец весла врезается во что-то более мягкое, чем дерево.

Ветер разогнал облако дыма, и Гэвин разглядел перекинутые между кораблями абордажные сети, по которым моряки перебирались на второе судно. Ему показалось, будто откуда-то донесся смех Пушкаря, наполненный безумием битвы.

Вражеская галера была выше «Клячи», так что Гэвин видел гребцов, которые прятались, скорчившись под скамьями и прикрываясь руками в надежде, что взбиравшиеся на борт пираты их не тронут. Кое-кто действительно проходил мимо. Другие на ходу рубили беззащитных рабов клинками, раскраивая черепа, рассекая шеи, отрубая жилистые, иссохшие от голода руки. Просто потому, что могли. Просто потому, что некоторым людям нравится убивать.

– М-мать, – выговорил Математик.

Гэвин не мог не согласиться.

Когда дым понемногу рассеялся, Гэвин увидел девушку, выбежавшую из одной из кают на втором судне. Она была одета в мужские штаны и камзол, но ее длинные черные волосы развевались по ветру за плечами. Мгновением позже появился преследователь – один из людей Пушкаря. Одной рукой он поддерживал расстегнутые штаны. Должно быть, ей удалось от него вырваться.

Маленькая, полная огня и борьбы, скрывающая в себе больше, чем кажется – она напомнила ему Каррис, когда между ними впервые вспыхнула любовь. Было невыносимо думать, что кто-то…

– Поможем? – спросил Гэвин своих напарников.

Дожидаться ответа не было времени. Девушка как раз миновала их, устремившись к пролому, проделанному их галерой в борту купеческого судна. Гэвин с Математиком налегли на весло, направляемое Орхоламом, и бегущий вприпрыжку пират врезался в него лицом и шлепнулся на палубу, корчась и выплевывая зубы.

Девушка продолжала бежать. Из ниоткуда на ее пути вырос костлявый пират, преграждая ей путь к морю и свободе. Не замедлив бега, не сворачивая, она на полном ходу врезалась в него. Ее инерция пронесла обоих через оставшиеся несколько шагов; оба вывалились в пролом и исчезли из виду.

Гэвин поглядел на Орхолама. Тот вытянул голову, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, но только пожал плечами. Судьба девушки осталась неизвестной.

Схватка длилась еще несколько минут, но от них, очевидно, больше ничего не требовалось. Дрались в основном на соседней галере, так что выбившиеся из сил гребцы «Шальной клячи» могли себе позволить распластаться на скамьях. Кого-то рвало. Гэвин поискал взглядом Стропу. С левой стороны трюма все было залито кровью: пушечное ядро разорвало на куски целую скамью с рабами, прихватив еще одного с другой стороны прохода. В противоположном борту зияла пробоина – там ядро вылетело наружу. Он увидел торчавшую из груды обломков татуированную руку, которая могла принадлежать их бригадирше.

Над разбрызганными ошметками возникла сгорбленная, прихрамывающая фигура Леонуса.

– Боги добры! – воскликнул он и засмеялся: – К некоторым из нас.

Он с трудом наклонился и подобрал что-то с пола. Это был бич Стропы, все еще зажатый в ее оторванной руке. Разогнув мертвые пальцы, Леонус вышвырнул татуированную руку в море.

– Похоже, красавчики, у вас теперь будет новый бригадир. Или кто-нибудь хочет пойти той же дорогой?

Глава 15

Кип притуплял голод цветомагией. Эмоциональное возбуждение от извлечения разнообразных цветов отвлекало его какое-то время, пока солнце взбиралось по небосводу – несколько часов, может быть, день.

Однако голод сильнее люксина. Воля подобна свинцовому ножу. В конце концов тело всегда побеждает.

В течение второго дня, проведенного без пищи, он извлекал только то, что было необходимо. Он исправил свой заплечный мешок, починил сапоги и соорудил экран, чтобы уберечь обожженную солнцем кожу, поняв, что не может придумать, как сделать одежду из люксина.

На третий день ему пришлось уйти с пляжа: впереди оказался скалистый мыс с крутыми утесами. Кип углубился в джунгли. Здесь ему приходилось влезать на кучи переплетенных корней, зигзагом взбираться на склоны, петлять, чтобы выдержать выбранное направление. Все это пожирало часы за часами; он заблудился. Полог листвы загораживал солнце. Ввиду собственной тупости и изнеможения от перегрева ему не удалось достичь многого. Найдя какой-то ручеек, он устало погрузился в него.

* * *

Он проснулся от того, что что-то коснулось его руки. На ней сидела крошечная черно-оранжевая лягушка. В месте контакта с брюшком земноводного кожа горела, как от ожога. Слизь лягушки была ядовитой! Кип дернулся, и лягушка ускакала прочь.

Потом он опустил взгляд. Казалось, будто видение отстает от взгляда, тащась за ним медленным оползнем.

Он был сплошь покрыт пиявками! Десятки пиявок шевелились повсюду на его теле. Голова кружилась.