Океан разбитых надежд (2026 edition: Кукольный дом)

— Мне нужно собраться, — монотонно произношу я.

Когда письмо превращается в маленький неаккуратный комочек, я бросаю его в мусорное ведро.

Я боюсь спугнуть это чувство, словно бабочку, опустившуюся на мою руку.

«Дорогой Люк,

Пишет тебе Кэтрин Лонг.

Когда мама советует мне разложить мысли по полочкам, я всегда смеюсь — потому что невозможно отделить одну мысль от другой, когда они касаются тебя. Этот клубок просто не распутывается! Поэтому я начну с того, что посчитаю нужным. С того, что мне больше всего в тебе нравится.

Мне нравится слушать тебя ещё со времён младших классов. Помню, как ты рассказывал какую-то историю своему соседу по парте, наверное, думая, что никто не обращает на тебя внимания. Но это было не так. Я не могла от тебя оторваться. Ты с таким восторгом описывал всё, что помнил, как будто снова и снова переживал это наяву. Я люблю твой голос, Люк, больше, чем любую музыку…»

Я неуверенно ставлю точку.

— Ну, что там? — Бет наклоняется ко мне.

— Я так не могу. Здесь… слишком шумно, — оправдываюсь я. На самом деле я не могу припомнить, когда в последний раз слышала голос Люка — да и слышала ли вообще? — Можно я закончу дома?

— Хорошо, как скажешь, — соглашается Морис, помедлив. — Но обещай, что передашь его. И помни — это всего лишь игра.

— Завтра же опущу его в почтовый ящик.

— Ты так скоро уезжаешь из Хантингтона? — удивляется Бет. — Мы же совсем не успели повеселиться!

— Мне срочно нужен отдых, — смеюсь я. — Да и у бабушки на работе завал, а этим летом я обещала ей помогать.

— Очень жаль, — Бет опускает голову. — Надеюсь, мы скоро увидимся.

— Я тоже.

— Спасибо, что пришла, — повторяет она. — Прошу тебя, отдохни, ты вся на нервах.

— Нет проблем.

Бет поднимает газировку с пола и громко произносит:

— За нас!

Мы в последний раз смеёмся, провожая учебный год, и, махнув ребятам на прощание, я выхожу на улицу.

Я перешагиваю порог своего дома в половину восьмого, пока мама ещё на работе. Сейчас здесь только я и бешеный стук сердца. Только я и ложь, которую я принесла с собой. Я переодеваюсь в пижаму, смываю макияж, наливаю кружку чая и иду в свою комнату. Положив перед собой лист с ручкой, я сразу же сажусь за письмо.

«Дорогой Люк,

Пишет тебе Кэтрин Лонг.

Чёрт возьми, я не могу больше молчать — так и знай. Я больше не могу отмахиваться от собственных фантазий. Я больше не могу смотреть на тебя и при этом ровно дышать. Я больше не могу себя сдерживать. Твоё молчание заставляет меня говорить. Я хочу разгадать тебя. Я жажду знать, почему ты действуешь на меня подобным образом…»

Хочешь солгать — скажи долю правды, а остальное додумай. Так я и поступаю. В этом мире не осталось ничего святого, раз правду мы теперь выдаём за ложь. Поставив последнюю точку, я отбрасываю исписанный лист в сторону и даю себе обещание, что обязательно закончу позже.

Я осторожно-осторожно делаю несколько глотков зелёного чая, и кипяток обжигает язык. Мята всегда меня успокаивает, напоминая об одном далёком Рождестве. Тогда я была в третьем классе. На зимних каникулах я, как и обычно, осталась в детском доме у бабушки на несколько дней. Всё было украшено сверкающими гирляндами, повсюду шуршала мишура, а подарочные коробки были на каждом шагу. Под Рождество самые добрые люди Йоркшира отправляют туда горы подарков. Обёрточная бумага шелестела так громко, что не все дети услышали тихий перезвон колокольчиков Хью — поварихи лет шестидесяти, которая до сих пор работает в детском доме. Эта милая старушка приглашала нас за праздничный стол, где нас ждал чай с листами мяты, пудинги и бесконечно долгие, но очень интересные истории из её жизни.

Я медленно перемещаюсь в гостиную. Включив телевизор, я начинаю листать канал за каналом, но мне даже посмотреть нечего. В тишине раздаются щелчки пульта. Шестнадцать — очень странный возраст. Интересно, что смотрит Люк? Да и смотрит ли он телевизор вообще?

«Дорогой Люк,

В мире есть только одна вещь загадочнее тебя — это звезды. Ты бороздишь в окутывающей тебя темноте, освещая путь собственным светом, как будто космос вовсе не бесконечный. Как такое возможно?

Девушки — создания с необычайным количеством интересующих их вещей. Наверное, я могу поздравить тебя: ты полностью меня интересуешь. Я разрываюсь на части, когда дело касается выбора, о чём бы мне спросить тебя. В моей голове зреют тысячи вопросов одновременно, представляешь? И, наверное, первым и самым желанным станет твой голос. Бархатный и чистый, быть может, хриплый и срывающийся — мне всё равно. Какой он? Мне бы хотелось, чтобы ты говорил со мной, будь ты в хорошем или плохом настроении. Длинная фраза или одно слово, любой твой вздох, Люк, — мне необходимо слышать тебя рядом. Ты можешь поговорить со мной?..»

Я отчаянно пытаюсь представить его голос, но у меня ничего не выходит. Сколько бы я ни вспоминала, я не могу услышать его в голове так же отчётливо, как голос Мориса или Билли, например. Единственное, в чём я не сомневаюсь, так это в том, что он вовсе не такой уверенный, как у остальных. Только так могут говорить люди, у которых нет друзей. Если они, конечно, не молчат всю жизнь.

Внутри всё сжимается, когда я это осознаю. Каждое написанное слово для меня как лезвием по сердцу — моему и Люка одновременно. И, когда их становится всё больше, я даже представить не могу, какую боль они причинят нам обоим.

«Дорогой Люк,

Твои прикосновения — это чудо. От одной только мысли моя ладонь вспыхивает таким ярким пламенем, что можно было бы осветить целый Хантингтон. А может, оно затмило бы и Нью-Йорк! Наверное, одно твое касание, Люк, способно зажечь меня…»

Глава 2

Хлопающий по спине рюкзак подгоняет меня к остановке, и с каждым шагом ощущение наступающего лета усиливается. Тёплый ветер приносит из булочной запах свежеиспечённого хлеба, перед которым невозможно устоять — я покупаю в дорогу несколько пышных булочек. Даже колокола сегодня бьют по-особенному легко. Перед глазами, словно на фотоплёнке, проносятся детские воспоминания, когда я только начала проводить с бабушкой летние каникулы. Теперь каждый июнь начинается с жужжания молнии на рюкзаке, пробежки до остановки и долгой поездки за город. Как только я выхожу из автобуса, передо мной вырастают высокие ворота детского дома. Раньше здесь располагалась швейная фабрика, из-за чего снаружи корпус, утопающий в зелени, больше напоминает викторианский замок. Сейчас о прошлом этого места напоминают только необычно высокие потолки и пылящиеся на складе швейные машинки. Разросшийся сад ловко скрывает недостатки, появившиеся здесь со временем, так что, если не знать историю бабушкиного приюта, можно подумать, что ремонта не предвидится. Хотя в некоторых местах, конечно, кирпичная кладка давно требует внимания реставраторов. Извилистая тропинка медленно ведёт меня сквозь раскалённый воздух. Чем ближе я подхожу к корпусу, тем отчётливее слышу уже знакомый смех Джейкоба, ворчание Луиса и бесконечные перепалки Лиззи и Зои. Забавно, как всё здесь предсказуемо — как будто история, начатая однажды, никогда не заканчивается. Даже во дворе всё так же стоит бабушкин красный автомобиль, на котором она ездит по Хантингтону на выходных. Эта старенькая, выцветшая, но всё ещё красивая лошадка грохочет как старый утюг.

А вот вторую машину, на фоне которой бабушкин драндулет ощутимо прибавляет в возрасте, я вижу впервые. Из опущенного окна доносятся что-то активно обсуждающие взрослые голоса. Бабушка стоит рядом и слушает их со свойственным ей спокойствием. Воспользовавшись ситуацией, я шмыгаю рукой под молнию и бросаю письмо Люку в почтовый ящик. Сердце подпрыгивает в груди. Уже через секунду бабушка замечает меня, и на её лице появляется тёплая улыбка, от которой мне непроизвольно становится легче. Её крошечных глаз почти не разглядеть за линзами очков, но одно я знаю наверняка — в них никогда не промелькнёт осуждение. Интересно, даже после того, что я сделала?

Я подхожу к автомобилю и громко здороваюсь:

— Добрый день!

Бабушка наклоняется и целует меня в обе щеки.

— Привет, дорогая! Мистер и миссис Кларк, знакомьтесь, это моя внучка, Кэтрин, — она приобнимает меня за плечи и прижимает к себе. — Она помогает мне здесь летом. Кэтрин, знакомься, это мистер и миссис Кларк, они... наши спонсоры.

Хорошие новости, думаю я. Если бабушке удаётся привлекать новых спонсоров, значит, дела должны пойти в гору. В последнее время ей приходилось тянуть детский дом в одиночку, вкладывая семейные накопления в одежду и средства личной гигиены. Выплат от государства катастрофически не хватает на содержание даже небольшого количества детей, не говоря уже о свежем ремонте. За рулём оказывается мужчина средних лет, чей возраст выдают, наверное, только седеющие виски. Женщина рядом с ним — как я понимаю, миссис Кларк — протягивает мне руку через приоткрытое окно:

— Очень приятно, я Сара. А это Лиам... мой муж, — она говорит одновременно с такой нежностью и гордостью, что мне приходится отвести глаза от смущения.

— Здравствуйте, — не менее смущённо отвечает Лиам.

— Вот и славно, — бабушка отпускает меня и поправляет очки. — Кэтрин, поднимайся ко мне в кабинет, я подойду через минутку.

Меня одолевает странное, совсем не характерное чувство смятения, когда я оказываюсь напротив своей комнаты. Как будто в моей голове наконец-то щёлкает переключатель, и я понимаю, что больше не в Хантингтоне. Но одновременно с этим я рада оказаться настолько далеко от города, насколько это только возможно. Собравшись с духом, я толкаю дверь, поднимая вверх хлопья сбившейся пыли. Наверное, сюда не заходили с прошлого лета: с тех пор, как эта комната досталась мне от подросших Лиззи и Зои, здесь никто не живёт. И я догадываюсь, почему: ведь это самая близкая комната к бабушкиному кабинету. Раньше она присматривала за Лиззи и Зои самостоятельно, доверяя нянечкам только купание и приём пищи. Остальное время она проводила с ними, занимаясь по стареньким книгам или играя в игрушки. Здесь до сих пор стоит вторая кровать, застеленная заштопанным одеялом, а на нижней полке шкафа ещё ютятся тряпичные куклы. Поставив сумку на кровать, я широко-широко распахиваю створки, впуская летний воздух в этот богом забытый уголок.

Лето. Бабушка. Детский дом.

Люк.

Перед тем, как отправиться в кабинет, я прислушиваюсь: в коридоре всё так же ни души. Лишь отголоски разговоров долетают откуда-то снизу, и часы под потолком тихо отмеряют секунды. В этом нет ничего общего с суматохой, которая творится дома, в Хантингтоне. Несмотря на то, что за зиму я успела соскучиться по каждому сантиметру этого места, мне совершенно не хочется быть замеченной... сейчас. Нащупав нужный ключ из связки, доверенной мне в прошлом году, я открываю бабушкин кабинет. Кажется, что за много лет он не изменился ни на йоту: массивные шкафы всё так же ломятся от книг, стол завален бумагами, а кожаное кресло, оставшееся здесь со времён швейной фабрики, такое же глубокое и скрипучее, как в детстве. С него отлично видно все фотографии, висящие на стене у входа. Каждый снимок, как в галерее, рассказывает сотни переплетающихся между собой историй. С одной из них на меня таращится ещё маленький Билли с огромной корзиной яблок в руках. Трудно поверить, что это тот же человек, который держит в страхе всю старшую школу в городке неподалёку. Как бы стыдно мне ни было признавать, но вместо невинного ребёнка на фотографии я вижу только его недостатки вроде широкого носа, толстых губ с бесконечным количеством пошлостей, и тяжёлых кулаков. Как ни парадоксально, минусы Билли только играют ему на руку — в частности, тяжёлые кулаки, которым мало кто может противостоять.

Мои пальцы начинают нервно стучать по креслу. Мамина привычка, к своему неудовлетворению замечаю я.

Я плохо помню, когда именно Билли попал в детский дом. Сколько я себя знаю, он всегда был здесь. Его семья была неблагополучной, и, хотя Билли попал в детский дом совсем маленьким, его руки отлично помнили, что такое жестокость. Накопленная боль нашла выход в садизме. Зато я отлично помню, как здесь оказалась Лиззи: родители сдали её, как в ломбард. Я совершенно не горжусь, что читала об этом, когда бабушка случайно оставляла личные дела на столе, но... скажем так, мне было не впервой совать нос куда не следует. Джейкоб, в отличие от Лиззи, попал к нам после аварии. Он утверждал, что не помнит ничего, кроме яркой вспышки и удара, после которого он потерял сознание; но то, как он рассматривает себя в зеркале, говорит об обратном. Я никогда не решалась заговорить с ним об этом, но мне это знакомо. Даже в свои тринадцать он едва дотягивает до моего подбородка, чего нельзя сказать, например, о его лучшем друге, Луисе. Луис старше всех в детском доме, и поэтому — а может, почему-то ещё — предпочитает держаться либо один, либо в компании Билли и Джейкоба. Лин по нему с ума сходит. Если честно, я никогда не понимала, на чём сходится эта тройка, потому что для меня это на столько же разные люди, как... не знаю, Хантингтон, Лондон и Нью-Йорк, например. И вдруг мой взгляд задерживается на фотографии Люка.

Три коротких удара раздаются так неожиданно, что я подпрыгиваю на месте. Я почему-то чувствую себя пойманной с поличным. На секунду мне даже кажется, что за дверью стоит Билли, каким-то образом проследивший за ходом моих мыслей. Внутри всё неприятно сжимается, а на лбу проступает пот. Но это лишь мимолётный страх — или отличная завязка нового криминального романа. Билли было бы достаточно одного удара, чтобы сорвать дверь с петель. И всё же что-то не даёт мне быть полностью уверенной, что по ту сторону кто-то другой. Я встаю на ноги и тихо, почти на носочках подхожу к двери. Нерешительно взявшись за ручку, я зажмуриваюсь и тяну на себя дверь. В тишине раздаётся протяжный скрип.

Когда я открываю глаза, мне кажется, что я сплю: всего в шаге от меня стоит Люк. Он оказывается настолько близко, что я буквально слышу его дыхание. Я поднимаю голову, чтобы всего на секунду посмотреть ему в глаза, и замечаю в них... что-то не то. Растерянность? Удивление? А может, и то, и другое? Мне не хватает смелости заговорить первой, поэтому я торопливо отвожу взгляд.

— А-а-а... Миссис Лонг у себя? — спрашивает он, заглядывая мне за спину.

Я прочищаю горло.

— Вообще-то нет. Но ты можешь подождать в кабинете.

Он вскидывает брови от удивления. Я чувствую важным добавить:

— Бабушка внизу, но она обещала скоро подняться. Спонсоры, — поясняю я, надеясь, что Люк меня правильно понял.

— Понятно, — он поджимает губы. — Тогда я лучше зайду позже, мисс Лонг.

Он разворачивается и уходит раньше, чем я успеваю придумать ответ. Хотя, если честно, мне и ответить нечего. Кажется, что я с трудом могу сказать даже как меня зовут. «Кэтрин», — зачем-то повторяю я про себя, пока не осознаю, как глупо это выглядит со стороны. Похлопав себя по щекам, я выглядываю из кабинета, но Люк словно испарился. Может, мне всё это привиделось?

— Просто Кэтрин, — почти разочарованно говорю я.

— А? — переспрашивает вдруг Люк, и я вздрагиваю от неожиданности. Он возвращается на свет, и я наконец могу увидеть его в полный рост. Интересно, он всегда был таким высоким или успел вытянуться с прошлого лета? Скрипнув половицей, Люк останавливается в метре от меня. — Я почему-то не видел, как вы приехали, — добавляет он.

— Никто не видел, — нервно смеюсь я, открывая дверь шире. Не верится, что я и правда чуть не приняла его за галлюцинацию. — Ты первый.

По иронии судьбы.

— Итак, — продолжаю я, чтобы прервать неловкое молчание. — Что-то случилось?

— Нет, просто... хотел взять что-нибудь почитать.

Проскользнувшая в его голосе неуверенность заставляет меня сомневаться, но я решаю не обращать на это внимания.

— Знаешь, — я бросаю короткий взгляд на связку ключей на столе. — Я думаю, миссис Лонг не будет против, если мы сделаем это без неё. Ищешь что-то конкретное?

Люк задумывается.

— Что-нибудь от Бронте, может.

— Любишь классику? — спрашиваю я, чтобы разрядить обстановку.

— Да, а вы?

— Ну, — я отпираю книжный шкаф и отхожу в сторону, чтобы Люк смог подойти и увидеть содержимое. Вместо этого он мнётся в дверном проёме и как-то странно вытягивает шею. — Классику детектива просто обожаю. Агату Кристи, например.

— Здорово, — отвечает он. Немногословно. — Там есть «Грозовой перевал»?

— Да, — киваю я, подцепив книгу за тканевый корешок. — Что-то ещё?

— Нет.

— Тогда держи, — протягиваю я Люку книгу, нервно улыбаясь.

— Спасибо, мисс Лонг. Передайте миссис Лонг, что я заходил.

— Кэтрин, — поправляю его я, закрывая шкаф.

Просто Кэтрин.

Бабушка поднимается в кабинет всего на минуту, чтобы забрать какие-то бумаги и вернуться к мистеру и миссис Кларк. Я уверяю её, что у нас впереди ещё целое лето, чтобы наговориться, и что сейчас, в преддверии двадцатой годовщины со дня открытия детского дома, каждый спонсор на вес золота. Несмотря на это, бабушка всё равно выглядит грустной: она соскучилась намного больше, чем я предполагала. Когда дверь за ней закрывается, кабинет снова погружается в привычную тишину, нарушаемую лишь тихим гудением настольной лампы. Из приоткрытого окна доносится весёлое журчание Ривер Фосс. Надо же, за зиму я успела отвыкнуть от голоса реки. В Хантингтоне у меня нет времени, чтобы обращать на неё внимание, а здесь… здесь кажется, что она всегда пытается мне что-то сказать. Может, то, что лето наконец наступило и мне пора навестить старого друга? А может, напомнить передать бабушке, что заходил Люк? Какую же книгу я ему отдала?... Мысли разбегаются в разные стороны. Даже в тишине в моей голове творится полный хаос.

Взяв связку ключей, я решаю мигом спуститься во двор. Но, как только я выхожу в коридор, я лицом к лицу сталкиваюсь с Билли. Оттолкнувшись от стены, он оказывается рядом так быстро, что я не успеваю моргнуть. Неужели Люк ему рассказал?... Еле скрывая разочарование, я натягиваю широкую улыбку и расставляю руки, чтобы обняться, как будто только этого и ждала. Окинув меня оценивающим взглядом, Билли бесцеремонно кладёт ладонь на мою талию и притягивает к себе с такой силой, будто старается починить внутри меня сломанный магнит. Но чувство, что мы с одинаковыми полюсами, отчётливо ощущается каждой клеточкой моего тела. Почувствовав моё сопротивление, он прижимает меня настолько крепко, что я едва могу дышать.

— К чему такая секретность? — спрашивает Билли.

— Никакой секретности, — возражаю я. — Я только приехала.

— И даже не сказала привет, — говорит Билли с таким упрёком, как будто это моя обязанность. Тем не менее, я решаю не спорить. И всё же мне интересно, откуда он узнал?... — Надолго останешься?

— Пока не уверена, — я не узнаю собственного голоса.

— Закончила своё портфолио?

— Да, но пока трудно сказать, будут со мной работать или нет. Вероятно, мне придётся возвращаться в Хантингтон... раз или два в неделю, не больше. Мама это просто так не оставит, ты знаешь.

— Понятно, — говорит Билли, но я уверена почти на все сто, что он не понял ни слова. — Не хочешь прогуляться?

— Если честно, я очень вымоталась за последние пару дней, да и вообще устала с дороги, и...

— Стоп, — прерывает он меня. — Ты ходишь по тонкому льду, Кэт.

Я сглатываю и говорю почти шёпотом:

— Я ещё не готова, Билли.

Он поднимает мой подбородок и смотрит прямо в глаза. Мне хочется бежать без оглядки, но страх парализует меня, как десятки обезболивающих.

— А когда ты будешь готова?

— Скоро, — торопливо говорю я. — Скоро, Билли. Обещаю.

Вдалеке раздаётся гром, не предвещающий ничего хорошего.

Глава 3

Ночная гроза поднимала меня почти каждый час, так что выспаться снова не удалось. По крайней мере, так я себе говорю, хотя гром — далеко не главное, что меня беспокоило. Зато когда я открыла окно на рассвете, воздух был таким влажным и вкусным, что мне захотелось немедленно отправиться в сад. Миссис Хью тактично предложила мне крепкого кофе, когда я вошла в кафетерий, и не стала обременять меня работой по кухне, хотя обычно я провожу за ней каждое утро. Хью прекрасно готовит, но аппетит здесь такой, что одной пары рук будет мало. В отличие от меня, Люк выглядит отдохнувшим и полным сил. Вообще-то я никогда не видела его уставшим, хотя он работает не меньше остальных, и виднеющиеся под хлопковой рубашкой жилистые руки тому подтверждение. Его сосредоточенный взгляд скользит к книге вверх-вниз, и кажется, что он ничего вокруг не замечает. Его и самого можно не заметить, если не знать, где он обычно сидит. Солнце приветливо гладит его по лицу, и он, прищурившись, вдруг поднимает на меня карие глаза.

Дружелюбно улыбнувшись — и пригладив растрёпанные волосы, — я спрашиваю:

— Как тебе книга?

— Как и все у Бронте, — отвечает Люк, что бы это ни значило. Что-то таится в его голосе, как в глубине океана. Он и сам неизведанный, как океан. Прочитав замешательство на моём лице, он поясняет: — В смысле, неторопливая, но... сокрушительная, понимаешь?

Я пожимаю плечами и спрашиваю:

— То есть, чем-то похожа на жизнь?

— Точно! — что-то новое, незнакомое вдруг мелькает в его глазах. — Хочешь, дам почитать?

— О... может быть, не знаю. Я никогда не читала ничего подобного, — признаюсь я.

— Никогда не поздно попробовать, — говорит Люк. — Но если ты не хочешь, я не заставляю.

— Вообще-то...

Из коридора доносятся голоса Джейкоба, Луиса и Билли. Бросив взгляд в их сторону и как будто бы всё поняв, Люк снова опускает глаза в книгу.

— Тогда не буду отвлекать.

После завтрака Луис, Джейкоб и Билли отправляются в оранжерею, чтобы разнести ящики с цветами по саду. Зелени вокруг предостаточно, но прошлым летом жара не дала цветам задержаться на клумбах дольше недели. Это был отличный предлог, чтобы не выходить из комнаты, но Билли был настолько настойчивым, что мы на пару заработали солнечный удар. Прихватив панаму с резиновыми перчатками, я принимаюсь рассаживать цветы по заранее приготовленным лункам. Садовник не работает по выходным, а значит, бабушка сама их выкопала для меня. Я чувствую укол стыда: раньше я проводила здесь намного больше времени. До Билли. Но с тех пор, как мы стали парой, всё изменилось. Билли и сам изменился: стал более резким, грубым и властным. Амбиции, за которые он мне понравился, просто спарились, когда мы стали встречаться. Они словно закончились... на мне. Смахнув со лба пот, я поднимаюсь и обвожу взглядом сад: в каждом уголке кипит работа. Билли и Луис возятся с инструментами, Лиззи и Зои дёргают сорняки, ну а Люк... его почему-то нигде не видать. Зато высоко-высоко над деревьями возвышаются вересковые холмы. Именно здесь, окружённая холмами и порослью, я чувствую себя свободной. Из Хантингтона открываются не менее захватывающие виды, но из-за плотного расписания я едва успеваю переставлять ноги, не говоря уже о том, чтобы бывать на природе. Я делаю глубокий вдох, чтобы насладиться запахом лета. Он похож на веселье, скошенную траву и грибной дождь.

Я бы давно осталась тут навсегда, если бы не одно «но».

— Как идёт работа?

Вонзив лопату рядом с фиалками, которые я только что посадила, Билли скрещивает руки и принимается осматривать клумбу с видом эксперта. Он каждое лето пытается проложить мост к моему сердцу, притворяясь, будто между нами никогда не было пропасти. Моя идиллия — моя маленькая жизнь, которую я успела прожить за полчаса в одиночестве — с треском рушится. Я заставляю себя улыбнуться и ответить как можно дружелюбнее:

— Всё замечательно.

— Не хочешь передохнуть?

Я мотаю головой.